Часть 6
20 апреля 2025 г., 22:17
Сиына выдернули из кабинета, как только пришли родители.
Отец — строгий, недовольный, голос напряжён. Мать — встревоженная, с измученным взглядом. Он стоял между ними, как в капкане.
— Поедем домой. Сейчас.
— Мы поговорим об этом… позже.
— Ты должен отдохнуть.
— Всё уладится, Сиын.
Он не отвечал. Смотрел в пол. Пальцы — сжаты в кулак.
И вдруг — сорвался.
Выдернул руку. Побежал. Сквозь коридор. Мимо учителей. На улицу.
Кто-то сзади кричал:
— Сиын!
Но он уже нёсся по дороге. По мокрому асфальту. Сквозь ветер. В голове шумело, как от высоты.
Он влетел в здание больницы, как ураган.
Пронёсся мимо стойки, по указателям, вверх по лестнице — не хотел ждать лифт. Воздуха не хватало. Сердце билось.
Дверь палаты. Он остановился. Ладонь дрожала. Глубоко вдохнул — и толкнул дверь.
Сухо сидел. На постели. В тишине.
Он не обернулся сразу. Но Сиын знал — он его почувствовал.
— Сухо…
Он бросился к нему, остановился рядом с кроватью, схватил его за руку. Горячо. Торопливо.
— Прости. Прости, я не знал… Я должен был…
Он говорил всё сразу. Все слова, что застревали.
— Меня не пускали…
— Я бы пришёл раньше. Я бы…
Сухо смотрел.
Тихо. Внимательно. Но не понимал.
Он просто посмотрел ему в глаза. И медленно покачал головой.
Сиын застыл.
Сухо поднял руку. Дрожащими пальцами провёл линию от уха к губам. И взглядом — тяжёлым, ясным — сказал:
— Я больше не слышу.
Сиын не сразу понял. А потом — понял.
Как будто холод прошёлся по спине.
Глаза медленно наполнились влагой.
Он сел рядом. Осторожно. Не отводил взгляда.
И впервые — ничего не сказал.
Только взял его руку обеими ладонями. Крепко. Словно мог передать тепло, поддержку, всё, что не выразить словами.
А Сухо просто сидел.
И смотрел.
И, наконец — впервые с момента аварии — позволил себе выдохнуть.
В его объятиях он чувствовал себя спокойно — будто вся его боль исчезла, а мысли превратились в пыль.
Сиын сидел рядом. И не отпускал руку Сухо.
Он пытался дышать ровно, но внутри всё горело.
Он чувствовал, как сжимается грудь. Словно внутри кто-то медленно и хладнокровно ломал ему рёбра — одно за другим.
Он опоздал. Пусть и на день, на час — но опоздал.
Пока он бился в школе, пока рвался — через кулаки, через стены, через взгляды — Сухо терял слух. Терял опору. Терял себя.
А он не был рядом.
И от этого было хуже всего.
Он сжал пальцы Сухо крепче. Как будто боялся, что если отпустит — всё исчезнет.
Сухо чуть вздрогнул от давления. Тогда Сиын отпустил — сразу, как обжёгся.
— Прости… — выдохнул он. Хотя знал, что Сухо не услышит.
Губы дрогнули. Он провёл ими по воздуху, стараясь быть понятным:
— Я… так виноват.
— Я должен был прийти раньше.
Сухо смотрел. Но не винил его.
И от этого становилось ещё больнее.
И всё, что мог сделать Сиын — это остаться. Просто быть рядом.
***
А в другом конце города — Бомсок сидел на полу своей комнаты. В темноте. Телефон валялся рядом. Экран погас. В голове — только голос Ёни, которая крикнула в коридоре: — Он больше не слышит! Ты понимаешь, что ты сделал?! Эти слова били по голове, как молот. Он больше не слышит. Из-за меня. Бомсок держал себя за затылок. Пальцы дрожали. Он не хотел этого. Он не… Но ведь что-то же он сделал, да? И сейчас… сердце сжималось. Нелепое, мерзкое, спутанное чувство. Любовь — которую он так и не смог назвать. Зависть — которую не смог признать. Боль — которую не смог удержать в себе. Он хотел сделать больно — но не так. Не навсегда. Он сжал кулаки, ударил ими по полу. Один раз. Второй. Снова. Только один вопрос гудел в голове, оглушая: Что, если он никогда не услышит меня снова?***
Я не слышу. Ничего. Ни машин за окном. Ни голосов в коридоре. Ни собственного дыхания. Тишина — она не как в кино. Не как ночью, когда всё затихает, и ты просто отдыхаешь. Это не покой. Это капкан. Это как будто мир остался — а ты вывалился из него. Как будто кто-то выдрал тебя из реальности и закрыл в стеклянном аквариуме. Я вижу. Я дышу. Но ничего не доходит. И хуже всего — я не слышу Сиына. Я не знаю, пришёл ли он. Злится ли. Плачет ли. Он рядом… но я не знаю, что в нём. Раньше я всегда чувствовал его. Даже в молчании — чувствовал, что он рядом. Но теперь… теперь, когда его губы двигаются, я гадаю. Он говорит что-то важное? Просит прощения? Говорит, что любит? Или прощается? Я не знаю. И это убивает. Иногда мне хочется вцепиться в себя, в кожу, кричать — хотя бы внутри. Чтобы хоть как-то вырвать тишину из головы. Но не получается. Что если я стану для него пустотой? Просто парнем, который больше не услышит. Не поймёт. Не сможет смеяться над глупыми шутками. Не ответит в шумной толпе. Не услышит его голос утром. А я… Я бы всё отдал, чтобы снова его услышать. Просто один раз. Один. Как он зовёт меня. Как смеётся. Его смех — я его почти не помню. Почему я не запомнил? Почему, когда обнимал его, не слушал сильнее, внимательнее? Почему не вслушивался в дыхание, не ловил звук его шагов, не вбирал каждое слово, будто последнее? Почему я… не сказал, что люблю его? Теперь — поздно. Я могу смотреть. Могу держать его за руку. Но как сказать, что я больше всего боюсь не одиночества, не боли, а его тишины? Потому что, если Сиын уйдёт… Мир и правда станет немым. Для меня.
