Смущение

      Отдавать победу в теннисном матче Пушкину, впервые державшему ракетку и худо-бедно отбивавшему мяч, – унизительно, выслушивать его жалобные просьбы, с верой и надеждой направленные молодому императору, – невыносимо, но Александр Христофорович держится. Сохраняя равнодушное выражение лица, он пожимает руку сперва поэту, затем – государю, невольно замечая, что следующее далее рукопожатие между его оппонентами длится дольше обычного, и не понимает, почему внутри него вспыхивает крохотный ревностный огонёк.       Да, Бенкендорф верен и предан Его Императорскому Величеству, выполняет каждое его поручение и находится рядом, как верный пёс, испытывая удовольствие от служения. Не прошло и года, как на престол взошёл Николай Павлович, и излишнее его доверие действительно льстит генералу, ведь это делает его исключительным, отличает на фоне остальных. Он чувствует своё превосходство над окружающими и упивается этим. Подобная близость к императору – чрезмерно ценная награда, которую Александр Христофорович, оказывается, не готов отдавать кому-либо ещё.       Пушкин – глупец. Он правда надеется, что после небольшого диалога с царём, так восхищённо смотрящим на него, гуляку-писаку, тот в мгновение даст ему место под солнцем? Даже если император станет к нему благосклоннее и дозволит бóльшее, то ему всё равно не удастся превзойти Бенкендорфа, поскольку ради такого придётся обменять горячо обожаемую свободу на бесстрастное служение и подчинение.       Александр Христофорович, уверенный в себе и потому не смотрящий в сторону писателя, переводит свой взгляд лишь на Николая Павловича, всматриваясь в изящные скулы, в его аккуратный острый нос, в тонкие губы, дарящие улыбку тому, кто её определённо не достоин. Волосы императора, чуть взъерошенные после активной игры, переливаются каштановым цветом под лучами дневного солнца, отчего они кажутся словно шёлковыми, и, чёрт возьми, так хочется их пригладить. Отдельное восхищение вызывает идеальная осанка, а вместе с ней – стройное, подтянутое тело, на которое Бенкендорфу также охотно засмотреться, но, следуя приличиям, он поднимает взор, цепляясь им за царские глаза, что пока не замечают восхищение, устремлённое на них.       И пока граф любуется императором, тот уже прощается с Пушкиным, указывая ему рукой в сторону выхода и прося камердинера оказать сопровождение. Стоит только писателю исчезнуть в дверном проёме, Николай Павлович вздыхает и произносит, чуть склоняя голову в сторону шефа жандармов:       – Верные люди нынче на вес золота, – и тише добавляет: – Но ни один его грамм не стоит вас.       Государь поворачивается к Бенкендорфу, ослепляя его янтарным блеском карих глаз, и улыбается в ожидании реакции на столь трепетное признание. Однако Александр Христофорович, завороженный императорским величием, молчит, пребывая в потрясении от сказанных слов. От возникшей неуверенности, правильно ли он расслышал Николая Павловича, им завладевают чувства неловкости и скованности, что усиливаются, когда император продолжает свою речь в таком же сладком полушёпоте:       – Александр Христофорович, вы совсем комплиментов не воспринимаете? Право, не думал, что вас может что-то смутить, – уголок губы хитро поднимается, – или кто-то?       Длинные тонкие пальцы плавно опускаются на пылающую щёку генерала, заставляя её пуще розоветь от невесомых касаний. Внутри у Бенкендорфа всё сжимается и замирает, переставая работать и мешая ему трезво осознавать происходящее. Только одно сердце глухо бьётся о рёбра, разгоняя кровь по телу, которое и без этого нагревается под чёрными одеждами, поглощающими естественный свет.       – Николай Павлович… – Бенкендорф находит в себе силы ответить, но вдруг палец императора оказывается на его губах, не давая продолжить фразу.       – Достаточно.       Граф вздрагивает и от шёпота государя, и от того, как легонько царь проводит подушечкой по нижней губе, чуть задевая её и оттягивая вниз. Стоит только ему отстраниться на миллиметр, как Бенкендорф вдруг тянется, прикасаясь губами к пальцу, оставляя сухой поцелуй.       Николай Павлович довольствуется и, перемещая руку на плечо генерала, спешно бросает:       – Идёмте, – и нежно тянет его за собой.       Александр Христофорович не сопротивляется и следует за государем по знакомым залам и коридорам – и как он легко догадывается – в сторону императорских комнат. Они идут нога в ногу, почти рядом, Романов опережает на полшага лишь за счёт высокого роста. В нужное место они попадают довольно быстро; государь по привычке распускает слуг, смиренно стоящих у дверей его покоев, и просит не беспокоить, пока Его Превосходительство не покинет стен дворца. Это не является чем-то необычным, поскольку Николай Павлович не раз говорил о том, как не любит, что его разговоры с Бенкендорфом прерываются из-за мелочей. И граф прежде считал подобное отношение высшей формой проявления уважения, пока до него в моменте не доходит истинная цель данных распоряжений.       От осознания этой мысли у Александра Христофоровича перекрывает дыхание, и он будто теряется в пространстве, когда император заводит его в спальню, закрывая двери и не забывая щёлкнуть замком.       Романов, возвращаясь к Бенкендорфу, не церемонится с ним и сразу охватывает лицо ладонями, наклоняясь и припадая к желанным устам. Мягко целуя то нижнюю, то верхнюю губу, он пробует их, наслаждаясь вкусом. Опускает руку на талию, плавно поглаживая бок, а другую – запускает в седеющие волосы и поглаживает кожу головы, чуть надавливая, тем самым легонько напоминая графу, что на императорские ласки нужно отвечать.       И Александр Христофорович повинуется. Он робко причмокивает губы государя, будто бы опасается, что тот может исчезнуть в любой момент, что это всего лишь игра его воображения, и он вот-вот проснётся в своей кровати, одинокий и несчастный. Только усилившийся напор со стороны Николая подтверждает правдивость происходящего, и Бенкендорф смело приоткрывает рот, позволяя чужому языку проникнуть в него.       Император обходится с графом аккуратно, осторожно углубляет поцелуй, давая привыкнуть к себе и, конечно, растягивая сладострастный момент. Каждый тайно желал то, что между ними сейчас происходит, и если Романов мог спокойно отдаваться своим грёзам по ночам, то Бенкендорф страшился и думать о чём-либо, кроме рукопожатий без перчаток и дружественных похлопываний по плечу.       Они одновременно разрывают поцелуй, ощущая, что накалены до предела, о чём непроизвольно сигнализируют их тела, стиснутые так сильно, как могут себе позволить.       – Vous en voulez plus, n'est-ce pas? – и государь расплывается в улыбке, видя одобрительный кивок.       Ближайшей горизонтальной поверхностью к мужчинам оказывается письменный стол, с которого сразу летит часть бумаг и документов, стоит только Александру на нём разместиться. Меж раздвинутых ног, к его паху, прижимается Николай, и их возбуждённые плоти соприкасаются сквозь плотные ткани брюк, но этого достаточно, чтобы сорвать с губ мужчин приглушённые стоны. Ох, император бы прямо сейчас взял графа, без лишних слов и прелюдий, вытрахал бы из него всё до последнего томного вздоха и, безусловно, оставил бы после себя заметные следы, но он понимает и принимает то, что его верный генерал ещё не готов к этому, а потому продолжает обходиться с ним крайне нежно. Романову достаточно лишь ещё раз потереться о член Бенкендорфа, чтобы ловить устами его шумные выдохи.       Единственное, что Николай делает спешно, - вытаскивает пуговицы из петелек: сначала у жакета и, не медля, сразу у рубашки. Добравшись до голого торса, он проводит по нему ладонями, снизу вверх, цепляя одежду на плечах и стягивая её, и развязывает тонкий шарф, открывая доступ к шее, что к концу встречи определённо будет иметь украшение в виде багровых отметок.       – Vous êtes belle, – шепот царя над ухом заставляет Бенкендорфа содрогнуться, – Mon cher… – а оставленный под мочкой поцелуй и вовсе вызывает приятные мурашки по телу.       Романов обводит языком ушную раковину и чуть проталкивает внутрь, после чего спускается по шее к ключице, оставляя за собой влажные поцелуи. Подушечками пальцев ласкает соски, проходя по ним круговыми движениями и чуть придавливая, стараясь не вызывать ещё ненужной Александру боли.       Чувствуя властное давление рук генерала на спине и то, как они стягивают в кулаках ткань жакета, император доходит до накала и опускает ладонь к выпирающему органу. Прежде чем провести по всей его длине, Николай ловит взгляд карих глаз, затуманенных царившей над ними страстью, и, концентрируясь на них, выполняет своё действие, наблюдая, как веки графа прикрывают тёмные омуты и голова откидывается назад.       Брюки также в миг расстёгиваются императором, и вот уже твёрдая плоть находится в его власти. Романов проводит рукой от головки до основания, сжимая член в кольце пальцев, и повторяет поступательные движения сперва медленно, тянуще, постепенно ускоряясь. Николай располагается так, что губы Александра припадают к его уху, поскольку, чёрт возьми, он должен слышать каждый стон, при этом успевать покусывать тонкую кожу шеи, пока его рука усердно работает над удовлетворением генерала.       Свободной кистью император пересчитывает позвонки, надавливая на них, вынуждая Бенкендорфа прогибаться для выпрямления спины. Он же извивается, пленённый опытными ласками государя, и готов к завершению, как вдруг слышит:       – Лягте, Саша.       Романов поднимает руку к плечу, давит на него, вынуждая графа лечь на стол, и после доводит его до исступления, сопровождающимся громким, отчётливым стоном и пылким произношением его имени в сокращённой милой форме – Коля. Кончил он в ладонь государю и на свой живот, лишь капельки белой жидкости попали на его одежду, и то вроде только на полы рубашки.       Александр лежит, взирая на возвышающегося над ним императора из-под полуоткрытых век, и пытается восстановить сбившееся дыхание. Спина побаливает от ощущения под ней небольших твёрдых предметов, скорее всего, это печатки и деревянный футляр для перьев. Два слоя тканей особо не спасают, но Бенкендорф терпит, уж слишком вожделенно направлен на него императорский взор, которому является настоящей усладой картина, прежде существовавшая только в царских снах.       Николай не может не любоваться Александром. Выглядит он превосходно: обкусанная с одной стороны шея, залитые краской щёки и растрёпанные седые локоны, и будто кажется моложе, привлекательнее, и император жаждет ещё. Но сперва нужно устранить последствия первого раза.       Государь берёт шейный платок теперь уже не просто своего подданного, а любовника, и вытирает им сначала руку, после неё – мягкий живот. Кусок ткани летит на паркет, и Романов делает себе пометку, что непременно отдаст взамен Бенкендорфу свой предмет гардероба. Да что уж, он отдаст ему всё. И в первую очередь себя.       – Вы молчите, – нарушает тишину Николай, нависая над Александром. – Неужели я всё ещё вас смущаю? – он тянет руку за его голову и, находя кисть, сплетает пальцы в замок.       – Смущаете, – подтверждает граф, изгибая бровь, – отсутствием наготы.       Император едва касается его губ и шепчет прямо в них:       – Это легко исправить. Только не здесь, – он ухмыляется, наблюдая недоумение в глазах Бенкендорфа, и сладко произносит: – Кровать, полагаю, будет удобнее.