Истлевшее

Пластик холодный, скользкий — как его мысли. Саске крутил ручку между пальцами, ощущая ее вес, словно это был не пишущий инструмент, а обломок чего-то важного, что он не смог удержать. Кожаное кресло под ним не скрипело, не предавало — оно просто существовало, как и все в этом кабинете. Безупречное, лишенное случайностей. Минимализм здесь был не стилем, а законом. Стены, выкрашенные в матовый серый, не терпели картин; стол, отполированный до зеркального блеска, не допускал ни пылинки. Даже воздух казался отфильтрованным от всего лишнего — только холод, только контроль. Напротив сидел Гаара. Его пальцы лежали на подлокотниках, неподвижные. Лицо — каменное. Но глаза… Глаза горели. Не огнем, а тлением — медленным, неумолимым, как ржавчина, разъедающая сталь. Голод, который нельзя утолить едой. Голод, который пожирает тебя изнутри. Флешка упала на стеклянную поверхность стола с тихим кликом, словно курок, взведенный наполовину. Саске протянул руку — пальцы длинные, лунные. Он не смотрел на Гаару. Его взгляд был прикован к пустоте перед собой, будто там, в ничем не занятом пространстве, таился ответ. Скай работала безупречно. Алгоритмы сканировали, анализировали, выискивали малейшие несоответствия. Камеры следили за каждым движением сотрудников, программы фиксировали каждое нажатие клавиш. Но он упустил одно. Одно крошечное, ничтожное звено. Дистанционные сотрудники. Он сам создал эту систему. Сам позволил ей иметь слепую зону. И теперь его пальцы сжимали флешку так сильно, что пластик трещал под давлением. Самоуверенность — вот что его убивало. Даже он, особенно он, мог стать жертвой собственного совершенства. Среди этих сотрудников он обнаружил её. Она не оставляла следов — ни отпечатков пальцев на клавиатуре, ни случайных взглядов в камеру. Её действия были безупречны, словно отточены годами тренировок в цифровой тишине. Но Скай уловила что-то. Одно крошечное отклонение — пауза на 0,3 секунды дольше обычного, едва заметный сбой в ритме кликов. Алгоритмы, никогда не ошибавшиеся, зашевелились, как гончие, учуявшие кровь. Они вытаскивали улики из кода, выдергивали их, как гильзы из патронника — медленно, методично, без права на ошибку. Гаара сидел с уверенным лицом, но Саске уже знал правду ещё до того, как сам Гаара осознал её. Предатель был вычислен, уволен, стёрт из системы. Всё вернулось в привычные рамки. — Тен Тен, да? — голос Саске был мягким, почти задушевным. — Любопытно, что ты тоже пришёл к такому выводу. Хотя… ты же идеально отрабатываешь любую задачу. Гаара хмыкнул. В уголке его глаза — микроскопическая судорога, почти невидимая, если не знать, куда смотреть. Саске знал. Он ощущал всё: как пальцы сжались в кулаки, как дыхание участилось ровно на полтора такта. — Надеюсь, ты больше не приблизишься к Наруто. — Глаза Гаары не отрывались от него, цвета осколки бутылочного стекла в ране. Саске улыбнулся. Медленно, словно растягивая момент, он наклонился к хрустальному графину. Лёд зазвенел, когда джин заполнил стакан. — Подумал ли ты, Гаара, что Наруто — это не просто «твоё»? — Он вращал бокал в пальцах, наблюдая, как жидкость оставляет на стекле маслянистые следы. — Он сам по себе. Он не подвластен ни тебе, ни мне. Он в поиске чего-то другого, а ты хочешь быть его якорем. Лёд тихо стукнул о хрусталь. — Но ты не сможешь быть им. Он всегда будет ломать то, что ты пытаешься удержать. Только ты не видишь этого. Саске отпил, не сводя с Гаары тёмных глаз — пустых, как космос, готовых поглотить даже солнце. — А я вижу. — Наруто, — продолжил Саске, — Сломанный сосуд, который пытается наполнить себя твоими чувствами, а тебе нужен кто-то, кто сможет восхищаться твоим божественным сиянием. Лёд в стакане Саске хрустнул, будто крошечный костяной осколок. — Любовь звучит красиво, но взаимовыгодная сделка — правдивее. Гаара молчал. Его глаза сузились до щелей — в их тени бушевала буря, готовая разорвать плотину. — Ты ошибаешься, — наконец выдавил он, но голос дрогнул — настолько чуть-чуть, что заметить это мог только Саске. Он сидел, сжавшись, будто весь его организм кричал внутри: Двигайся. Бей. Рви. Но он оставался неподвижным. Саске наблюдал за ним с лёгкой, почти презрительной улыбкой. — Как и ты. Всё, что ты пытаешься построить, обречено на крах. Он стоял в центре кабинета, в центре своего мира, где всё подчинялось его воле. Гаара же воспринимал реальность через призму собственного опыта. Он пытался игнорировать Саске, укрыться за своей каменной маской, за этой вымученной стойкостью. Но маска была треснувшей. — Тогда тебя не должен интересовать такой, как Наруто. — Голос Гаары был ровным, но в нём сквозило что-то острое, отравленное. — Я сомневаюсь, что в тебе есть что-то человеческое, чтобы испытывать какие-то чувства. Наруто был втянут сюда случайно. Ты бы никогда не заметил его в толпе. Молчание. — Так что не делай вид, что знаешь его. Он хотел, чтобы эти слова вонзились в Саске, как нож, проникли в самую глубину. Но Саске не чувствовал боли. Только ничто. Абсолютное. Бездонное. Саске тихо засмеялся — звук был сухим. Гаара в очередной раз недооценил его. — Ты так поверхностен, Гаара. Он подошел к столу, движения плавные, почти гипнотические. Хрусталь звенел, когда он снова наливал джин. Каждый глоток обжигал горло, приглушая яростный импульс разобрать Гаару по кускам здесь и сейчас. — Наруто… — его голос стал тише, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Наруто был единственным, кто не искал подтверждения, кто я. Это, черт возьми, любопытно. Неужели ты этого не понимаешь? Слова повисли в воздухе, как гильотина. Саске видел, как они впиваются в Гаару, как его уверенность трещит, хоть и на мгновение. — Я читаю людей слишком хорошо, Гаара. — уголок его рта дрогнул. — И поверь мне, Наруто думает обо мне. Много. Я точно знаю это. Гаара сжал кулаки. — Наруто как мотылек, — прошипел он. — Его привлекает свет, а не твоя всепоглощающая черная бездна. Саске усмехнулся. — Ты слеп, Гаара. Наруто не мотылек. Он не летит к свету — он бежит от темноты. Он видел, как внутренний дискомфорт подтачивает Гаару изнутри. И тогда Саске нанес последний удар. — Кожа Наруто очень тонкая… холодная, но нежная… — его голос стал низким, почти интимным, в этих словах было что-то уничтожающее. — Когда он прижимался спиной ко мне… когда его пульс отдавался в моих ушах… я чувствовал его жар. Внутренний жар. Пауза. — Я чувствовал, как он живет. Как его сердце бьется. Его глаза сверкали — не триумфом, а чем-то более опасным. — Но тебе никогда не ощутить подобного. Понять, что такое реальная связь. Он улыбнулся. Удовлетворенно. Зная, что только что разрушил последние стены Гаары. Гаара, напряженно выслушав, наконец не выдержал. Его рука метнулась вперед — быстрая, впившаяся в черную, идеально отглаженную рубашку Саске. Ткань хрустнула под пальцами, складки побежали, как трещины. Лицо Гаары исказилось — не просто яростью, а чем-то глубоким, животным, тем, что копилось под слоем самоконтроля. Глаза горели, будто за ними пылал пожар, который вот-вот вырвется наружу. Саске застыл. Не потому что испугался. А потому что это было за гранью. Он ненавидел прикосновения. Особенно, если это Гаара. Особенно — сейчас. Кожа под рубашкой словно горела там, где пальцы впились в ткань. Внутри что-то закипело, поднялось по горлу горьким, металлическим привкусом. Гаара был муравьем, а муравьи не имеют права прикасаться. Мгновение — и всё перевернулось. Саске двинулся быстрее, чем Гаара успел моргнуть. Его ладонь врезалась в шею, пригвоздив Гаару к столу. Стекло треснуло под весом, лед в бокале вздрогнул. Пальцы впились в горло — не просто сдавили, а вошли, как когти, перекрывая воздух, кровь, саму жизнь. Гаара захрипел. В глазах Саске не было ничего. Ни страха. Ни сомнений. Только холод. Абсолютный. И готовность убить. — Попробуешь еще раз — сломаю тебе позвоночник, — голос Саске был тихим, ровным, как гладь озера перед тем, как его разорвет шторм. Он держал. Не просто так. А расчетливо. Каждое давление пальцев дозированное, каждое движение продуманное. Гаара чувствовал, как каждое слово вбивается в череп, как иглы, как гвозди. Саске не дрогнул. Даже мышцы не напряглись — тело каменное, лицо пустое. Для него это было естественно. Как дышать. Он медленно разжал пальцы. Но взгляд не отпустил. Глаза Саске пробивали насквозь — стальные, острые, безжалостные. Он не смотрел. Он видел. Проникал. Раздевал. И эта проникающая пустота заставляла Гаару чувствовать, как его самообладание рвется. Как песок — зернышко за зернышком — осыпается вниз. — И не пытайся контролировать меня. Запрещать приближаться к Наруто? Такому, как ты не положено говорить подобное такому как я. Захочу — заберу его у тебя. Хоть сейчас. Эти слова были простыми, но разрушительными, вынесенный без эмоций, без колебаний. Факт. Как-то, что земля вращается вокруг солнца. — Я уже понял, что это твоя самая сильная слабость, — продолжил Саске, его взгляд буравил Гаару, прожигая слой за слоем, будто его сущность была всего лишь бумагой, которую можно разорвать одним движением. — Аж тошнит. До чего же люди… жалкие, когда дело касается чувств. Слова вонзились в сознание Гаары, оставляя после себя кровавые борозды. Перед глазами поплыло, мир закачался, как будто под ним раскрылась пропасть. Взгляд Саске не отпускал. Он даже не пытался скрыть свое превосходство. Он был чужд всему этому — этим привязанностям, этим слабостям. Мир Саске лежал за гранью человеческих эмоций. И любой, кто пытался сравняться с ним — обречен был проиграть. Саске изучал Гаару с холодным любопытством, будто наблюдал, как насекомое бьется в паутине. Гаара почувствовал, как его кожа под этим взглядом сморщивается, собирается в складки, будто больше не может держать форму. Он не выдержал. Сделал шаг назад. Дыхание ровное, но нервы — натянуты, как тетива перед выстрелом. Саске это видел. Видел. И наслаждался. — Вали. У тебя, кажется, много дел. Гаара забыл дышать — его грудная клетка окаменела. — Смотри, какой я милый, — практически шипит Саске. Улыбка расползлась по его лицу — змеиная, мерзкая, будто он был воплощением всех кошмаров, которые отныне будут преследовать Гаару по ночам. — Шисуи любезно подвез Наруто к твоему дому. — Саске лениво поднял бровь, наблюдая, как тень пробегает по лицу Гаары. — Он, кажется, сейчас пытается взломать твой ноутбук. Пауза. — Для меня. Гаара вздрогнул, будто его ударили током. Внутри него что-то рванулось — ярость, паника, бессилие — все сразу. Он попытался собраться, найти опору, но тщетно. Саске не был просто человеком. Он был чем-то большим — недосягаемым, неприкасаемым, непобедимым. И тогда Гаара сорвался. Он рванул с места, сметая воздух на пути, оставляя за собой вихрь ярости и отчаяния. Саске наблюдал. Спокойно. Без эмоций. Он видел, как Гаара ломается, как его идеальный контроль рассыпается в пепел. Как он стискивает зубы, пытаясь удержать хоть что-то в своем хрупком, разбитом мире. И это было… Восхитительно. Чужая боль. Чужие слезы. Чужой страх. Чужие сломанные души. Саске чувствовал, как его кровь закипает от удовольствия. Как вкус этой победы растекается по его венам, горячий, сладкий, опьяняющий. Он мог это. Всегда. Управлять. Ломать. Уничтожать. Он не мог не улыбнуться, чувствуя, как этот эпизод с Гаарой оседает в его сознании — ещё одна маленькая победа, даже не потребовавшая от него ни капли настоящих усилий. Улыбка не прорвалась на поверхность, осталась где-то в глубине, в том месте, где когда-то жили настоящие эмоции. Он развернулся к компьютеру, но где-то глубоко, в той атрофированной части души, что-то дёрнулось — короткий спазм, будто мертвый нерв вдруг ожил на мгновение. — Скай. Его голос пропел в тишине кабинета — мягкий, почти ласковый. — Где Итачи? Как бы цинично это ни звучало, но Саске нуждался в этом знании. В этой точке опоры. Итачи — его единственное напоминание о том, что где-то ещё есть что-то настоящее. На экране всплыло изображение: Итачи сидит в гостиной, длинные пальцы обхватывают чашку с чаем, пар клубится в воздухе, рисуя призрачные узоры. Рядом — Микото, её губы шевелятся в беззвучном разговоре. Саске знал, о чём они говорят. Всегда о нём. Это знание согрело ему грудь — единственное тепло в этом ледяном теле. Кожаная куртка легла на плечи с привычным шуршанием, пахнущим парфюмом и властью. Последний глоток джина — горит, как воспоминание о чём-то, что когда-то могло быть болью. Теперь это просто… ощущение. — Скай. Я еду домой. Его шаги глухо отдавались в коридорах, сорокаэтажное здание замерло вокруг, почти безжизненное. Стеклянные стены отражали его силуэт — чёрный, резкий, нечеловечески чёткий. Вечерний свет поглощался тёмными стёклами, лишь бледные отблески ламп рисовали серые тени на холодном кафельном полу. Тишина была абсолютной — идеальной, как всё в этом месте. Он привык. Здесь, в этом гигантском здании, построенном с нуля им, Итачи, Шисуи, всей семьёй, у Саске не было равных. И не будет. Здание вздымалось вверх, словно чёрный клинок, вонзённый в брюхо ночного неба — высокое, холодное, беспощадное, как и амбиции самого Саске. Он находился на предпоследнем этаже, где панорамные окна открывали вид на весь город, раскинувшийся внизу мириадами огней, будто раскалённые угли под ногами бога. Но сейчас ему было не до этого. Слишком много пустых лиц было сегодня. Слишком много мелких деталей, царапающих его сознание. Саске был чужд всему, что не имело прямого отношения к его внутреннему миру. Стены этого здания, эти стеклянные клетки офисов — всё это было ничем. Даже если он и потратил кровь и душу на создание этого величия. Всё равно это не приносило ему ни радости, ни удовлетворения. Лифт поглотил его, стальная капсула, стремительно падающая вниз. Он стоял неподвижно, погружённый в свои мысли, отражение в зеркальных стенах лифта — бледное, искажённое, будто призрак, застрявший между мирами. Парковка была пуста. Только он. Только его тень, длинная и рваная, ползущая по бетонному полу. Кожаная куртка, чёрная, как смола, шуршала при каждом движении, наполняя тишину шёпотом складок. Сегодня не было настроения для Tuatara. Сегодня он выбрал мотоцикл. Чёрный зверь стоял посреди парковки, блестя под тусклыми лампами, будто только что вырвался из преисподней. Саске надел шлем — углеродное чудо с встроенными наушниками и микрофоном. Он завёл мотор. Рёв пронзил тишину, отдаваясь в груди вибрацией, знакомой, родной. Сила. Контроль. Свобода. Мотоцикл рванул вперёд, вгрызаясь в ночь. Ветер выл в ушах, хлестал по лицу, вырывая дыхание. Каждый рывок — удар по нервам. Каждый поворот — испытание на грани. Три гудка — и голос в наушниках, тёплый, растянутый, с той самой ухмылкой, которая всегда раздражала и успокаивала одновременно. — Едем домой. Короткая пауза. — Уже соскучился по мне, Саске? Трогательно. — Шисуи хихикнул, звук прошёлся искрами по проводам. — Поужинал? Или опять решил питаться драмой? Их отношения всегда были странными, но в этом было что-то искреннее, чем во всём остальном. Где-то там, впереди — дом, родные люди. Единственные люди, чья боль… …его не развлекала. Шисуи засмеялся в наушниках, но смех растворился в рёве мотора, когда Саске вжал газ до упора. Асфальт под колёсами превратился в раскалённую ленту, фонари — в жёлтые штрихи на чёрном полотне ночи. Ему нравился этот момент — когда скорость стирала все мысли, когда мир сужался до узкой полосы дороги, до вибрации руля в ладонях, до собственного пульса, бьющегося в висках в унисон с двигателем. Свобода. Или её иллюзия. На одном из перекрёстков уже стоял мотоцикл Шисуи — тот лениво крутил шлем в руках и заметив Саске, вскинул руку в небрежном приветствии. — Эй! Кто последний — тот моет посуду после ужина! Саске медленно повернул голову. — Шисуи, я никогда не бываю последним. Они неслись по ночному шоссе, две тени, две мысли, рождённые в сознании одного и того же беспощадного божества. Шоссе было пустое. Глухое, как затаившееся сердце, как пустота между ударами. Ночной воздух шипел в ушах, врывался под кожу, словно чужой крик, застрявший в горле. Мотоциклы рвали ночь пополам, гул моторов вибрировал в костях, вычерчивая на асфальте новые траектории, вызова, вечного спора. Саске выпрямился в седле. Спина — прямая, плечи — расслаблены, каждое движение — расчётливое, точное. Его тело слилось с машиной в единый организм — металл и плоть, инстинкт и скорость. Он чувствовал, как сердце дёрнулось в груди, как мотор под ним жил своей жизнью — злой, тяжёлой, рвущейся на свободу. Шисуи поравнялся. Его мотоцикл бросил искру из-под заднего колеса — яркую, краткую, как угроза. — Ну что, малыш, давай, покажи мне, на что ты способен! Саске молчал. Молча переключил передачу. Молча подался вперёд. Молча исчез. В тот момент, когда шоссе пошло в лёгкий поворот, Саске рванул вправо, туда, где дорога сливалась с тенью деревьев и рваными линиями света от одиноких фонарей. Он играл. Дразнил. Давал Шисуи обогнать на пару метров, потом снова уходил вперёд, будто испытывал его, проверял. Это была не просто гонка. Это был их вечный спор, в который каждый раз Саске вкладывал молчаливое «я всё равно лучше». Шисуи смеялся, его голос раскалывался в наушниках: — Эй! Не жульничай, ублюдок! — Много болтаешь, — ответил Саске, переключая скорость. Они выстрелили в ночь, как две пули из одного ствола. Фонари расплывались в длинные линии, дрожащие, как нервные импульсы. Дорога трепетала под ними, будто испытывала страх. Линия горизонта превратилась в точку — они догоняли её, перегрызали, разрывали пополам. Саске на мгновение отпустил газ — нарочно, давая Шисуи эту сладкую, ядовитую надежду. Тот пронёсся мимо с криком: — Я угощу тебя последним куском торта! Саске к сладкому был равнодушен, но уже через два удара сердца Саске был рядом, картинкой возникнув в его зеркале заднего вида. Они летели бок о бок. Дыхание тонуло в рёве моторов. Воздух вокруг сгущался, становясь вязким. Каждый поворот — как прыжок в неизбежное. Каждый столб — как страж, которого нужно проскочить, обмануть, оставить позади. Промзона. Старые бетонные стены, глухие, как могильные плиты, отражали звук, умножая его, пока он не становился оглушающим, физическим, давящим на грудную клетку. Саске зашёл в поворот с внутренней стороны, почти царапая коленом землю. Резкий наклон, искры — и он вырвался вперёд. Но Шисуи не отставал. Он ухмыльнулся, зажал сцепление, резко подался вперёд, нырнув в тень грузовика, стоящего у обочины, чтобы срезать путь. — Сука. — Саске выругался, щёлкнув сцеплением, как клыками, вгрызаясь в скорость. Он влетел обратно на главную линию, обогнал, но Шисуи уже был рядом, прилип, как тень, как навязчивая мысль. Эстакада. Под ними — река, чёрная, холодная, как забытое обещание. Впереди — мост, узкий, старый, скрипящий под колёсами. — Кто первый пересечёт мост — тот и победил, — сказал Шисуи, в его голосе звучал вызов, азарт, адреналин. Саске улыбнулся. Не потому что хотел. Потому что знал — сейчас он разорвёт его картину победы. Он дал мотоциклу последнюю команду. Он слился с машиной, стал её частью, продолжением. Мост приближался. Ветер рвал дыхание. Ночь казалась живой, дышащей, следящей. На секунду Саске дал Шисуи вырваться вперёд. И потом… Резкий удар по газу. Взрыв скорости. Как вспышка боли в виске. Он пронёсся мимо, в миллиметре от бордюра, вынырнув из тени, как нож из плоти. Первым на мосту. Первым после. Первым — всегда. Позади — гортанный, довольный смешок Шисуи. — Ладно, ладно, я мою посуду. Но в следующий раз ты даже не увидишь мою спину. Саске не ответил. Он просто улыбнулся. Потому что знал — это ложь.

***

Впереди был выезд за город. За холмом — их дом. Не особняк и не замок, а тёплая, уютная крепость, выраставшая из темноты постепенно, как видение, как сон, сшитый из огоньков окон, длинных теней и запахов, знакомых до боли. Сосны стояли вокруг стен, молчаливые стражи, впитавшие в себя все шёпоты, все тайны, все смехи, которыми когда-либо обменивались члены этой семьи. Он сбавил скорость. Впереди — тёплый свет. Голос матери. Безмолвное присутствие Итачи. Горшки с лавандой, которые мать упрямо расставляла повсюду — на ступенях, на перилах, даже на крыше гаража. Они пахли навязчиво, сладко, приторно, но когда он проходил мимо, его пальцы сами собой находили листок, растирали его между подушечками, впитывая этот идиотский, родной запах. Саске ненавидел эти цветы. Их было слишком много, от них рябило в глазах и Саске каждый раз едва не проклинал дизайнерский вкус своей матери. Но — чёрт возьми — он любил этот дом. Любил это место. Любил, как глупо пахнет лаванда в прихожей, как всегда чуть холоднее в одной из спален, как скрипят половицы в коридоре. Это был не офис Тенши, не его ледяной кабинет на сороковом этаже. Здесь можно было… дышать. Шины скрипнули о гравий. Он остановился первым. Шисуи — сразу за ним, с довольным хрюканьем, будто доволен уже тем, что не отстал. — Ты срезал угол. Так нечестно, — сказал он, слезая с мотоцикла и кидая шлем на скамейку у входа. Саске бросил на него взгляд, ленивый и тяжёлый, будто из-под полуопущенных век. — И всё равно я первый. Может, тебе просто стоит признать, что ты… стареешь? Шисуи фыркнул, хлопнув его по спине так, что эхо разнеслось по всему двору. — Смотри в зеркало, чемпион. Пока они шли по дорожке, Шисуи заливался рассказом о предстоящей нелегальной гонке. У него уже были на примете соперники, уже готов план, как вырваться вперёд. Саске слушал вполуха, ловя голос, интонации, тот азарт, с которым Шисуи всегда говорил о дороге. Он не признался бы, но этот бред был одной из немногих вещей, которые заставляли его чувствовать… что-то. Иногда Саске действительно задумывался: а мог бы Шисуи обогнать его, если бы они оба мчались на пределе, без игр, без этих вечных поддавков? Наверное. Или, может, Шисуи просто позволял ему побеждать. Но и то, и другое устраивало. Главное — это чувство. Движение. Близость. Доверие, которое никто из них никогда не назовёт вслух. Они открыли дверь. В нос ударил запах — свежая выпечка, корица, сливочное масло, ваниль, что-то ещё, тёплое, удушающе родное. Пахло вечером. Домом. Детством. Тёплым молоком в стакане и пальцами, рисующими на запотевших окнах. — Ты вовремя, — девушка подбежала к нему, улыбка на лице, сковородка в руках. Волосы собраны в лёгкий хвост, на фартуке — мука, пятно от чего-то сладкого на щеке. — Как прошёл день? Что бы ты хотел съесть? Саске скривился, смахивая с куртки невидимую пыль, будто отряхиваясь от её заботы, от этого всего, от очередной попытки сделать его человечнее. — Обито, убери свою жену. Она меня раздражает своей излишней заботой. Из кухни послышался голос: — Осторожнее, у неё в руках сковородка. Я с одной такой неделю ел через трубочку. Рин фыркнула, но не ушла. Просто вернулась к плите, бурча себе под нос, мешая что-то ложкой, звенящей о металл. Как будто это был обычный вечер. Обычная семья. И может, в каком-то искажённом, кривом зеркале — так оно и было. Шисуи плюхнулся за стол, откинулся на спинку стула с таким видом, будто вернулся не с гонки, а с войны. — Пахнет — обалдеть, — протянул он, закрывая глаза, вдыхая этот аромат. Саске стоял в дверном проёме, наблюдая. — Рин, ты просто волшебница, — протянул Шисуи, ловко подцепляя пальцами только что испечённый кусочек блинчика, от которого валил пар. — Вот скажи, зачем мне вообще женщина, если ты кормишь всех нас лучше любой жены? Рин надула щёки, перекладывая пирог с лопатки на тарелку, её глаза сверкнули — не то раздражение, не то привычная игра. — Потому что я уже замужем, — отрезала она, ударяя ложкой по краю кастрюли, — И мой муж носит имя Обито, а не Шисуи. Так что даже не мечтай. Шисуи улыбнулся в ответ и побежал рылться в холодильнике, вытаскивая бутылку пива со льдом. — Эй, это моё! — недоумевает Обито. — Найдёшь — забери, — Шисуи щёлкнул крышкой, пиво зашипело, пена вырвалась наружу, как бы торопясь убежать. Саске, не останавливаясь, прошёл мимо, хлопнув ладонью по вытянутой руке Обито. Тот стоял у края кухни, наблюдая за этим маленьким семейным хаосом, его глаза — тёплые, усталые, привыкшие. Дом дышал ночной тишиной. Здесь всё было другим. Здесь витали запахи: корицы, дерева, кофе, старых книг. Блики на фотографиях в рамках — застывшие моменты. Он, маленький, с перепачканным в шоколаде лицом, глаза — широкие, удивлённые. Шисуи в ужасающе пёстрой гавайской рубашке, смеющийся, будто в этом мире нет ничего важнее, чем этот дурацкий узор. Итачи с едва заметной улыбкой, которую видели лишь избранные, его взгляд — спокойный, глубокий, как озеро в горах. Рин и Обито на свадьбе, счастливые, её платье — белое, его костюм — немного мятый, будто он уже готов бежать, но теперь — не один. Всё это бесило Саске своей обыденностью. Но лишись он этого — и мир потерял бы последние краски. Он поднялся на третий этаж. Здесь царила другая тишина, почти священная. Он замер на секунду у двери. Комната Итачи была открыта. Она пахла чаем и сандалом. Тонкий персидский ковёр под ногами, полки с книгами, аккуратно расставленными по алфавиту, светильник из тёмного дерева с абажуром из рисовой бумаги. На стенах — картины в японской эстетике, всё имело смысл, всё было на своём месте. Итачи сидел на полу, держа чашку чая. Его спина прямая, профиль спокойный. Он — центр, вокруг которого всё вращается. — Ты пришёл, — сказал Итачи, не оборачиваясь. — Если я не обниму тебя сегодня, день будет напрасен, — сказал Саске и не дожидаясь ответа, подошёл, опустился на колени и уткнулся лбом в плечо брата. — Я знал, что ты скажешь это, — с усмешкой ответил Итачи и протянул свободную руку, обнимая его. — Грубый, уставший, но всё тот же младший брат. — Устал от людей. — Знаешь, почему ты не сгорел от всего этого? — тихо спросил Итачи. — Почему? — Потому что ты не такой, как они. В тебе ещё есть сердце. Просто ты его прячешь… слишком хорошо. Саске молчал. В его мире Итачи был единственным, кто мог говорить такие вещи — и быть услышанным. Без сопротивления. Без злости. — Останься тут, — добавил Итачи. Саске кивнул. Он закрыл глаза и позволил себе дышать. Никаких чужих прикосновений. Только этот. Только Итачи. Итачи убрал книгу в сторону, он повернулся, чуть наклонил голову, оценивая выражение лица Саске. Усталость. Как старая трещина на фарфоре, которую не скрыть ни под каким глянцем. Он отодвинулся ближе к стене, расправил ноги и похлопал ладонью по груди, молча, как делает это всегда. Без слов, без вопросов. Саске ничего не ответил — просто подошёл, сел, а потом аккуратно, почти по-детски, улёгся спиной к брату, позволив себе вытянуть ноги, вытянуть шею, вытянуть себя из всего, что было сегодня. Тело Итачи было тёплым. Сердце билось под ухом, ровно и чуть глухо. Это ритм, на котором держалась его жизнь. Ритм, который знал с детства, как код запуска безопасности. — Знаешь, — заговорил Итачи, запуская пальцы в его угольные волосы, перебирая их медленно. — Когда-то жил человек, которого все звали Молчальником. Он жил в деревне, в горах, никому не вредил, просто… молчал. Не разговаривал вообще. Люди сперва злились, потом начали сплетничать. Одни говорили — он проклят. Другие — что он святой. Ему ставили капканы у дома, приносили подношения, однажды даже пытались сжечь его хижину. Всё потому, что они не знали, о чём он думает. — Его убили? — хрипло спросил Саске, не открывая глаз. — Нет, — усмехнулся Итачи. — Он однажды спустился в деревню. Улыбнулся. И сказал: «Я просто слушал, как вы орёте в тишине». И ушёл обратно. Саске выдохнул. У него дёрнулся уголок губ. — Это про тебя? — Нет, — Итачи чуть прижал его ближе. — Про нас. С минуту в комнате было слышно только дыхание. Мягкий свет ночника мазал стены янтарными бликами. Дом дышал. Всё внутри было на своих местах. — Тебе снова снились кошмары? — тихо спросил Итачи, поглаживая его по затылку. Саске не ответил. Но этого ответа и не нужно было. — Всё хорошо, Саске. Я рядом. Всегда. Саске закрыл глаза и позволил себе одну, только одну мысль, которую не осмеливался держать наедине: если Итачи когда-нибудь исчезнет — он исчезнет вместе с ним. Без вопросов. Без попыток остаться. Без финала. Кошмары мучили Саске постоянно. Не как сны. Как ножи. Он просыпался не в поту, а в гневе. В страхе. В пустоте. Но хуже всего было то, что это не просто образы из сломанной психики. Это было. Тот день был выжжен в нём кислотой. Сначала — тупая боль где-то под рёбрами. Липкое, противное ощущение, будто под кожу заползло что-то чужое. Он сидел на лекции, записывая формулы, но буквы расплывались перед глазами. В голове стучало только одно имя: Итачи. Он не помнил, как оказался на улице. Сначала шаг. Потом бег. Плевать на преподавателя, на сумку, брошенную в аудитории, на всё. Ноги сами несли его к тому хлипкому дому с протекающей крышей, где искрила проводка, а тепло жило только в их утренних разговорах за завтраком. Он увидел Итачи у самого забора. Сломанный. Проткнутый. Изувеченный. Дождь лил, как будто сам бог пытался смыть кровь с его тела, но кровь не смывалась. Лужи пульсировали, как сердце, как напоминание, что он ещё жив, но едва-едва. Он упал на колени в кровавую жижу, крича так, что рвал горло. Сорвал с себя рубашку, безумно затыкая ею раны — на животе, на шее, везде, везде… Тридцать ножевых. Кто-то посчитал потом. Он не помнит, как это началось. Только — лица. Уродливые. Пьяные. Кто-то просил сигарету у Итачи, для кого-то она чуть не стала последней. Кто-то ударил первым. Дальше был туман. Его кулаки, челюсти, кровь, зубы, бетон. Он бил так, как будто этим мог стереть сам момент. Как будто мог вернуть время, как будто мог выдолбить смерть своими руками. И та мразь. Богатенький. Мажор. Футболка с кока-колой. Он был без сознания, когда Саске бил в последний раз. В глазах стояла красная пелена. Потом — голос. Голос, пробившийся сквозь безумие. — Саске… достаточно… Итачи. Лежал, как призрак, на капле крови, руки тряслись, лицо белое. Тогда Итачи, не должен был стоять. Не должен был говорить. Но он стоял. Умолял. На коленях. Перед Хиаши Хьюгой. — Пожалуйста, не сажай его. Я… я сделаю что угодно. И та сделка, заключённая в полумраке, до сих пор живёт эхом. Он не знает, что именно Итачи пообещал. Только знает — с тех пор он стал тем, кто не верит в случайности. Кто не верит в доброту. Кто верит только в силу. Только в контроль. И каждый раз, когда он закрывает глаза — тот момент снова там. Кровь. Шрамы. Вой дождя. Лезвие страха под кожей. Он теряет Итачи снова. Снова. И снова. Саске вынырнул из прошлого, как утопающий — резко, с надрывным хрипом. Перед глазами плыло, но он сразу узнал это лицо — Итачи склонился над ним, брови сведены, в глазах тревога, припудренная тёплой заботой. Ладонь брата всё ещё лежала на его голове, пальцы слегка сжали чёрные пряди — проверяя, не растворился ли он в кошмарах окончательно. — Всё нормально, — выдохнул Саске, слишком быстро, слишком сухо. Его голос был больше похож на отмашку, чем на уверенность. — От тебя пахнет джином. И ложью, — тихо сказал Итачи. Голос его был мягкий, как пушистое одеяло, но взгляд — острый. Пронизывающий до костей. — Итачи, не начинай. — Ты был у врача? Цунаде звонила. Говорит, ты снова пропускаешь приёмы. Таблетки… — Итачи. — Его имя прозвучало почти с раздражением, с отчаянием. Как заклинание, чтобы остановить. Пауза. Та, в которой между ними возникает стена. Не бетонная — стеклянная. Итачи видит его насквозь, но не может дотянуться. Саске отводит глаза. Упрямо. Как всегда. Итачи вздыхает. Он знал эту версию брата. Холодную, закрытую, отрицающую, даже если внутренний мир рушится кусками. Он мог достучаться до него, но не давил. Не сегодня. Не так. Он сменил тон. Мягкий, почти небрежный: — Кажется… Рин беременна. Саске чуть поворачивает голову. Лоб всё ещё утыкается в его грудь, но взгляд на секунду становится другим — живым. Сдержанным, но удивлённым. Он моргает. — Что? — Её тошнит по утрам. Обито ещё не знает. Или делает вид, что не знает. Ты же его знаешь, он притворяется, что всё под контролем, но в глазах паника такая, как будто он взорвал лабораторию. Саске фыркает. Тихо. Почти незаметно. Но Итачи слышит. Слышит этот звук, и он ему нравится. Потому что это — не ложь. Это — его Саске. Настоящий. Он проводит пальцами по угольным волосам брата, обнимая его крепче. — Они будут хорошими родителями, — произносит Саске после паузы. Хрипло. Сломанно. Но с каким-то странным одобрением в голосе. — Угу, — улыбается Итачи. — Надеюсь, ребёнок не унаследует их тягу к катастрофам. — Или заботливость, — тихо бурчит Саске. — Иначе у нас дома появится ещё один, кто будет спрашивать, ел ли я сегодня. Итачи смеётся. По-настоящему. И на секунду в комнате не осталось ни теней, ни кошмаров, ни боли. Итачи хлопнул Саске по плечу, крепко, как будто выдергивал из зоны отчуждения, где брат застревал всё чаще. — Был у матери? — Ещё нет, — буркнул Саске, проводя ладонью по лицу. Пальцы скользнули по скулам, натянутым от усталости, по векам. Он словно пытался стереть с себя следы ночных кошмаров, но они въелись слишком глубоко. — Наверное, они уже все собрались внизу. Пошли к ним. Итачи дал ему минуту — минуту, за которую Саске снова собрал себя по кусочкам. Плечи расправились. Взгляд стал острее. Дыхание выровнялось. Броня на месте. Потом вместе они вышли из комнаты, ступени под ногами едва скрипнули. Кухня встретила их теплом. Здесь всё было материнским — уютным, немного небрежным, живым. Подушки на подоконнике, сбитые в кучу, будто кто-то только что вставал с них. Книги в стопках — не по алфавиту, а как попало: кулинарные справочники поверх классической литературы. Цветы в кривых горшках, которые Микото упорно называла «ручной работы». Открытые полки с банками варенья, наклейки на которых она подписывала с любовью: «Клубника с мятой. Лето 2020. Не трогать до зимы». Свет лампы падал мягко, обволакивая всё, как шерстяное одеяло. За столом уже собрались все. Обито наливал воду из графина, но больше проливал на себя — рубашка прилипла к животу, но он делал вид, что так и задумано. — Хоть фартук надень! — Рин тыкала в него ложкой, но в глазах светилось то самое терпение, которое она копила для него годами. Шисуи жонглировал яблоками, изображая неуклюжесть, но каждый бросок был точен. — Впервые в жизни! — врал он, ловя фрукт за спиной. Микото резала хлеб — нож скользил по корочке с приятным хрустом. — Никто ничего не трогает, пока не расскажет, как прошёл день, — говорила она, но уже ставила перед каждым тарелку, зная, что это бесполезно. А в углу, в кожаном кресле, которое он называл своим «троном», сидел Мадара. «Сто лет одиночества» в одной руке, бутылка красного — в другой. Он отпивал прямо из горлышка, не отрываясь от страницы, но уголок рта дёрнулся, когда Шисуи случайно (или нет?) швырнул яблоко в его сторону. Саске замер на пороге, вдыхая этот хаос. Этот дом. Итачи мягко подтолкнул его вперёд — вперёд, к ним, к жизни. Микото первой заметила Саске. — Саске! — с искренней радостью, которая одновременно звучала, как допрос. — Почему ты такой бледный? Ты ел что-то сегодня? Почему не отвечаешь на звонки? Господи, ты снова пьёшь этот… этот джин! Саске вдохнул через нос. Медленно. Очень медленно. Его глаза не выдали ни малейшего беспокойства, несмотря на напряжение, что сжимало его грудь. Он так и знал, что Микото снова забеспокоится, снова начнёт эти вечные разговоры о здоровье, о том, как он должен есть больше, отдыхать, не пить. Но, несмотря на это, он не мог сдержать раздражение. Не сейчас. Он вдохнул запах дома — корицу, тушёное мясо, лавандовое масло в её волосах. Но под этим скрывалось другое: кислый оттенок страха. Её страха. — Мама, всё нормально, — ответил он, глядя куда-то за её плечо, туда, где маленькая трещина на обоях образовывала силуэт, похожий на петлю. Она шагнула ближе. Рука потянулась ко лбу — пальцы дрожали, пахли мукой и фруктовым мылом. — Ты горишь, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько ужаса, будто она нащупала пулю в его груди. Саске отстранился. Резко. Как от огня. — Я сказал — нормально. Микото замерла. Её глаза — сузились. — Нормально, — передразнила она, и это прозвучало как проклятие. — Как тот раз, когда ты сломал руку и три дня прятал её под курткой? За столом Обито фыркнул, разливая воду так, будто это был ритуал жертвоприношения. — Эй, рок-звезда. Может, снимешь солнцезащитные очки? А то мы тут все ослепнем от твоего пофигизма. Шисуи все еще игрался с яблоками, а затем фрукт шлёпнулся в тарелку с супом, забрызгав Рин. — Идиот! — она вытерла блузку, но уголки губ дрожали — смех прорывался сквозь раздражение. Микото вернулась к плите. Шумно переставляла кастрюли, будто хлопала дверьми. — Цунаде звонила. Опять. Ты пропустил уже двадцать три приёма. Саске сел за стол. Вилка в его руке изогнулась, как живая. — Оставь. — Не оставлю, — она поставила перед ним тарелку. — Ты исчезаешь. Таешь. Как свечка, которую я зажигаю в день твоего рождения каждый год, хотя ты… Она замолчала. Мадара перевернул страницу. Звук был громче выстрела. — Поговори с ней, Саске, — он отпил вина, красная капля застыла в уголке рта. — Или она сожжёт себя, пытаясь согреть. Саске впился взглядом в суп. На поверхности плавало что-то — может, лавровый лист, а может, тень от люстры. — Она права, — внезапно сказал Итачи. Саске швырнул бутылку с водой на стол с таким расчетливым безразличием, что стекло глухо застучало по дереву, но не разбилось. Он не стал смотреть в их сторону — не потому что боялся, а потому что знал: стоит встретиться взглядом с Микото и он увидит в её глазах немой вопрос «Ты хотя бы принимал таблетки сегодня?», который сводил его с ума. Шисуи хлопнул его по спине — удар был крепким, на грани боли. — Опять засядешь в кабинете до утра? — спросил он, в его голосе звенела дежурная бравада, за которой скрывалось что-то более острое. «Ты снова загоняешь себя в эту чертову цикличность». Рин, разливающая пасту по тарелкам, подняла на него глаза. В её взгляде не было давления — только мягкость, которая почему-то злила ещё больше. — Я добавила оливок, — сказала она, пододвигая к нему тарелку. — Ты же их любишь, да? Паста пахла чесноком и базиликом, пар поднимался волнами, но Саске лишь стиснул зубы. Её забота была как эти оливки — мелкие, навязчивые, застревающие в зубах. Микото наблюдала за ним, не скрывая беспокойства. Её пальцы теребили край фартука — красивый, с какими-то цветами. — Хоть поешь нормально, — пробормотала она, в её голосе дрогнуло что-то, от чего Саске резко отвернулся. Тишина. Только стук вилок о тарелки, хруст хлеба, который Итачи ломал пальцами, не используя нож. Он не говорил ничего — просто сидел, как якорь, как точка отсчёта в этом безумном мире. Его присутствие было как гравитация: невидимая, но неумолимая. Шисуи, наконец, плюхнулся на стул рядом, что-то в Саске невольно ослабло. Может, плечи. Может, челюсть. Этот дом. Эти люди. Они знали его — не того, кем он был снаружи, а того, кто прятался внутри: яростного, бесконечно уставшего. Они видели его в моменты, когда он не мог встать с кровати и в те ночи, когда он не мог остановиться, пока не доводил себя до изнеможения. И всё равно… Всё равно они ставили перед ним тарелку с оливками. Саске медленно поднёс вилку ко рту. Первый кусок пасты обжёг язык, но он даже не поморщился. — Нормально, — пробормотал он, избегая смотреть на Рин. Но этого было достаточно. Она улыбнулась. Шисуи засмеялся. Микото вздохнула. А Итачи… Итачи просто протянул ему хлеб — тёплый, с хрустящей корочкой. Без слов. Без упрёков. Просто «Ешь». И Саске ел. Итачи сидел неподвижно, как скала среди бушующих волн. Его молчание было плотным, осязаемым — не пустым, а наполненным. Пальцы медленно перебирали край салфетки, складывая её в аккуратный треугольник, потом снова расправляя. Глаза, тёмные как смоль, неотрывно следили за Саске, читая каждое микродвижение его лица: подёргивание века, лёгкое сжатие губ, едва заметное напряжение в челюсти. — Ты когда-нибудь станешь нормальным, — произнёс Мадара, голос ровный, но в нём играл обертон, — Или нам предстоит навсегда наслаждаться твоими причудами? Слова повисли в воздухе, как нож, замерший перед падением. Саске почувствовал, как они впиваются в кожу — не больно, но ощутимо. Его пальцы сжали вилку так, что костяшки побелели. Нормальным. Какое гнилое слово. Он поднял глаза и встретился взглядом с Итачи — тёмное зеркало, в котором отражался не он сам, а какая-то искажённая версия того, кем он мог бы быть. Взгляд, который знал слишком много. — Я живу, — процедил Саске сквозь зубы. — По-своему. Микото, не замечая напряжения, продолжала свой монолог. Её голос звенел, как разбитый колокольчик: — Вы должны думать о будущем! Я не вечна, а вы… Слова «будущее» и «вечность» резали уши. Саске чувствовал, как они оседают у него в горле, как комки непрожёванной пищи. Его нога под столом начала дёргаться — быстрый, нервный ритм. Итачи заметил. Всегда замечал. Он медленно поднёс чашку к губам, сделал глоток чая, потом поставил её. — Мама, — сказал он мягко, но так, что Микото сразу замолчала. — Давай просто поужинаем. Шисуи намеренно громко чавкнул. Рин захихикала. Даже Обито фыркнул в салфетку. Саске почувствовал, как что-то в нём разжимается. Ненадолго. Немного. Мадара поднялся с кресла плавным движением, словно пробуждаясь от векового сна. Его пальцы скользнули по обивке кресла — дорогой итальянской коже холодного серого оттенка — оставляя после себя едва заметную рябь. Шаги его были размеренными, уверенными, будто пол под ногами был не полированным мрамором, а сценой, созданной специально для него. Микото резко обернулась, словно почувствовала нарушение в тщательно выстроенной гармонии вечера. Её брови чуть приподнялись — единственный признак раздражения на безупречном лице. Мадара опустился на стул с королевской небрежностью, его пальцы обхватили ножку хрустального бокала, наполненного бордовым бароло. Взгляд скользнул по пустому пространству перед собой — молчаливый намёк, что его присутствие здесь не просьба, а снисхождение. — Разговоры, — его голос прозвучал как скрип старинного пергамента, — Это для тех, кто боится тишины. Вино же никогда не предаст. Он сделал глоток, оставив на стекле след от губ — кроваво-красный полумесяц. Его глаза, холодные как лезвие катаны, перебежали с Саске на Итачи: — Вы двое… Вечная игра в молчаливое противостояние. Уже скучно наблюдать. Саске пальцами провёл по капле конденсата на своём бокале с минеральной водой. Лёд внутри звенел, как разбитые нервы. — Ждём и наблюдаем, да? Может, вместо философских сентенций, ты когда-нибудь примешь чью-то сторону? Мадара откинулся назад, его чёрный шёлковый пиджак распахнулся, обнажив рубашку цвета вороньего крыла. — Дорогой племянник, — ухмылка скользнула по его лицу. — Я всегда на своей стороне. Это и есть высшая философия. Микото резко провела ладонью по скатерти — перуанскому льну с вытканными золотыми нитями. — Мадара, когда ты перестанешь избегать серьёзных тем? Тебе уже давно пора… — Жениться? — он перебил её, подняв бокал в ироничном тосте. — Милая Микото, брак — это для тех, кто боится умереть в одиночестве. Я же предпочитаю умереть интересно. Его ногти постучали по хрусталю — чистый, ледяной звук. Взгляд скользнул к Итачи, ищущий молчаливого союзника, но встретил лишь каменную маску безразличия. Натянутая тишина повисла над столом, как дорогой абажур Murano, отбрасывающий тревожные тени на фарфоровые тарелки. Даже Шисуи перестал жевать, его вилка замерла в воздухе, зацепив кусочек трюфеля. Саске почувствовал, как знакомое напряжение снова сжимает его виски. Он резко отодвинул стул — ножки с платиновыми наконечниками скрипнули по мрамору. Обито сидел, откинувшись на спинку стула из черненого дуба, его пальцы лениво барабанили по столу. — Слушай, Микото, — его голос прозвучал как мед, наливаемый в раскалённое молоко, — Если бы мне пришлось выбирать между вечной философией… — он сделал паузу, намеренно затягивая момент, — И возможностью каждое утро просыпаться рядом с такой женщиной… — его рука скользнула по плечу Рин, — Я бы, пожалуй, выбрал второе. Рин перестала жевать. Её вилка с кусочком трюфельного ризотто замерла в воздухе. — Обито, — голос был сладким, как цианистый калий в шампанском, — Лучше бы ты действительно выбрал философию. Молчаливую. Саске едва заметно дрогнул в уголке губ. Это была не улыбка — скорее нервный тик, рефлекс на абсурдность ситуации. Микото встала, её шёлковое платье шелестело. Она начала расставлять блюда с маниакальной точностью — каждое на своё место. — Давайте сменим тему. Саске, а помнишь Хинату? Ту самую милую девушку из твоего колледжа? Воздух в комнате вдруг стал густым. Саске медленно поднял взгляд. Его пальцы сжали нож — клинок из дамасской стали отражал искривлённое изображение его лица. Хината. Светлые глаза, слишком широко распахнутые. Голос, который дрожал, когда она говорила с ним. Он всегда знал, что она влюблена в него — это не было секретом. Но сама мысль о том, чтобы быть с такой живой, открытой девушкой, невыносимо напрягала его. Она была как светлый луч, какой-то постоянный поток тепла и надежды, что пытался проникнуть в его мир. И это раздражало его. Почему-то не хватало в ней этой сломленной красоты, которой он так жаждал. — Она… — он провёл языком по зубам, будто пробуя слово на вкус, — Слишком живая. Рин резко повернулась к нему. Её глаза сузились. — Слишком живая? — Да. Как солнечный свет в тёмной комнате. Раздражает. Итачи, молчавший до сих пор, вдруг поднял чашку. — Интересная метафора. Внезапно перед глазами Саске всплыл другой образ — голубые глаза, но не те, что светились наивной надеждой. Эти были как выжженная пустошь, в них плескался не свет, а первобытный хаос. Они не обещали спасения — они предлагали падение. Не холодную смерть, а медленное сгорание изнутри, превращение в пепел, который ещё долго будет разлетаться по ветру. Как его обнажённые ключицы, резко очерченные в неоновом свете ночного клуба — хрупкие, как крылья бабочки, приколотые булавкой к коллекции. Разрушенные, но всё ещё дышащие. Почему сейчас? Мысли сбились в клубок, но Саске резко встряхнул головой. Его взгляд стал ледяным шквалом, обрушившимся на Микото. — Больше не лезьте ко мне в голову и в личные дела. Я терпел, но моё терпение лопнуло. Ещё один раз поднимете подобную тему, я сюда никогда не вернусь. Голос прозвучал как удар хлыста по заледеневшей воде. Он поднялся так резко, что стул с грохотом опрокинулся на пол. Вены на руках напряглись, как стальные тросы. Микото замерла, её пальцы судорожно сжали край стола. В глазах — не просто шок, а настоящая катастрофа. Будто кто-то вырвал фундамент из-под её идеального мира. Обито застыл с вилкой на полпути ко рту. Рин инстинктивно схватила Обито за руку — её ногти впились в его кожу. И только Итачи оставался неподвижным. Его пальцы медленно обводили край чашки, но глаза… глаза видели всё. Видели, как Саске стоит, напряжённый до предела, будто вот-вот разлетится на осколки. Видели, как его дыхание стало слишком ровным — искусственным, как у снайпера перед выстрелом. Саске повернулся к выходу. Каждый шаг отдавался эхом в гробовой тишине. — Саске… — голос Микото дрогнул, но он уже вышел в холл. Дверь в прихожую распахнулась сама собой — умный дом прочитал его ярость по биометрии. Он шагнул в ночь, даже не задумываясь, куда идёт. Где-то позади, в роскошной гостиной, хрустальные бокалы всё ещё дрожали от резкого движения. А в его голове продолжали гореть те самые голубые глаза — не спасающие, но понимающие. Глаза, которые тоже знали, что значит сгорать заживо.

***

Сигарета в пальцах Саске дрожала, как последний лист перед бурей. Он сидел на мраморных ступенях крыльца, вдыхая ночь вместе с никотином — один глоток дыма, один глоток тишины. Пепел падал на полированный камень, оставляя серые пятна, похожие на следы слёз. Итачи появился беззвучно. Его сигарета вспыхнула в темноте — один яркий момент, затем только тлеющий кончик. — Нельзя так с матерью, — Итачи сказал спокойно, но его голос не был лишён того лёгкого упрёка. Саске не повернул головы. Его взгляд утонул где-то в чернильной пустоте между звёзд, будто он видел там что-то важное, недоступное остальным. — Я пытался, — ответил он, в этих двух словах была целая жизнь попыток. Попыток вписаться, попыток быть нормальным, попыток не разорвать всё к чертям. Итачи сделал глубокую затяжку. Дым выходил кольцами, растворяясь в холодном воздухе. — Ты заслуживаешь быть любимым. Это важно для неё. Эти слова взорвались в Саске термоядерной волной. Его пальцы сжали сигарету так, что табак высыпался наружу. — Да. Зато всем похуй, что важно для меня, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Итачи не моргнул. — Проблема в том, что тебе ничего не важно. Саске резко поднял голову. Их взгляды встретились — и в этот момент он почувствовал себя голым, разобранным по косточкам. — Ты важен. Итачи покачал головой. — Но Саске, мир не крутится вокруг меня. Где-то в доме звенела посуда — Шиуси мыл тарелки с яростью, которая выдавала его расстройство. На ступенях между ними лежало невысказанное, как окурок, который никто не решался потушить окончательно. Итачи убрал сигарету, оставив её тлеть на парапете. Его рука потянулась к Саске, пальцы едва коснулись плеча сквозь тонкую ткань рубашки — прикосновение лёгкое, как паутина. Но Саске дёрнулся, словно от ожога, его тело напряглось, готовое к отступлению. — Чего вдруг вспомнили Хинату? — голос Саске был обманчиво ровным, лишь лёгкая дрожь в последнем слоге выдавала внутреннюю бурю. Итачи медленно покачал головой. — Я не хотел, чтобы так получилось. Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и неоконченная. Саске почувствовал, как в горле застревает что-то твёрдое и колючее — будто он проглотил осколки своего же гнева. — Итачи. Тишина между ними сгущалась, превращаясь в нечто осязаемое. Итачи смотрел куда-то мимо, его пальцы бессознательно сжимали манжет рубашки. — Я… пообещал Хиаши… Недосказанность резала острее любого ножа. Саске вдруг стало трудно дышать — лёгкие отказывались расширяться, сдавленные невидимыми тисками. — Не может быть… — шёпот вырвался сам собой, голос сломался на середине, словно тонкий лёд под тяжестью правды. Итачи видел, как меняется лицо брата — бледнеет кожа, расширяются зрачки, губы сжимаются в тонкую белую линию. Он ощущал, как этот монстр начинает подниматься в Саске. Он видел это в его глазах, в этих обсидиановых мутных зрачках, которые всё больше поглощали свет. Всё, что оставалось, — это внимательно следить за каждым движением, каждым словом, чтобы не попасть в ловушку его тёмной стороны. Его пальцы обхватили запястье Саске — твёрдо, но нежно, как будто пытаясь привязать его к реальности. Кожа под пальцами была холодной и слегка влажной. — Не сейчас. Но позже. Саске резко дёрнул руку назад. — Плата за тюрьму? — Да. Одного слова хватило, чтобы Саске взорвался. — Тогда я лучше сяду! — крик вырвался из его груди, искажаясь в полёте, превращаясь в нечто животное. Гнев Саске был как перегретый паровой котёл — стальные стенки вот-вот разорвёт и всё вокруг будет залито кипящей яростью. — Пожалуй, лучше разобьюсь на мотоцикле. Прямо сейчас. Слова повисли в воздухе. Не угроза. Обещание. Итачи не двинулся с места. Саске не слушает никого. Он видел это состояние слишком часто — когда Саске превращался в чистое, неконтролируемое разрушение, готовое разорвать даже себя. Саске шагнул к мотоциклу, его движения были резкими. Пальцы сжали шлем, оставив на глянцевой поверхности отпечатки — следы гнева, впитанные холодным карбоном. Когда он натянул его на голову, мир сузился до узкой полосы обзора, звуки приглушились, осталось только ровное биение собственного сердца. Глубокий вдох — и запах резины, бензина и собственного пота смешался в лёгких. Экран телефона вспыхнул синим светом, освещая его сжатые челюсти. — Скай, найди мне всё самое грязное на Хиаши Хьюга. Каждый грязный доллар, каждую поддельную отчётность, каждую тёмную сделку. Ответ пришёл мгновенно, как и следовало ожидать. Голос Скай был тихим, почти бесстрастным, но в нём чувствовался оттенок подчинения: — Собираю информацию. Доступ к закрытым серверам получен. Саске судорожно сжал руль. Кожаные перчатки скрипели под давлением. Он чувствовал, как гнев пульсирует в висках, как раскалённая лава, готовая прожечь всё на своём пути. Рычаг газа щёлкнул под пальцем. Двигатель взревел, как разбуженный лев, вибрация прошла по всему телу — от кончиков пальцев до корней зубов. Первые метры — и ветер ударил в грудь, выбивая воздух. Скорость нарастала, показатели на приборной панели прыгали: 60… 80… 100… Город превращался в размытые полосы света. Он вписывался в повороты на грани, чувствуя, как резина теряет сцепление на миллиметр, но держит. Каждый вираж — это вызов. Каждый обгон — плевок в лицо всем, кто пытался его сдержать. Фонари мелькали как пули. Здания по бокам стали тенями. В ушах стоял рёв мотора, заглушающий все мысли. — Информация собрана. — голос в наушниках вернул его в реальность. Саске резко затормозил, оставив на асфальте чёрный след. Он стоял на пустынной набережной, над рекой, где огни города отражались как кровавые пятна. Телефон в руке. Экран светился. Досье. Компромат. Всё, что нужно для уничтожения. Его губы растянулись в улыбке, которой бы испугался сам дьявол. Хиаши думал, что посадил его в клетку? Ошибся. Клетки были для тех, кто боится когтей. Саске же рвал их в клочья. Но это было только начало. Впереди — тьма. И он мчался ей навстречу, зная одно: Будущее не прощает слабостей. Но он и не собирался просить прощения. Война начиналась сегодня. И он пришел, чтобы выиграть. Или сжечь всё дотла.