Наблюдатель

Мне известно, что ты пьёшь, с кем ты спишь, о чём ты врёшь

Как тянулись дни твои без слёз, без жизни, без любви

У Димы за спиной холод питерских улиц. Завывающий колючий ветер, ещё более холодный чем Эльбруский. У него за спиной сообщения от коллег с вопросами о репетиции. У него за спиной всего пару минут, которые он решил потратить, придя сюда. Перед глазами дверь в его квартиру, а за ней, в глубине не тёмных и совершенно обыкновенных коридоров, сидит он сам. Не страдающий открыто, не ревущий до канатов от лица до рук, находящийся просто там с темнеющим от напряжения лицом. Сергей не знает, что он тут. Он даже не знает, что Дима в Питере. Хотя, может и догадывается — мог увидеть его фамилию на помятой бумаге голубой афиши с лаконичной надписью «не скажу», если выходил на улицу. Или мог прочесть пост в его канале, быстро пробегая глазами по ссылке на билеты, если всё ещё подписан. Но ему, заносящему руку над ручкой двери, всё же кажется, что он не знает о том, что он здесь. Игнорирует или просто не хочет знать. Не хочет его видеть. А Дима всё равно стучит, ладонью касаясь шершавой его двери. Стучит и ни на что не надеется. Его принесло сюда ветром, задуло вместе с мокрым быстро тающим снегом и в отличие от него он отчего-то не обернулся водой, а пришёл к нему под дверь, чтобы постучать и войти на порог. Оказаться внутри и показать своё лицо, черты которого давно растерялись в чужих глазах. У Димы через час репетиция, через три выступление, но впервые ему не боязно опоздать и подвести людей. В этот раз ему жизненно необходимо оказаться здесь, а не где-то ещё в этом мире. Дверь зажевывает в себя, привлекая всё его внимание. Глаза то опускаются на ручку, в надежде что она дернется, то поднимаются до глазка. Он посмотрит в него, ведь так? Будет ли ему интересно узнать что за «гость» пришёл к нему или нет? Дима стучит и ждёт ответа. Замок скрипуче прокручивается под натиском чуть погнутого ключа, проваливающегося слишком глубоко. Дверь открывается без скрипа и Чеботарёв отходит на шаг назад, крепко шорконув пяткой по полу. — Привет. — Привет. Что ты тут делаешь, — говорит так ровненько будто бы совершенно без вопросительной (или какой другой) интонации. Не отходит с порога, к себе не подпуская. Дима впервые, несмотря на чужое положение, шагает вперёд. Не толкает его в квартиру, как можно было бы увидеть на экранах с какими-то драматическими произведениями, но подходит близко. Глаза потеряно крутятся и у Чеботарёва не выходит поймать его взгляд. — Ты в гримёрке очки забыл, — совершенно нелепая причина для визита, но реальную Дима сказать не то не решается, не то сознательно не хочет. Знает, что так точно не пустит. Достаёт показательно из рюкзака знакомые очки. Он не знает на что надеется, не знает зачем вообще сунулся сюда, к нему в дом, к нему в жизнь и к нему в голову. Решил помочь, воспитать, приободрить, поглумится или побыть рядом? Зачем Серёже сейчас рядом лишь непонятный наблюдатель, знающий о его жизни всё, но абсолютно в ней не участный? Дима ждёт пару минут прежде чем Горошко вспоминает о холодном питерском ветре и о фамилии на синенькой афише и со всей своей хозяйской широтой наконец отходит в сторону, пропуская его в свою обитель. Китти бежит к его ногам почти сразу, а он как примерный гость осторожно снимает обувь и кивает на Серёжин «Чай будешь? Замёрз наверно, да?». В квартире всё так же, как и всегда. Спокойно, чисто, не грязно и даже будто совсем недавно убрано. Он проходит по обыкновенным коридорам, выходя к такой же кухне и там уже становится полегче от понимания, что она точно серëжина. Пепельница на подоконнике переполнена и это почти единственное, что выдаёт (помимо лица самого хозяина дома) его состояние. Даже сейчас Горошко чиркает зажигалкой у рта, поджигая новую сигарету. Дымно закуривает пока Дима присаживается за стол и машинально обхватывает пустую кружку. Всё такое не живое, пластиковое, что скрипит на зубах. Притворное и странное. Шумит морем чайник постепенно закипающий. Серёжа курит, выпуская изо рта дым. Дёргает ногой под столом, бьёт тапком об пол. — У тебя спектакль? — Ага. Прости, пригласить не могу, билеты раскупили. — Да ладно, — машет рукой, размахивая по воздуху собственный дым. Дима отчего-то очень внимательно наблюдает за тем, как закручивается полупрозрачный серый дымок, постепенно расстворяющийся ни во что. Чайник щёлкает, окончательно вскипев и Горошко нервной стрелой вскакивает со стула. Дима наблюдатедем продолжает быть даже теперь, видя то, как каждое его движение становится резче предыдущего. Всё тяжелее, просто хорошо скрывает. Брови хмуро сводятся сами собой. Кипяток тоже дымится уже белым дымочком, наливаясь в белую же кружку. — Дима. — М? — губы складываются и он выдыхает на горячий чай. — Ты зачем приехал? Он поднимает на него глаза и пьёт чай, обжигая губы, язык и горло. Взгляд коротко отводится на клубящуюсь темень серого неба за Серёжиной спиной и становится даже не так уж горячо, больше просто тепло. — В Питер — на спектакль. А к тебе — очки отдать, — говорит он и выдавливает лучистую улыбку, в целом понимая, что ей тут не место. Но это больше как защитная реакция, контролировать которую не выходит. Нога под столом подëргивается уже без особого такта и ритма, просто так. — Не ври мне. — Я не вру. — Тогда хорошо, — говорит на выдохе и закрывает беспокойные глаза, трëт ладонью по лицу. — Говори всë. Всю правду. Я не верю, что тебе не насрать на эти очки. Дима пьёт чай и осматривает кухню. На полочке над раковиной стоит небольшая стеклянная баночка, крышка которой прошла трещинами. Вот-вот эта тонкая паутинка отделит ручку от остальной крышки, как раз тогда когда Горошко решит открыть солонку. Соль станет горестнее, рассыпавшись кристалликами по полу. — Может и не насрать. — Хотя бы ты не трави мне душу, пожалуйста, — голос потерянно вздрагивает, как последняя нота, потанувшая неизвестной в чёрной тишине. Дима кивает согласно, словно понимая, что делает только хуже. Но просто так взять и сказать — это что-то глупое и даже нетактичное. По дороге до Серёжиного дома, расхаживая по улицам его района, Дима думал о том, какой же он дурак. Какой же он дурак-спасатель, какой он на самом деле глупый человек, ответственность которого задавливает. Он серьёзно пришёл в дом человека, с которым спал пару раз несколько лет назад просто из-за того, что у него в жизни всё плохо? Он серьёзно решил прийти к человеку, который мучается тем что он — наблюдатель, а не участник его жизни? Чтобы опять смотреть своими наблюдательскими глазами, но постараться что-то изменить? Да. Он серьёзно сделал это и готов отвечать за свой безусловно глупый и наверно можно сказать спонтанный поступок, но по другому просто не мог. Пускай со стороны это выглядит странно, словно какое-то колдовство, ворожба, черт с ним — гадание на кофейной гуще, но Дима отступать не будет. — Поговорить приехал. — О чëм? — Сергей смотрит холодным взглядом и с тихим шипящим звуком тушит сигарету. Дима ведёт плечами. — Обо всём. Он гаркает и шаркает ногой и всё это с одинаковым надрывом, с одной и той же гранью. Будто почти порвавшаясь верёвка, которая держится на нескольких слабых ниточках. Пару секунд и уже без треска и громкого шлепка порвётся, печально повиснув и распушившись на концах. — Ну, что, рассказать тебе то, что ты уже и так наверно знаешь? Хочешь от меня это ещё раз услышать? — Может и хочу... — Да ты скажи конкретно, что ты хочешь! — взрывается, шлепая руками по столу. Чай из кружки крупными каплями растекается к краю, грозясь липко капнуть и на пол. — Может — не может, хочу — не хочу, сколько можно меня давить, а? Ты думаешь мне мало? — Нет, не думаю, Серëг, — он встаёт, чтобы быть с ним на одном уровне и пока Горошко потряхивает он крепко упирает руки в стол. Серёжа опадает на стул вновь, когда тряска становится сильнее. Нос не то шмыгает, не то просто дëргается, вся потемневшая и огрубевшая мимика содрагается, подверженная приступу. Парень пытается незаметно коснуться рукой своего плеча, сжать его незаметно, боясь обнимать себя перед Димой. — Нахуй ты приехал, — дрожащим голосом и совсем не злясь. Отчаянно так, словно находясь на Голгофе, резко, как ударом ножа себе же в сердце. — Тебе нужна помощь. Дима не сдвигается с места, но когда Горошко дёргает головой (всё также резко, надрывно, хрустнув) и поднимает глаза, что наконец не мечутся, а точно безумно разбито смотрят прямо ему в лицо, он шатко переставляет ногу и сглатывает. — Поучать, значит, приехал. — он почти ощутимо стирает зубами друг об друга, накапливая на языке язвенную ядовитость. — А ты ко всем, с кем трахаешься, приезжаешь на психологические сессии? — Только к избранным, — не сдерживает он язвительного ответа. Горошко изломом строит губы и кивает сам себе, гудит под нос. — Помощь... — тянет он с всё ещё чуть ядовитой усмешкой. — Не надо помогать. Не тебе точно. Сам хуйню сделал, сам и решу. Без всяких... — Серëжа, — зовёт, но голос тонет в чужом громком дыхании. Он дышит громко, тяжело и очень грубо. Раздувает ноздри, пытаясь дышать спокойно через нос, но всё равно приоткрывает рот, ибо задыхается. Дёргает пальцами за ворот футболки, думая, что он его душит. — Всё нормально. Я решу. — Серёжа. — Я сам решу. Разберусь я, — он грубо чешет пальцами шею, расчёсывая её сразу до красна. Пытается сглотнуть, но слюны нет и он сдавленно давится, опустив голову. Голос скрипит стертой пластинкой. — Ты вообще об этом знать не должен был. Будешь дума-... уже думаешь, что я больной, да ведь? Помощь-помощь, да какая мне помощь, я уже был, надо в руки себя взять просто и... И. Когда Дима хватает его руки, потянувшиеся к расчесанной шее, он понимает, что они попросту ледяные и почти деревянные. Чеботарёв опускает их на колени, держит крепко, потому что сил у парня много и негнущиеся руки норовят отпрыгнуть от ног как какая-то бумажная лягушка. — Тише, Серёжа, тише, — держит его руки и смотрит в вновь потерянные и мутненные глаза, бегающие туда сюда. — Я помогу. Будет легче. — Нет, нет-нет-нет, — тараторит почти сразу как Дима начинает говорить, постепенно повышая голос, к концу чуть не не выкрикивая, наконец обретя в речи истеричную интонацию. — Нет, не поможешь, не надо, Дима. Если ещё ты будешь ненавидеть, я не переж... — Тише, — опять просит он и поглаживает по вздрагивающим холодным ладоням. Подползает ближе, крепко хватает за плечо. — Я не ненавижу, никто не ненавидит, — он слышит сдавленное и заевшее его «нет-нет-нет», что переходит уже в какую-то маниакальную фазу. — Тебе нужна помощь. Ты не справишься один, Серёжа. Послушай меня, прошу И руки оказываются на спине, изогнутой почти что дугой, в один момент, когда дрожь перерастает в истерику и слезы огромного размера, ползущие по щекам и капающие на пол к разлитому чаю, всё множатся. Дима прижимается грудью, подставляет всего себя, словно в бою прикрывая снаряд собой и Серёжа ведётся, обрушиваясь на него всей мощью своего болезненного состояния, до боли сжимая пальцами плечи. Казалось бы весь дрожит, но силы слишком много. Чеботарёв не может сдержать недовольной гримасы. Но быстро возвращает себе контроль. — Тебе нужно вернуться к психологу, Серёж. Станет полегче как только... — Нет-нет-нет, — говорит в унисон. Дима гладит его по спине и покачивает, тянет на себя и полностью утаскивает его со стула куда-то под стол, сгибая, чтобы не вдариться головой. Тихо шипит успокаивающе, качает и гладит и так постоянно. — Я буду рядом. — Не надо, — прохлюпывает между очередным шмыгом. — Я испорчу. Испорчу. Опять испорчу. — Тч-ч-ч, — и гладит снова по спине, пока Горошко взбирается на него, буквально противореча своим словам, сжимая пальцами каждую доступную ему Димину часть. — Ты опять уйдёшь, — он зарывается носом и мокрыми глазами в его плечо и вдруг мягчает, вымотавшись почти до конца. Униженно в своих глазах не смеет даже глянуть на Диму, но не может отпустить его и жмётся лбом в его плечо сильнее. Чеботарёв подбирает Серёжу как куклу, устраивает чуть ли не на собственных руках, уложив его на своë тело, лишь бы он не ощущал холодного пола. Убирает с глаз чёлку и гладит его закрытые от стыда веки. — Не уйду. Я и раньше не уходил, Серёжа. Как бы тебе ни хотелось, а я не уйду. Буду тут, рядом, — он приглаживает его волосы и обнимает всё его тело, прижимая к своему сердцу. — Всё пройдёт и станет легче. Я верю. В ответ — только шмыг красного носа и шуршание головы, устроившейся поближе к сердцу. Дима гладит его голову и спутанные волосы, Дима рядом наблюдает за разглаживающейся мимикой, за постепенно светлеющим лицом. В Питере очень холодно и печально воет ветер и вечером у него не получится выйти к фанатам. Получится уложить на себя Горошко и не двигаясь часами лишь наблюдать за его беспокойным сном, веря в лучшее, которое обязательно придёт.