Истлевшее

Морской воздух режет лёгкие, как будто они впервые начали работать. Он вдыхает его мелко, прерывисто — будто тот может обжечь изнутри, растворить последние остатки того, что когда-то было им. Лёгкая горечь соли на потрескавшихся губах, где-то близко к вискам — пульсация, навязчивая, как воспоминание, которое не вытравить. Он заставляет себя открыть глаза. Шезлонг. Белоснежный, слегка тёплый от солнца, но холодный в тени. Под спиной — мягкое полотенце, пахнущее чужим стиральным порошком. Справа — влажный песок, оставляющий следы на коже. Слева — море, бесконечное, пульсирующее, как живое существо. Волны разбиваются о берег медленно, почти лениво — как если бы и оно здесь притворялось безобидным. Наруто лежит, не двигаясь и чувствует себя так, как чувствует себя человек, который несколько дней был без сознания. Он не чувствует себя спасённым. Он чувствует себя сданным в аренду боли. Тело тяжёлое, как мокрая простыня, натянутая на кости. Голова гудит, словно в ней поселился рой ос. Пульс в запястьях звучит мерно, но чуждо — как будто это не его сердце бьётся, а чьё-то ещё. Кожа чужая, как костюм, который ему выдали на выход. Вены — пустые. Как будто всё, что в нём было живым, вытекло через какую-то невидимую дыру, а остались только органы, делающие вид, что работают. Он не знает, какой сегодня день. Он не знает, зачем сегодня день. Он не понимает, где он. Не понимает, что происходит. Только этот сладкий, густой воздух, этот мир, слишком тёплый, слишком яркий. Голос справа, спокойный, негромкий, но такой, от которого внутри всё на секунду сжимается. — Я чувствую растерянность, — говорит он. — Мы на море. Это моя вилла. Я — старший брат Саске. Меня зовут Итачи. Наруто поворачивает голову. Медленно, как будто через воду. Он смотрит на Итачи, в его глазах — спокойствие, но будто он тоже может укусить. Он оглядывается. Всё кажется странно безмятежным — настолько, что это пугает. Как будто мир, в котором он просыпается, был не спасением, а ошибкой. Ветер гладит песок. Тонко, почти с тоской. Мягкие волны пыли поднимаются, кружатся, оседают. Впереди — тропинка. Упрямо уходящая вдаль, будто хочет убежать от него. Ведёт к дому, вырезанному из чужих снов. Белый фасад, выкрашенные ставни, жалюзи опущены. Пальмы лениво шевелят листьями, будто машут кому-то другому — не ему. Им всё равно. Они видели таких, как он. Видели, как приходят. Видели, как не возвращаются. Это похоже на рекламу. На место, куда его никогда не приглашали. — Его тут нет, — добавляет Итачи до того, как Наруто успевает спросить. Он просто кивает. Как будто так и должно быть. Снова смотрит на море. И только теперь чувствует тупую, глухую боль. Опускает взгляд — руки перебинтованы. Туго, крепко. Идеально. Ни капли крови, ни складки. Работа Саске. Он узнал бы эти перфекционистские пальцы в любой темноте. Что-то внутри щёлкает. Как пружина. Как дверь. Как память. — Хочешь что-то? Я сделал освежающий коктейль. — спрашивает Итачи. Он даже не знает, как говорить. — Да. Спасибо. Итачи протягивает ему бокал — высокий, с прозрачными кубиками льда и кусочками лайма. Он берёт его осторожно. Пальцы дрожат. Но он не роняет. Коктейль холодный. Слишком холодный, чтобы быть первым глотком в этом теле, которое провисело между жизнью и чем-то, куда лучше не заглядывать. Губы обжигает мята. Лайм щиплет язык, возвращая вкус к реальности. Сознание просачивается медленно, как вода сквозь песок. — Почему я тут? — спрашивает Наруто, не отрывая взгляда от бокала. Он говорит это просто, без страха, как будто спрашивает, почему чайник свистит или небо голубое. — Потому что так захотел Саске, — отвечает Итачи. Его голос не режет. Он мягкий, обволакивающий. В нём нет ни капли давления, ни одной ноты угрозы. Как тёплый плед. Как руки, в которых тебя никто не держит насильно, но ты не хочешь выходить. — Он сильно злится? — Наруто поднимает глаза. — Нет. Он не злится. Он спокоен. — Итачи смотрит в море. — Но это плохой знак. — Верно. Некоторое время они просто сидят. Слушают, как волны жуют берег. Ветер гладит бинты на запястьях, словно что-то пытается их стереть. Наруто смотрит на него. Итачи не похож на Саске, но и не противоположность. В нём меньше тени, но больше безвозвратности. Тот же изгиб челюсти, та же форма губ. Но взгляд — не как нож, а как солнечный луч, падающий сквозь пыль. И тепло от него — не случайное. Как будто в пальцах у него не кости и кровь, а солнечный свет. — Но есть хорошие новости, — Итачи улыбается, — Где-то тут шастает меньшая катастрофа по имени Шисуи. — И он здесь? — Наруто невольно улыбается. Это слово — «катастрофа» — звучит почти как комплимент. — Конечно. Мы все тут, чтобы удержать тебя от исчезновения. — Потому что так захотел Саске? — Нет. Это добровольно. — Итачи делает глоток, неторопливо. — Я давно хотел отдохнуть. Вот и появился… повод. Наруто прикрывает глаза. На секунду. Не от усталости — от легкого чувства, что мир впервые за долгое время перестал его давить. Не вылечил. Но отпустил хватку. Солнце едва касается воды. Волны переливаются золотом. Наруто сидит, прижимая к ладоням холодное стекло, чувствуя, как по каплям возвращается ощущение тела. Вдруг как фейерверк, как надрыв гитары в тишине, появляется он. — Итачи, братишка, ты ещё вроде не на пенсии, чего киснешь?! Голос яркий, звонкий. Он несётся с террасы, в цветастой рубашке нараспашку, босиком, с мокрыми волосами и сигаретой, прилипшей к уголку губ. — Я медитирую, — отвечает Итачи, даже не поворачиваясь. — В этом твоя беда! Всё медитируешь, пока жизнь пролетает мимо! — Шисуи падает рядом с Наруто, задевая его коленом. — А вот Наруто, гляди, живой. И даже… симпатичный. Он смотрит на него, будто оценивает товар на рынке, но в глазах — ни намёка на похоть. Только искренний восторг, детская непосредственность и что-то, что могло бы быть болью, если бы он позволил ей задержаться. — Добро пожаловать обратно, малыш. Ты неплохо нас напугал. Саске швырнул в стену любимый кувшин Итачи. Представь, вазы теперь боятся его больше, чем люди. Наруто улыбается краешком губ. Только краешком. — Сильно швырнул? — Аж осколки в пейзаж встроились. Новая мода — «эмо-барокко». Шисуи делает глоток из чужого бокала — видимо, собственный он потерял где-то между пляжем и идеей залезть на крышу виллы. — Но ты ничего. Даже бледность тебе к лицу. Как будто тебя расписал маслом какой-то угрюмый гений из Венеции. Итачи вздыхает: — Он был без сознания четыре дня. Его тело ослаблено. — Вот и отлично! — Шисуи хлопает Наруто по плечу так, что тот чуть не проливает коктейль. — Значит, пора лечить душу. У меня припасено всё: винил, вино, ведро мороженого и бассейн. Ах да, и немного огня. — Он щёлкает зажигалкой, чтобы доказать. Наруто смотрит на него, чуть прищурившись. — Ты чего веселый такой? Шисуи делает вид, что задумывается. — А ты чего такой серьёзный? — Последние дни пришлось быть таким. — Тогда всё, хана твоей серьёзности. У нас тут санаторий имени психов Учиха. Первая палата: «Расслабься или умри». Итачи улыбается, тихо, будто это его и развлекает, и утомляет. — Он будет здесь, Наруто, — добавляет Итачи чуть позже. — Он даёт тебе время. — Не факт, что это хорошо, — бурчит Шисуи. — У него когда «время» — обычно потом война. Итачи медленно протягивает тарелку. Фрукты аккуратно нарезаны. Персик, манго, дыня. Всё зрелое, мягкое, пахнущее летом. Наруто смотрит, будто впервые видит еду. Потом берёт. От еды он не отказывается. Кусает и чувствует сладкий сок, как будто возвращается в тело. Мозг медленно, неохотно принимает сигнал: ты живой. — Когда он придёт? — просто вопрос. Просто то, что жжёт изнутри. — Пытаешься подготовиться? — спокойно спрашивает Итачи, будто точно знает, как устроены его страхи. — К нему невозможно подготовиться, — тихо отвечает Наруто, доедая ломтик манго. Пальцы липкие. Не вытирает. — Ты начал что-то ощущать, да? Что-то к Саске. Наруто задерживает дыхание. Не на долю секунды — дольше. Как будто если не скажет, то от этого можно будет избавиться. Но потом выдыхает. — Начал, — честно. — Это меня и убило. Пара секунд тишины. Только волны дышат и чайки иногда выкрикивают что-то глупое в небо. — Я думаю, твои попытки бесполезны. Саске тебя из-под земли достанет. Из лап смерти, из пасти жизни. Потому что… вероятно, он тоже что-то ощущает. И ему нужно держать тебя на виду. Чтобы уничтожить — если вдруг осознает. Наруто смотрит на остатки дыни. — Я даже не знаю, что хуже. Взаимность или её отсутствие. — Узнаем, когда он приедет. Сейчас он… снова кого-то мучает. — Надеюсь, не себя. Итачи чуть склоняет голову: — Надежда — интересная валюта. Тут, на вилле, она не в ходу. — Окей, хватит мрака, — раздаётся за спиной, как хлопок пробки от шампанского. — Пора вставать и восхищаться жизнью, пока она ещё не решила тебя сожрать окончательно. Шисуи. Конечно, Шисуи. Он двигается, будто у него в венах не кровь, а мёд с кофеином. На нём шорты с ананасами, на голове тёмные очки и улыбка на пол лица. Наруто даже не возражает. Просто моргает. Тело тяжёлое, как после зимней спячки. Но он встаёт. — Куда мы? — Сначала — туда, где лягушки квакают от счастья, — Шисуи кивает в сторону узкой тропки, утопающей в зелени. — Потом покажу тебе дерево, которое, говорят, пережило три бури и одну человеческую любовь. Может, и тебе поможет. Они идут. Почти как во сне, где каждое движение даётся с усилием. Наруто не спешит — будто боится, что с каждым шагом приближается не к ответам, а к краю. А Шисуи — он будто замедляет шаги нарочно, как будто знал, всё, что важное, произойдёт не в словах, а в этих паузах между дыханиями. Песок прилипает к ступням — тёплый, мягкий, но липкий, будто земля не хочет их отпускать. Он затекает между пальцев, проскальзывает, оставляя странное чувство. Ветер играет в листве редких деревьев. Листья шелестят, как скомканные письма. Где-то вдалеке щебечет птица. Они подходят к обрыву. Внизу — море. Глубокое, бесконечное. Цветом — как синяк на теле. Оно не зовёт и не пугает. Просто ждёт. С волнами, что накатывают и исчезают, как мысли, которые лучше бы не думать. Край земли здесь обломан. Скала крошится под ногами, будто кто-то уже стоял здесь до них. Долго. Молча. И слишком близко. — Видишь? — говорит Шисуи, широко раскинув руки. — Всё это для нас. И да, мы — немного ненормальные, но даже мы имеем право на выходные. Наруто смеётся. — Спасибо. Шисуи поднимает бровь. — Ну, если хочешь поблагодарить — пойдём, покажу тебе вон ту скалу. На ней я однажды признавался в любви сразу двум девушкам. Ни одна не согласилась. Зато теперь туда ходит дикая кошка и я думаю, это знак. Наруто улыбается. И позволяет себе идти дальше. Вглубь природы, вглубь самого себя. Шисуи идёт чуть впереди, босиком по белому камню, светлому, будто отполированным годами солнца и солёного ветра. Короткие стены, арки, легкий запах оливы и мяты. Где-то по склону вьётся лестница, ведущая к морю. Воздух — тёплый, терпкий. — Здесь всё выглядит как рай. — Наруто морщит лоб, прикрывая глаза от света. — Но я как будто умер. — Ну, видишь, ты даже в этом преуспел. Умер — и попал к нам, — усмехается Шисуи, оборачиваясь через плечо. — Правда, у нас тут не амброзия, а кофе и сигареты, бог один и тот — с поехавшей кукушкой и катаной в шкафу. — Саске? — Кто ж ещё, — ухмыляется он. — Но сейчас тебя спас не он, а Итачи. Удивительно, как его хватает и на медитации, и на карательные походы за овощами. Вот бы мне так. — А ты… — Наруто запинается. — Вы с Итачи похожи, но нет. — Мы — как вода и лёд, который почему-то греет, — Шисуи пожимает плечами. — А Саске…убивает, если подойти близко. Наруто чуть улыбается. Они сворачивают на террасу. Виноград взбирается по решётке — не дикий, а ухоженный, подстриженный, как будто каждый завиток прошёл через чью-то внимательную руку. Листья плотные, сочные, тени от них мягко ложатся на белые плитки, выложенные ровно. Пчёлы вьются в воздухе — не назойливо, а почти вальяжно, вписываясь в ритм места. Перила — из светлого дерева, гладкие, приятно тёплые от солнца. Где-то в углу — кованое кресло с подушками в кремовых чехлах, рядом — стеклянный стол, на котором стоят два бокала. Один — пустой, другой — с чем-то янтарным. Весь воздух здесь — как фильтр мягкий, обволакивающий, с запахом белого вина, винограда и тонкой пряности. Слишком красиво. Шисуи стаскивает с себя рубашку, кидает её на перила. — Пойдём, покажу тебе сад. Он отвратительно ухожен. Как мы все. Наруто не сопротивляется. Не потому что ему интересно — потому что тело вдруг соглашается само. Будто этот мир гипнотизирует взглядом, запахом, текстурами. Сад открывается сразу за домом. Но не врывается в глаза — он подкрадывается. Начинается с камней, выложенных в тропу. Никакого мусора, ни одного сорняка. Каждое дерево здесь — на своём месте. Каждое. Они идут по дорожке, мимо живых изгородей. Мимо клумб, где цветы высажены не по вкусу — по архитектуре. Холодный розмарин, геометрическая лаванда, неестественно яркие гортензии. В углу — стеклянная теплица. Сквозь стены видно: внутри томятся лимоны и розы. Рядом — фонтан, небольшой, с мраморной чашей. На деревьях — таблички. Воздух в саду тяжёлый от зелени, от поливки, от тёплого ветра, который приносит запах… чего-то знакомого. Летнего детства? Утра? Утра, которое не случилось? Наруто вдруг спрашивает: — Ты сейчас совсем другой. Почему тогда был… уёбком? Шисуи усмехается, взгляд скользит вдоль линии горизонта, как будто там, за морем, есть ответ. — Подозревал. Гаару. Тебя. Саске тоже. Думали, он сливает из Тенши данные конкурентам. А ты — возможный рычаг. Просто совпало. — Ты тоже программист? — Иногда. Но мне ближе — искать. Копаться в чьих-то трещинах. Давить, если надо. — Он бросает камешек вниз, куда-то в оливковые заросли. — Людей легче читать, чем коды. В людях — запах. Тон. Ложь. — А Итачи? — Делает что-то сложное. Что-то, что держит весь хрупкий порядок в куче. Он как… золотая скрепка в папке с грязными делами. Мягкий. Но держит крепко. — А Саске? — Саске… Всё сразу. И сразу слишком. Но тебя он не сломал, да? Наруто улыбается уголком губ. — Я просто ещё не понял, цел ли я. Из Наруто рвётся вопрос, который волнует душу. — Почему? Почему Саске такой? Обычно что-то случается. Когда человек сам себе вырывает сердце. Посттравматическое, не знаю… насилие в детстве, потери. Что-то, что ломает, а потом уже… нет смысла в терапии. Шисуи останавливается. Разворачивается. Его глаза на мгновение становятся глубже — как дно колодца, куда все когда-то заглядывали. Мадара. Обито. Микото. Даже он сам. — Он всегда был таким. Будто природа ошиблась. Не забыла — нет. Просто не вложила. Не предусмотрела. Сердце. Эта лишняя, бестолковая штука. Шисуи медленно опускается на корточки, срывает травинку, ломает её и смотрит, как сок блестит на пальцах. — Я дрался, чтобы доказать силу. Итачи договаривался как настоящий дипломат. А Саске… просто смотрел в душу. И люди разбегались сами. Наруто слушает. Что-то в этих словах задевает. Слишком близко. — Такой, как он, всегда отталкивает, — продолжает Шисуи. — Его не держат, его боятся. Даже те, кто любит. Потому что он как ледяной капкан и нормальный только на первый взгляд. Он поднимает глаза. — Но ты. Ты, странный человек с глазами, полными весны, почему-то наоборот… притягиваешься. Наруто опускает голову. — Потому что я тоже, наверное, немного сломан. — На самом деле я видел человеческое в глазах Саске только один раз, — тихо сказал Шисуи. — Когда он чуть не потерял Итачи. Наруто вздрогнул. Что-то в голосе Шисуи сжало воздух. — Если бы Итачи снял рубашку… ты бы увидел мазки ножа. Тридцать. Не по шраму — по вспышке, по агонии, по памяти. После этого Саске стал ещё хуже. Словно мир хотел забрать у него что-то живое и он решил, что больше не будет пытаться стать человеком. Наруто опустил взгляд на свои руки. На бинты, на тугие, чистые, выверенные движения кого-то, кто знает, как остановить кровь. — Он меня добьёт, да? За то, что я сделал? Шисуи качнул головой: — Нет. Думаю, нет… Он на мгновение замолчал. Потом усмехнулся: — Ладно. Сегодня я добрый. Скажу тебе кое-что ещё. Знаю, что ты не проболтаешься. Да и Саске… он всё равно чувствует, когда мы о нём говорим. Шисуи посмотрел прямо в голубые глаза. — Под татуировками Саске — под всеми этими узорами, формулами, смыслами, понятными только ему — тоже есть шрамы. Ровно тридцать. Но не вдоль, как у тебя. Поперёк. — он чуть останавливается, подбирая слова. — Не для того чтобы умереть, чтобы помнить. Наруто чувствует, как по спине проходит дрожь. Внутри него сталкиваются холод и жар. Боль, которая не его, но как будто часть его теперь. — Я не думал, что он может быть так к кому-то привязан… — Да. — Шисуи улыбается без веселья. — Итачи для Саске — как мир, возле которого он крутится. Самый близкий и важный на свете человек. Я тоже его брат, но меня он так к себе не подпускает.

***

Вилла Итачи — это пространство, где каждый элемент чувствуется важным. Он — мастер уюта, даже если этот уют скрыт за закрытыми дверями, за тихими стенами. Здесь всё кажется на своём месте. Нет ни одной лишней детали, но каждая из них приносит покой. Высокие потолки, белые стены, окна от пола до потолка — свет льётся в комнату мягким потоком, превращая пространство в теплоту, в которую хочется погружаться. Мебель аккуратно размещена, как будто её специально подобрали не для того, чтобы она стояла, а чтобы подчеркнуть чистоту и порядок. Тот, кто войдёт сюда, сразу почувствует, что пространство не давит на него, но и не даёт расслабиться. Всё в нём существует в своей идеальной форме, но без надрыва, без привязки к чему-то временному. Они все вместе сидели в гостиной. Всё дышало аккуратностью и спокойствием. Даже тени от лампы ложились на пол под правильным углом. Итачи поставил на стол чайник — матовый, керамический, графитового цвета, как гладкий камень, вынутый из моря. Чашки — без рисунков, с тонкими стенками. Вода внутри едва колыхалась. Он не предлагал — просто поставил перед каждым. — Осторожно. Жасмин. Горячий, — тихо сказал, больше как констатацию. И ушёл на кухню за чем-то ещё — так же бесшумно, как пришёл. Шисуи сидел на полу, вытянув ноги и вертел в руках кубик Рубика. Он был полностью чёрный, глянцевый. — Он же весь чёрный, — пробормотал Наруто. — Вот именно, — ухмыльнулся Шисуи. — У него нет правильной разгадки. Только ты решаешь, когда он собран. Итачи вернулся, держа в руках плетёную корзину с мандаринами. Поставил рядом с чаем. — Это те, что ты любил. С зелёной кожурой, — сказал он, не глядя на Шисуи. — Ты запомнил? — Я почти всё запоминаю, — сухо ответил Итачи. И всё-таки чуть улыбнулся. Наруто взял чашку двумя руками. Пальцы дрожали, но он не отпускал. Дом был чужой, но не враждебный. И на мгновение — всего на одно короткое мгновение — казалось, что он в безопасности. Однако. Дыхание сбилось сразу, как только Итачи чуть приподнял уголки губ. За окном прорезался звук, низкий раскатистый рёв мотора. Наруто вздохнул. Конечно. Кто же ещё. Демоны выходят после заката. Саске не исключение. Наруто обернулся, тот возник в арке, будто вырос из воздуха. На нём чёрная хлопковая рубашка, такие же свободные штаны, кеды. Он был доволен собой, с лёгким, но уверенным изяществом в каждом движении. Его губы были расслаблены, а шаг — плавным. Взгляд был ярким, каким-то даже игривым. И это было пугающе. Наруто уставился в заварочный чайник. Он не моргал. Не шевелился. Словно всё в мире сузилось до этого аромата жасмина, до этих звуков — шагов, дыхания, рёва, напряжения. Стараясь не броситься на это чёртово чудовище прямо сейчас. Итачи улыбнулся. Это была улыбка того, кто умеет любить без условий, без ожиданий. Слишком искренняя для того, чтобы быть безопасной, слишком открытая, чтобы скрывать свои намерения. Саске поймал этот взгляд и кивнул, почти ласково, как бывает между теми, кто видел слишком много вместе. — Где был? — спросил Итачи. — На охоте, — мурлыкнул Саске. Итачи понимающе кивнул. Значит, добил. Значит, съел. Шисуи вынырнул из своей позы, резко, с весёлым возгласом и подорвался к Саске: — Брааатик! — протянул он нежностью и тут же врезал Саске лёгкий подзатыльник. — А ты всё ещё не вырос? — фыркнул Саске. — Сколько тебе, восемь? — Какой довольный, даже раздражает. Шисуи подмигнул Итачи. — Чувствую, у нас тут будет жаркое утро. — Проживи хотя бы вечер. — лениво уточнил Саске. — У тебя день начинается с заходом солнца, мы в курсе. — фыркнул Шисуи и хлопнул его по спине. — Пошли, демон, расскажешь, кого сожрал на ужин. — Лучше покажу. — голос Саске был почти шёпотом. И уходят на кухню. Наруто продолжал изучать чашку с видом человека, который надеется, что в тонких трещинах фарфора найдётся хоть одна причина не сойти с ума. Он вцепился в неё, как будто она могла удержать его от падения в себя. В глазах отражался только свет лампы. Итачи сидел напротив. — Нам повезло, — тихо произнёс он. — Он в слишком хорошем настроении. Наруто даже не шелохнулся. — Я так рад, словами не передать, — сухо выдал Наруто. — Судя по тому, как ты держишь в себе злость, не очень-то ты и рад, — заметил Итачи. На это Наруто поднял глаза. В них не было ни страха, ни грубости — только выжженное поле. — У вас все в семье так идеально читают людей? Итачи тихо засмеялся. Не громко. Смеётся так, как будто знает, что жизнь всё равно всех поставит на колени, но пока можно посидеть и выпить чаю. — Это у нас в генах. Смех прервался, когда в комнату вернулись Саске и Шисуи — оба с лёгкой суетой, с тихими смешками, как будто делили между собой только что сворованную шутку. Саске без слов сел рядом с Наруто, на диван, чуть ближе, чем было уместно. Он не посмотрел на него — ещё. Весь взгляд был направлен на Итачи. — Всё решено. Хиаши Хьюга пошёл нахуй. Шисуи прыснул. Итачи не удивился — лишь протянул руку, легко щёлкнул Саске по носу. — Будь осторожен. — Всегда, — отозвался Саске. Воздух в комнате стал тише. Момент истины — всегда приходит без музыки. Просто наступает. Саске повернулся к Наруто. — Делаешь вид, что меня нет? — произнёс он, всматриваясь. — Где хоть «привет» или «отъебись»? Что за игнор, Наруто? — Отъебись, — не думая, выдохнул тот. Саске моргнул. Как будто не ожидал, но ровно в ту же секунду — засмеялся. Искренне. По-своему красиво. — Злишься, что спас? Наруто не ответил. Только поднял глаза. Глаза, полные злости. Чистой. Сырой. Горячей. Он не прятал её. Она лилась из него. Он сжал кулаки. До побелевших костяшек. До боли в ладонях. Сделал бы шаг — и убил бы. Сделал бы вдох — и закричал бы. Но ни шага, ни вдоха. Саске это заметил. Наруто перестал тонуть. Он начал бить. Глаза Саске вспыхнули. Он склонил голову набок, рассматривая Наруто, как картину, которую не решаются трогать, потому что боятся испортить композицию. Израненную, полураспятую, почти прекрасную. — Потрясающе. Наруто не ответил. Чашка в его руках едва заметно дрогнула. Капля чая скатывается по фарфору, падает на колено. Чуть сильнее — и фарфор бы взвизгнул, разлетелся. Вместе с ним — и всё остальное. Слова Саске — будто пропитаны мазутом. Он встаёт, протягивает Наруто руку. — Пойдём-ка. Наруто бьёт её, отбрасывает, с коротким, резким жестом, как плетью. Шисуи захлёбывается чаем, делает вид, что он просто в восторге от вкуса. Итачи выглядит слишком беззаботным. Саске не тронет Наруто, наверное… Наруто фыркает, отставляет чашку — бережно. Потом встаёт и проходит мимо Саске, задевая его плечом. Саске даже не почувствовал. Но поворачивается. И идёт следом. Они выходят на песок, на берег моря. Луна вылизывает серебром спокойную поверхность воды. Оно будто дышит. Шепчет что-то своё, но Наруто не может понять этого. Он первым входит в море, кажется, что оно начинает кипеть от его ярости. Мысли вроде есть, а вроде нет. Вода до щиколоток — тёплая, гладкая, предательски ласковая. С каждой секундой всё глубже — и легче. Колени, бедра, живот. Он будто сбрасывает кожу, ступая дальше. Волны обнимают. Или душат — он не уверен. Саске его догоняет, Наруто оборачивается. Саске медленно расстёгивает рубашку. Молнии нет — только пуговицы и каждая отдаётся щелчком в мозгу Наруто. Он смотрит через плечо. И не может отвести взгляд. Тело Саске будто выточено из полумрака, мускулы — не перекачанные, но упрямые, подвижные. Он следит за тем, как они практически светятся под слабый отблеск луны. У Саске красивое тело, татуировки смотрятся супер эстетично, но что то колет, когда Наруто вспоминает о том, что под ними. Тридцать. Не для смерти. Для памяти. Ночь обволакивает их, как шелковый мешок. Саске подходит. Вода облизывает его тело. Он замирает рядом. — Ты же не умеешь плавать. — Не умею. — Пора научиться. Он разбегается. Быстро, почти по воздуху. Он не раздумывает, он просто действует. Его движения — это отчаянный прыжок, уход от чего-то. Он прыгает. Плеск. Брызги. Звук, который не имеет значения. И потом — пустота. Он плывёт. Далеко. Дальше. Ещё дальше. Его фигура исчезает среди отражений луны, как тень, растворяющаяся в океанской бездне. Потом останавливается. Разворачивается. Улыбка. И ныряет. Исчезает в воде, как будто никогда и не был здесь. Без шороха. Без следа. Наруто стоит. Он не верит в смерть Саске. Этот демон выжжет её имя на костях и заберёт косу. Он станет её повелителем. Но проходит минута. Ещё одна. Ещё одна. Всё тянется, тишина врывается в него, обвивающая сердце. Его взгляд всё больше не может найти Саске, не может найти ни следа, ни черной макушки, ни тени. Только небо. Только тьма. И звук, который уже не имеет смысла. Лёгкий плеск, равнодушный. Вода как будто не беспокоится. Что-то липкое цепляется за позвоночник. Страх. Он идёт в воду дальше. Медленно, словно не может отпустить её, словно она его тащит, обвивает. Вода принимает его, растворяя его внутри, забирая силы, поглощая его с каждым движением. Сначала он движется с усилием, пытаясь не забыть, зачем он здесь. Саске. Он должен найти его. Он не может позволить себе думать о том, что может быть слишком поздно. Гребёт. Неумело. Каждое движение — это борьба. Фобия отступает, но страх не уходит. Солёная вода заходит в горло, в нос, в лёгкие. Она горькая, пронизывающая, он ощущает, как она прожигает его изнутри, но всё равно продолжает. Он тонет, но тут же выныривает, словно не может позволить себе утонуть. Он двигается, пока не достигает… того места, вроде бы. Он набирает воздуха и опускается вниз. Вода становится густой. Всё вокруг глушится. Он не слышит времени. Оно исчезает и остаётся только это густое, замедленное пространство, где ничто не имеет значения, кроме того, что он должен найти Саске. Он плывёт на ощупь, не зная, куда идти, не зная, что его ждёт. И тогда он находит. Саске — под водой. Парящий. Как тело, как падший ангел. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрыты. Вокруг — лунные круги. Он будто лежит в саркофаге из света. Наруто тянется. Хватается. Дёргает. Поднимает. Тянет вверх. Через сопротивление. Через гнев. Руки Саске увитые венами, черными узорами, словно заклинания, будто говорят о чём-то страшном. Он выныривает с криком, который не слышен, с горлом, полным соли. С руками, полными Саске. Этот ублюдок тяжёлый, как вся его жизнь. Но Наруто всё равно доплывает. Он не сдается. Он вытаскивает Саске на берег. Валится рядом. Его тело слабеет, но его руки продолжают работать. Он ползёт, не думая о том, что нужно остановиться. Саске не дышит. Наруто не умеет делать искусственное дыхание. Но он пытается. Это не важно. Он прижимается к губам Саске, солёным, холодным, мёртвым, будто их больше не существует. Вдох. Выдох. Он пыхтит, как отчаявшийся. Давит грудную клетку, как будто хочет вернуть его, как будто эта боль — единственный способ доказать, что он не потеряет его. И тогда… Саске отвечает. Сначала — лёгким движением губ, как будто всё ещё не верит. А потом — поцелуем. Жадным, солёным, глубоким, почти голодным, как у чудовища, которое жаждет жизни, как у человека, который не умеет жить, но хочет быть. Когда губы опускаются, когда воздух между ними рвётся, как мокрая ткань, Наруто открывает глаза. Сердце колотится в ушах, в груди, в глотке, будто хочет вырваться наружу, стать рыбой и тоже захлебнуться. Он видит. Улыбку. Нет — ухмылку. Этот чёртов королевский шут, улыбается во все тридцать два. Вода ещё стекает с его ресниц, всё это должно было быть катарсисом, спасением, прозрением. Но нет. Наруто закипает за долю секунды. Всё, что в нём начало оживать, распустив лепестки тепла и тревоги, — вмиг увяло. Остался только гнев. Праведный, обжигающий, рвущийся наружу через кулаки и горло. Он набрасывается на Саске, бьёт по груди, куда попадёт — кость, ткань, мокрая кожа, которая ещё минуту назад казалась такой… смертной. — Ебанутый! — рычит он, кулаки дрожат. — Ты грёбаный эгоист, Саске! Тебе надо лечиться! И мне тоже! Нам, блять, всем пора в клинику под замок! Саске, всё ещё лежащий, не отводит глаз. Он просто обхватывает его руки — перебинтованные запястья, где кожа ещё тоньше, чем обычно. Он держит крепко, будто Наруто снова уйдёт под воду. Или уйдёт вообще. И ржёт. Хрипло, сипло, будто изнутри рвёт. Кряхтит, но ржёт. — С таким-то спасателем я бы точно помер, — выдавливает, сгибаясь от смеха. — Долго же ты, блондин. — Идиот! — Наруто вырывается, но не по-настоящему. Не до конца. — Бездушный… чёртов идиот. Саске всё ещё ухмыляется, сквозь остатки страха, которого, конечно, не было. Он сажается, скидывая с плеч капли, как змея — кожу. Молчит. А потом смотрит прямо в него и это не про воду, не про смерть, не про спасение. — Но ты, — говорит он, медленно, почти ласково, — Научился плавать. Молчание. После которого можно или смеяться, или стрелять. Море вылизывает берег, как будто извиняясь. А потом всё идёт к чёрту. — Ага! — раздаётся дикий голос откуда-то сбоку, будто сам океан решил заорать басом. — Я чувствую влагу! И она не про море! Шисуи. Грёбаный Шисуи в шортах с ананасами с колонкой в одной руке и Итачи — в другой, за спиной огромный рюкзак. Итачи вяло сопротивляется, похож на кошку, которую тащат в ванну, не слишком убежденно. — Пусти, идиот, — бубнит Итачи, — Я хотел читать. — А я хотел тусоваться! — Шисуи скидывает рюкзак, выволакивает из него мангал, пакет с мясом, овощи, шампуры, бутылку вина, джина, виски, вторую колонку и ещё одну — на случай, если этой будет мало. — Мой младший брат чуть не утонул, другой чуть не убил себя, а Итачи хотел читать. Мы живём один раз, люди! Саске стонет и закрывает лицо ладонью, будто надеется исчезнуть. Знал же, что эти двое точно будут за ними следить. Наруто смотрит на него — и почти смеётся. Почти. Блондин переводит взгляд на Итачи. Тот уже разделывает мясо. Чисто, спокойно, как будто родился с поварским ножом в руке. Пританцовывает под бит, что вырывается из колонки, которую как-то очень быстро включил Шисуи. Наруто смотрит на всё это и мягко улыбается, может время действительно лечит, если не мешать.

***

— Он его убьёт, — говорит Наруто, глядя на мясо, как на чью-то ногу. — Я всё слышал! — отзывается Итачи. — Ты ешь первый. Проверим на тебе. Саске и Наруто сидят рядом, будто не умеют быть рядом. Пререкаются. — Мне вот интересно, — Наруто поворачивается к Саске, — Ты всегда устраиваешь себе самоубийственные заплывы перед барбекю? Или это у вас в семье традиция? — А ты всегда лезешь в воду за парнями, которые тебя доводят до края? — бросает тот, скалясь. — Только если они настолько красивы, что их грех не спасти. — Фу, — шепчет Шисуи, бросая в них кусок лука. — Гей-паника 2005-го года тебе бы не пошла, — отзывается Саске, — Ты вон сам ананас. — Внутри я манго! — орёт Шисуи. — Мне страшно, — признаётся Наруто, приглаживая волосы, — Но в каком-то странном смысле… как будто живой. — Это побочный эффект — быть рядом с нами, — говорит Итачи, насаживая мясо на шампур. — Мы как… групповая психотерапия с риском смерти. — И без лицензии, — добавляет Шисуи, включая вторую колонку. Шисуи кидается овощами. Сарказм сыпется у него изо рта, как грёбаный попкорн: — Вот это я понимаю отношения! Утопи его, спаси его, поцелуй его Дальше что? Жена беременна?! Наруто закидывает в него подгоревшим баклажаном. Вечер пахнет дымом, мясом, морем. Как будто смерть, страх, шрамы — всё это осталось где-то за спиной, в темноте. А сейчас — просто тёплый песок, огонь и бас, что делает сердце чуть легче. Шисуи включает следующую песню. Где-то вдалеке загораются огни — кто-то тоже решил устроить праздник, но явно не такой. — Шисуи, — вздыхает Итачи, — Мы, конечно, на моей вилле. Но у меня есть соседи. — Я спросил! Я крикнул: «можно?!» — и ветер сказал: «ебашь». — Шисуи размахивает щипцами, как жрец и кивает Наруто. — А ну-ка, иди сюда. Будешь помощником или дегустатором. Хотя бы пострадаешь за нас, если выжжешь язык. Наруто, весь в песке, с мокрыми волосами, с сердцем, которое ещё не знает — разбито оно или снова бьется, идёт к мангалу. Итачи протягивает ему шампур. — Держи. Осторожно. Это может изменить твою жизнь. Саске остаётся на месте, наблюдает за этим цирком, как будто не верит, что это происходит. Как будто если моргнёт — исчезнет. Где-то между — настоящее. Настоящее, в котором Наруто смеётся. В котором Шисуи устраивает пляжный шабаш, а Итачи — танцует с ножом. И им… хорошо. Вино, джин и виски врывается в эту тусовку как надо, потому что безалкогольные вечеринки, это как предать истинные смыслы, принципы, нечто священное. Каждый наливает себе бокал. Каждый — немного ближе к краю. И чуть-чуть пьянее. — Я просто ебически охуенен, ты теперь плаваешь, — гордо говорит Саске. — Ага, и теперь могу топиться в два раза профессиональнее. Благодарю, сенсей смерти. — Прекрасно! — орёт Шисуи, подпрыгивая. — Диалог года! Если бы это было реалити-шоу, я бы продал его Нетфликсу! Он хватает шампур, кидает взгляд в небо, как будто просит благословения и кричит: — Внимание всем! На сцене — страдание номер раз и страдание номер два! Наруто смеётся. Горько. Не от счастья — от того, что если не смеяться, начнёшь орать. Или плакать. А он уже не уверен, что между ними есть разница. — Спасибо, Шисуи, ты сделал из меня приключение для психотерапевта. Поздравляю. Мой внутренний ребёнок теперь курит за гаражами и отказывается разговаривать. Саске отхлёбывает вино из горлышка. Губы уже красные. Шисуи ставит колонку в песок, врубает трек — Miyagi — Music is love. И всё, всё будто становится мягче. Даже костёр дышит в такт. Итачи приподнимает бровь, как будто признаёт — хорошая песня. Старший снова возится с мясом. Шампуры на решётке лежат, как воины на отдыхе. Он аккуратно переворачивает куски щипцами, морщит нос — дым лезет в глаза — и кидает веточку розмарина в огонь. Шисуи, пока джин не снес крышу окончательно, строит в песке замок. Не абы как, с архитектурными амбициями, башни, стены, рвы. В одной башне — человечки из щепок и маслины, а каждый раз, как один из них падает с верхушки, он, не моргнув, ставит его обратно. Или выкапывает нового. Или спасает героя-луковицу, застрявшего в песке. — Держись, братец! — орёт Шисуи, поднимая очередного бедолагу. — Ты ещё найдёшь свою любовь и ипотеку! Наруто хохочет, чуть не расплёскивая виски, возвращается к Итачи, который смотрит на него так, будто никогда не видел, чтобы кто-то смеялся так искренне. — Паприку давай, — говорит он. — Красную или… — Наруто смотрит на банки. — Ту, что смотрит на тебя. Саске сидит чуть в стороне. Не с краю, но и не в круге. Курит. Не потому что хочется, а потому что в этот момент не знает, что делать с руками. Он смотрит на это всё. На огонь. На Наруто. На то, как он смеётся вместе с его братом. Протягивает Итачи перец, поправляет приправы, кидает что-то на решётку, пьёт, улыбается. А потом Наруто идёт к Шисуи, который с каким-то детским упоением спасает очередную фигурку. Он присаживается рядом, начинает помогать. Что-то лепит, смеётся, показывает Шисуи свой «бункер для эмоций», в котором никто не должен погибать. Саске смотрит. И чувствует что-то… Неправильное. Или слишком правильное. Потому что он привёз сюда Наруто. Потому что позволил ему быть с Итачи. Потому что пустил его к Шисуи. Потому что впустил его в это всё и Наруто… как будто не разрушает это. Как будто наоборот. Саске никогда не подпускал так никого. Ни друзей. Ни любовников. Ни врагов. А Наруто тут. Пьёт виски. Лепит фигурки. Танцует. Дотрагивается до плеча Итачи, поправляя ворот рубашки. Смеётся в голос, как будто никогда не тонул. Как будто всё, что было — не болит. И это странно. И это греет. Совсем чуть-чуть. Но всё же. Наруто, на миг, будто чувствует взгляд — поворачивается, встречается с глазами Саске и улыбается. Почти извиняясь. Почти говоря «спасибо». Или «прости». Саске отводит взгляд. И делает глоток. Огонь потрескивает. Человечек снова падает с башни. А Шисуи, не сдаваясь, ставит его обратно.

***

Итачи с удовлетворением вдыхает запах мяса. Он неспешно выкладывает всё на большой поднос, аккуратно. Слегка улыбается, сам не верит, что у него опять получилось вкусно. Как будто каждый раз — сюрприз. Наруто первым тянется за едой, вдыхая аромат, с хриплым «м-м». Шисуи, у которого уже текут слюни, на секунду прикусывает губу и хлопает себя по колену, как будто так легче не сожрать всё сразу. Саске садится рядом. Плавно. Берёт вилку. Кладёт мясо на тарелку. Подносит ко рту. Медленно жуёт. Запивает джином. Он не понимает, ему сейчас хорошо или плохо. Потому что всё слишком… Слишком мягко. Как будто кто-то без разрешения пробрался в его личный чердак и вместо пыли развесил гирлянды. А он не привык. Наруто просто зашёл в эту тьму — и остался. Сел в угол и не мешает. Это чертовски раздражает. Потому что обычно все пытаются в нём что-то разглядеть. Спасти. Раскопать. А Наруто — нет. Он просто есть. Не просит. Не лезет. Не играет. Как будто понял, что всё сломано и остался сидеть рядом, не трогая осколки. Саске не знает, что с этим делать. Он не привык, что есть кто-то, кто не пытается в нём что-то найти. Кто не ищет тепло. Кто не требует быть лучше. Кто не сдирает кожу, чтобы добраться до человека. Итачи вдруг смотрит на него пристально. Как будто чувствует, как шестерёнки в голове заклинило. — Перестань думать. Просто остановись. Сейчас… хорошо же? Саске смотрит в мясо. Смотрит в огонь. В бокал. Во всех сразу. — Наверное, — выдыхает он. Наруто замечает, как у Саске чуть напрягается шея, пальцы становятся жёстче. Он тянется к нему, протягивает виски и говорит с ленивой полуулыбкой: — Может, подерёмся? У Шисуи резко поднимается бровь. — Нельзя же быть таким идеальным… — он смакует слова. — Другом? Знакомым? Кто вы друг другу? Саске дёргается. Его внутреннее чудовище просыпается. Точит клыки. Готово цапнуть, заткнуть. Но Наруто не даёт. Он сам, первым, берёт кусок мяса, хватает Шисуи за подбородок — не жестоко, но плотно — и буквально впихивает ему этот кусок, как родной. — Шисуи, кажется, ты голоден. И всё. Шисуи с полными щеками, доволен, чавкает, как будто получил то, что хотел. Конечно, не забыл что хотел ляпнуть. Но сделал вид, что забыл. Саске в этот момент смотрит на Наруто. Долго. Без улыбки. Без раздражения. Просто смотрит. А потом делает ещё один глоток. Он чувствует некоторое расслабление, чудовище как будто лижет щёку Наруто языком в знак благодарности. Не потому что кто-то пришёл с фонарём. А потому что кто-то просто сел рядом и включил огоньки.

***

Наруто наблюдал, как Итачи меняется буквально на глазах. Щёки розовеют. Он улыбается сам себе, щурится, как будто мир стал чуть ярче, а воздух — мягче. Он был. В хлам. Наруто поднимает брови, чуть улыбается краем рта, тянется за виски, но не пьёт, просто держит бокал в руках. Саске смеётся. — Итачи всегда быстро пьянеет, — кивает он на брата, — Знает это и всё равно выпивает больше всех. — У нас алкоголь — это способ напомнить себе, что у нас есть тела, — вставляет Шисуи, откинувшись на спину, с мясом в одной руке и вилкой в другой, будто крестьянин на средневековой иллюстрации. — И нервы. И внутренние демоны. А у Итачи, видимо, сегодня выпускной бал. Итачи поднимает палец: — Я готовил… Он смотрит на мясо. На всех. — Блестяще. И Наруто кивает, будто это выступление стоит аплодисментов. Потому что, если уж сойти с ума — то пусть с такими, как они. Где у каждого — свой диагноз, но общий стол. Саске тоже пьян. Он, конечно, держится, но Наруто видит — тот слишком расслаблен. Неосознанно касается губ после каждого глотка. Плечи — чуть ниже, чем должны быть. Колени развернуты наружу, не в обороне. Наруто наблюдает. Жадно. Как будто видит Саске по-новому. Подвигается ближе, наклоняется и шепчет: — Пойдём погуляем. Саске икает. На секунду замирает, будто не понял. Потом поднимает глаза, в тех что напротив, видит небо, глубокое и синее, полное скрытых штормов. — Пойдём. Они встают. Шисуи свистит им вслед. Итачи что-то напевает под нос. Ночь плотная, масляная. Воздух густой, как если бы его можно было черпать руками. Луна размыта. Волны бьются о берег ритмично. Идут вдоль кромки воды, где ноги вязнут в мокром песке. Наруто вдыхает аромат соли, прелой травы, сигареты Саске. Он смотрит вверх — небо в звёздах, рассыпано, будто кто-то разломал драгоценности и бросил. Красиво. Почти непереносимо. Ему хочется лечь на берег, закопаться в мягкий, тёплый песок и умереть здесь. Не от боли — от покоя. Он витает где-то, теряется в себе, пока не спотыкается о камень. Саске ловит его рефлекторно. Пальцы врезаются в кожу, оставляя синяки-отпечатки, которые завтра будут похожи на карту неизвестных территорий. — О чём думаешь? Наруто улыбается, опираясь на него чуть дольше, чем нужно — на три лишних удара сердца. — Мне очень нравится, — выдыхает и губы касаются мочки уха Саске, случайно-неслучайно. — Твои братья. И море. Саске ничего не отвечает. Только смотрит — взглядом, который режет кожу, как рыболовная леска. Его жизнь — кому-то нравится. Чокнутые братья, берег, поцарапанный вечер и он сам — в пьяном теле, которое вдруг стало кому-то домом. Наруто забирает у Саске сигарету. Просто вытаскивает из пальцев. Саске не сопротивляется. Позволяет. Наруто делает затяжку. Жадную. Как будто хочет вдохнуть весь этот вечер, с этим морем, с этой злостью, с этим чужим телом рядом. Курит нервно. Затягивается ещё раз — и аккуратно берёт Саске за руку. Почти сразу натыкается на сопротивление, не физическое — внутреннее. — Притворись, что не чувствуешь, — шепчет Наруто. Саске притворяется. Отпускает себя — на миллиметр, на секунду, на вздох. Они идут дальше по берегу. Волны лижут ноги — липкими языками. Ветер шуршит в их волосах. Наруто останавливается резко. Слишком резко. Его шатает. Он пьян. Пьян сильнее, чем Саске — пьян морем, болью, этим адреналином, что пульсирует в венах вместо крови. Не чувствует пальцев. Только пульсацию под кожей — как будто внутри живёт второе сердце. Чужое. Безумное. Он разворачивается. Глаза сияют, как звёзды, которых не должно быть. Смотрит в обсидиановые омуты Саске. И выдыхает: — Сорвись. И Саске срывается. Он падает на него, как волна на берег — неудержимо, с рёвом, с пеной у губ. Не просит, не спрашивает. Песок скрипит под их телами, как кости под прессом. Наруто падает спиной. Сигарета выпадает из пальцев, отлетает в сторону, тухнет в песке. Он не смотрит на неё. Он смотрит на Саске. Слишком открыто. Саске ставит руки по обе стороны от его головы. Тяжело дышит — воздух вырывается со свистом, будто из проколотых лёгких. Взгляд почти болезненный — как будто через Наруто он видит что-то, от чего хочет сбежать, но не может. — Я хочу тебя убить, — выдыхает. — Сожрать. Не оставить ничего. Пыль. Но хочу, чтобы ты жил. Чтобы продолжал раздражать меня дальше. Будил чудище внутри. Чтобы оно скалилось на тебя… или лизало тебе шею. Я тебя ненавижу. Наруто ухмыляется. В уголке губ соль, виски и вызов. — Я тебя тоже. И потом что-то рвётся. Внутри. Стена. Нервы. Саске вгрызается в его губы, срываясь. Это не поцелуй — это удар. Это крик, заключённый в кожу. Это безумие, обернутое в жар. Он целует до онемения, до того, что сердце Наруто уходит в пятки. Целует так, будто хочет стереть его. Уничтожить. Переписать под себя. Руки Саске блуждают по телу. Не ласкают — разрушают. Ломают волю. Подчиняют. Давят, сжимают, цепляются. Наруто умирает. Не физически — хуже. Душой. Потому что это Саске. Потому что с ним всегда — плохо, хорошо, никак. Потому что он — оголённый нерв, лезвие под кожей, которого невозможно достать. И кажется, он начал чувствовать что-то, что не нужно никому. Совсем никому. Особенно Саске. Руки Наруто перемещаются на шею Саске. Осторожно, как будто именно там — их законное место. Как будто они были созданы для этого. Он смотрит на Саске и пугается. Потому что чувствует то, что не должен. Как внутри, под рёбрами, что-то оживает. Густое, вязкое, змеящееся. Он когда-то думал, что любовь — это лёгкость, крылья, теплота. Это красиво, это порхающие бабочки. Это когда хочется смеяться, держать за руку, смотреть в глаза до бесконечности. Но нет. В их случае это рвота на вкус, это дохлые бабочки, что в судорогах бьются о стекло, оставляя на нём кровавые мазки. Им не вылететь. Только разбиться. Чудовище пустило щупальца по его венам. Жидкий огонь. Жизнь. Как медленный яд, сладкий наркотик, от которого трещит череп и хочется смеяться, и выть одновременно. Он чувствует, как оно растёт внутри, выжигая всё неживое. Не любовь — опухоль. Нежность — это рак и он пустил метастазы. Сожрал его изнутри. И теперь будет жить там. Дышать вместе с ним. Сгорать. К несчастью Наруто, Саске это чувствует. Он замечает каждый дрожащий миллиметр. В его глазах — подозрение, как будто кто-то открыл его нараспашку. И увидел. И понял. Слишком много жизни вспыхивает в зрачках Наруто. Слишком много «да» в его молчании. Всё. Саске встаёт. Резко, как от ожога. Отходит от Наруто, будто от прокажённого. Его глаза — чёрные дыры, поглощающее саму жизнь. В них нет тепла, нет мира, только коллапс. В его взгляде — кара. Чудовище внутри Саске просыпается от посягательства на душу. Оно вытягивается в полный рост, становится выше, чем человек, плотнее, чем ночь. Пространство сгущается, воздух дрожит. Наруто чувствует, как вены на шее холодеют, как клыки смыкаются вокруг горла. И тогда Саске говорит. Глухо. Сквозь стиснутые зубы. Рычаще, будто из недр чего-то постороннего: — Наруто, ты позволил этому случиться, не так ли? Ты…как ты посмел за меня зацепиться?! Саске больше не весело. Он — шторм. Бросается, хватает его за горло, придавливает к песку. Колено впивается в грудь. Песок в глаза, в рот. Сдавливающее, безвоздушное. — Не приближайся ко мне больше. Не касайся. Исчезни. Сдохни! Саске не подарит взаимности. Никогда. Он выбросит, отрежет, уничтожит. Потому что любовь — это слабость, а он слабость выжигал с детства. Он задушит всё. Себя. Его. Похоронит их обоих. Наруто задыхается, пока осознание оседает на языке и в сердце, пропуская его через мясорубку. Бьётся в безвоздушной паузе. Всё в теле кричит: «понимаю». И сердце, и кости, и лёгкие, и печень — всё соглашается. Всё сдается. Саске слышит хрип. Отпускает. Резко. Как будто сам себе в лицо ударил. Наруто падает, захлёбывается кислородом, в горле горит. К несчастью — жив. Он не оборачиваясь, уходит. Шаги отрезвляюще твёрдые. К братьям. К тем, кто умеет держать дистанцию. Наруто остаётся. Согнувшись пополам. Дрожа. Как расколотая чаша, собранная в ладонях, в которой всё равно не удержать воду. А с берега доносится музыка: Нас не догонят ветра… Пока дороги молчат, мы уносились от этого гула, суматохи… Да на всех парах, на всех парах, смотри… Эта погоня — игра… Как на ладони весь мир… Просторами богат и надо бы нам окунуться в этот океан… В этот океан любви.