Часть 5
14 апреля 2025 г., 22:13
Сухо обычно уже был в классе, когда Сиын приходил. Всегда что-то говорил — тихо, в полголоса, но говорил.
А теперь на его месте — пусто.
Сиын оглянулся. Никого. Только мимо прошли парни из компании Бомсока. Не глянули в его сторону. Не фыркнули, не переглянулись, не бросили привычное: «Что, один, как всегда?» — ничего.
Тишина.
Он сел в классе. Прислушивался к каждому шагу в коридоре, каждый раз поднимал глаза к двери. Но Сухо не пришёл.
Ни на первом. Ни на втором. Ни на третьем.
На четвёртом Сиын перестал делать вид, что пишет. Просто смотрел в окно.
А потом — услышал.
Девчонки у окна. Шепчутся.
— …сказали, прямо ночью…
— Да, мотоцикл. Серьёзно, его в больницу…
Сиын замер.
— Кто?
— …этот, Сухо…
Удар. Как изнутри.
Он не стал спрашивать. Не стал оборачиваться. Просто встал. Прямо посреди урока. Учитель что-то сказал — он не услышал. Он уже был в коридоре. Его несли ноги, как будто сами знали, куда.
Он сорвался на бег только у столовой, чуть не врезался в пару младшеклассников. Неважно. Главное — найти Ёни.
Она всегда знает.
Она всегда рядом с ним.
Нашёл её у окна, возле лестницы. Она держала телефон, как будто ждала звонка, но не набирала. Губы поджаты. Вид усталый, глаза тревожные.
Он подошёл — резко, схватил за рукав.
— Где он?
Она вскрикнула. Поморщилась от резкости. Но не вырвалась.
— Ёни. Где Сухо?
— Я… я не знаю… — тихо, почти шёпотом.
— Что?
Он уже чувствовал, как всё внутри сжимается. Пульс грохотал в ушах. Руки похолодели.
— Вчера… ночью. Он в больнице. Прости, он… Он сказал, что не хочет, чтобы ты видел его…
— Почему ты мне не сказала?!
Ёни отвела глаза.
— Он… не хотел.
— Это не твоя тайна, — прошипел он. — Это и мой друг.
Она не ответила.
Он развернулся и ушёл.
Но его уже ждали.
***
Сухо проснулся в белом шуме. Свет пробивался сквозь веки, будто резал их лезвиями. Он попытался шевельнуться — и сразу пожалел. Тело отзывалось болью, будто каждая кость напоминала о себе. Моргнул. Потом ещё раз. Пятна света, размытые силуэты, медленный пульс в висках. Он не сразу понял, где находится. Белые стены, капельница, монотонный писк прибора где-то сбоку. Медленно повернул голову. Палата. Больница. Резкое осознание пронзило его. Я ничего не слышу. Но это осознание пришло не как удар, а как тишина. Непривычная. Пугающе полная. Сначала он думал, что просто в ушах звенит — после удара, после шока. Но звон не проходил. Вернее… даже звона не было. Только ощущение глухоты, будто его опустили под воду и оставили там. Без звуков. Без внешнего мира. Он открыл рот, хотел позвать кого-то — но не услышал собственного голоса. Ни звука. Он закрыл глаза. Открыл. Медленно вдохнул. И только теперь заметил, как дрожат руки. Что происходит? Дверь открылась — он это увидел, но не услышал. Женщина в белом, врач или медсестра, заглянула, подошла. Её губы двигались, но до него не доходило ни слова. Сухо сжал кулаки. Он покачал головой. Показал на уши. Она поняла. В её взгляде появилась тень сочувствия, потом — долгий, выученный жест: подождать врача. Сухо отвернулся. Бомсок. Он вспомнил всё. Мотоцикл. Резкий поворот. Скользкая дорога. И тормоза. Не сработали. Вообще. Он помнил, как врезался в машину. Помнил, как вылетел вперёд. И потом — темнота. Он не хотел думать об этом. Не хотел связывать боль с тем, кого когда-то называл другом. Но мысли сами собирались в ядовитые узоры. Пазл, где каждая деталь кричала: это не случайность. Слишком много совпадений. Слишком много взглядов. Слишком много молчания. Он зажмурился. Ему хотелось закричать — но он знал, что не услышит даже собственного крика. И вдруг дверь открылась снова. Зашла Ёни. Без привычной улыбки. Без громкого «эй». Только тишина и шаги, которые Сухо не слышал — он почувствовал, лёгкое движение воздуха. Она подошла ближе, положила руку на плечо. В руках — сок, телефон, какие-то таблетки в пакете. Он не стал смотреть, что именно. Он смотрел только на неё. Она что-то говорила. Он видел это — по губам, по выражению. Он уже начинал учиться ловить смысл. — Ты проснулся. — Я сразу пришла. Сухо кивнул. Не улыбнулся. Просто смотрел. Ровно. Потом показал на уши. — Я ничего не слышу, — прошептал беззвучно. — Глухо. Ёни медленно села рядом. Не притронулась. Слова застряли на губах. И он, наконец, спросил — чётко, без заминок, губами: — Почему он не пришёл? Она не ответила сразу. Взгляд дёрнулся в сторону. Рука сжалась на пакете. Он видел, как она сжала губы. Как отвела глаза. —Я же просил. Ты не говорила? Ёни покачала головой. —Нет. Он сам понял. Сухо напрягся. Пальцы сжались в простыне. —Где он? Пауза. Долгая. Потом — медленно, по губам: Он не понял. Она сглотнула. Взгляд опустился: —Он не дослушал. Развернулся — и ушёл.***
У дверей стояли они. Пацаны из компании Бомсока. Широко расставив ноги, с руками в карманах. Один — с перебитой губой, другой — с синяком под глазом. Всё было ясно без слов. — Не пущу, — сказал один. — Не сегодня. — Отойди, — сказал Сиын. — И что? Ударишь? Опять? Думаешь, если он в больнице, ты тут герой? — Я сказал — отойди. Первый шаг. Второй. Толчок плечом. Ответный. Лицо напротив его лица. — Бомсок бы не хотел, чтобы ты… — начал кто-то. Молчание. Резкое. Как лезвие. И Сиын ударил. Он сам. Без слов. Без предупреждения. Просто двинул — сильно, резко, в челюсть. Потому что не мог больше молчать. Потому что всё, что не сказал Сухо, всё, что скрывала Ёни, всё, что он сам боялся признать — теперь рвалось наружу через кулак. От злости. От отчаяния. От того, что его друг больше не услышит мир. Не услышит его голоса. От того, что тот лежит где-то под белым светом — и, может быть, думает, что Сиын не пришёл. Драка началась быстро — как вспышка. Он не помнил, кто кого первым в ответ, просто движение, крик, резкие тени на полу, шаги. А потом… кто-то схватил его сзади. Голос. Крик. Чьи-то руки. Преподаватель. Директор. Они вытащили его, словно вытаскивали из воды. Посадили. Закрыли. Он сидел, сжав кулаки. Кровь на губе. Горечь в горле. И только одна мысль: Сухо сейчас думает, что я не пришёл.
