романов наклонился ближе, губы коснулись ключицы, затем двинулись выше — к шее. ваня чуть улыбнулся, позволяя этому прикосновению быть, ничего не подозревая. а затем — резкая, обжигающая боль. ваня дёрнулся, тихо зашипел, но прежде чем мог осознать, что произошло, коля уже зализывал ранку, будто спеша исправить содеянное. — блять… — только и выдохнул ваня, не сразу понимая, что это было. клыки? он… укусил?

пущин сидел на кровати, босиком, в широкой футболке, читал статью о философии. брови нахмурились — он всегда так делал, когда был сосредоточен. пушкин замер в дверном проёме. смотрел. он всегда так смотрел. привычка. ваня был прекрасен. растрёпанные волосы, чуть хмурое лицо. глаза уставшие, но такие живые. всё прямо как тогда, когда саша впервые понял, что влюблён. почему так сложно?

ровно секунда, и николай подхватывает его на руки, унося из кухни. ваня тянется к его шее, смыкая зубы на самом чувствительном месте. — у меня завтра съёмки… — почти шёпотом произносит коля, едва заметно вздрагивая. ваня усмехается. — хочешь ещё? — ведёт губами вниз по его шее, оставляя дорожку поцелуев. modern au, где николай — известная модель, а ваня — студент театрального.

губы николая дрогнули — едва заметное движение, то ли тень улыбки, то ли жест разочарования. пальцы его скользнули по щеке бенкендорфа — едва ощутимо сквозь ткань перчатки, но достаточно, чтобы заставить того задержать дыхание. — тогда носи свои золотые кандалы с честью, александр, — голос был мягким, почти задумчивым. — пока смерть не разлучит нас. бенкендорф закрыл глаза. и склонил голову ещё ниже.

— ты слишком привык получать всё сразу. — его голос звучит у самого уха, с лёгкой насмешкой. — может быть, — соглашается романов, приподнимая бровь. — но знаешь, что самое забавное? ваня слегка наклоняет голову, выжидающе. — в конце концов, я всё равно получаю своё. он резко толкает бёдрами вперёд, заставляя ивана на мгновение потерять равновесие. этого хватает, чтобы освободить одну руку.