Смена ролей.

      Баки никогда не думал, что будет чувствовать себя… так.       Он был тем, на кого оборачивались. Тот, кто ловил взгляды, кто знал, как улыбнуться, чтобы девушка тут же залилась краской. Он был сильнее, выносливее, он был солдатом задолго до того, как на плечи Стива лег груз серума и звездно-полосатого щита.       Но теперь всё изменилось.       Теперь это Стива встречали восхищенными взглядами. К нему подходили, касались плеча, улыбались, смеялись чуть громче в его присутствии. Теперь это его звали первым. Его имя произносили с уважением, с гордостью. Теперь это он был тем, кто приводил людей в восторг.       Баки понимал, что Стив заслужил это. Кто, как не он, должен был получить шанс, о котором мечтал всю свою жизнь? Кто, как не он, заслужил стать символом, человеком, в которого верили? Но это не мешало Баки чувствовать, как внутри что-то скручивается в плотный клубок.       Потому что Баки был тем, кто видел в Стиве больше, чем видели другие. Он был тем, кто знал его ещё тогда, когда он был болезненно худым мальчишкой с огромным сердцем. Тем, кто любил его, даже когда никто больше не замечал.       А теперь Стив не замечал его.

Не так, как раньше.

Не так, как Баки привык.

      Теперь у него была команда, миссии, долг. Теперь он больше не нуждался в Баки так, как раньше, хотя Барнс продолжал быть членом небольшой команды. Теперь он был сильнее, быстрее, выносливее, он мог защитить себя сам.       И, черт возьми, это разъедало Баки изнутри.       Он злился на себя за то, что чувствовал это. Но каждый раз, когда кто-то кидал Стиву взгляд, полный восхищения, или когда сам Стив проходил мимо него, не задержавшись, не посмотрев так, как раньше… зависть и ревность разрастались всё сильнее.       Баки мог быть рад за него. Он должен был быть рад за него.

Но он не был.

      И даже когда Солдат сидел в металлическом кресле, тяжело дыша, а в голове пульсировало одно слово: Баки.

«– Я с тобой до конца, дружище.»

      Голос Стива всё ещё звенел в ушах, отдавался эхом внутри черепа. Он сказал это ему. Сказал так, как будто всё ещё верил, что перед ним был тот самый Джеймс Бьюкенен Барнс, каким он его помнил.       Но первое, что вспыхнуло перед глазами тогда, — это не дружба, не верность, не тёплые моменты детства. Нет.       Первая эмоция, что ударила в грудь, была зависть.

Жгучая, давящая, удушающая.

      Баки вспомнил, как смотрел на Стива после сыворотки. Как тот стал выше, шире в плечах, сильнее. Как взгляды, которые раньше принадлежали Баки, теперь ловил он. Как его имя шептали с восхищением, как офицеры пожимали ему руки, как женщины оборачивались, провожая его глазами.       А он, Баки, просто… исчезал на фоне.       Он ненавидел себя за это чувство. Но оно было первым, что вспыхнуло в голове, когда он услышал своё имя.       Только спустя несколько минут, сидя в холоде лаборатории, привязанный к креслу, он начал вспоминать другое.       Стив, сжавший кулаки, готовый влезть в драку с парнем в два раза больше его.       Стив, разглядывающий плакат с армейской рекламой, мечтая о форме и звании.       Стив, смеющийся в старом кинотеатре, когда Баки угощает его яблоком.       Стив, замёрзший до костей, но не соглашающийся взять у Баки его куртку.       Стив, всё ещё протягивающий к нему руку, несмотря ни на что.       Баки прикрыл глаза.

Стив был его другом.

      И именно поэтому он ненавидел его за то, что больше не мог быть единственным, кто его замечал.