Barbed wire

And you, you can be mean

And I, I'll drink all the time

Cause we're lovers, and that is a fact

Yes we're lovers, and that is that

David Bowie — Heroes

Чуя весь день крутился как белка в колесе. Дурные обстоятельства, из-за которых он едва сумел остаться на ногах, подкашивающихся от усталости, действовали на потрепанные нервы, подливая масло в огонь. То, как его выматывают бесконечные разъезды по съемкам и интервью, — не сказать ничего. Он — самая настоящая супермодель, которой следует лишь появиться в дверях студии, где будет проходить рекламная съемка, как сразу же начнут раздаваться щелчки камер, направленных на это ослепительное лицо, обрамленное медными кудрями. Чуя до безумия любил свою работу: начиная изумительными образами, которые старательно — и даже ювелирно — создавали ему стилисты, заканчивая приятной болью в мышцах и чувством голода после рабочего дня. Не всегда, конечно, все проходило так гладко, как ему хотелось, — сегодняшний день стал тому примером.  Личные вопросы, задаваемые интервьюером, напрочь выбили его из колеи, потому что рассказывать про семейную жизнь на огромную аудиторию он не собирался. Не их собачье дело. Более того, этот некомпетентный человек посмел предположить, что он, Накахара, в отношениях со своим коллегой —  Рюноске Акутагавой, который является исключительно его близким другом. Чуя едва ли не взорвался от бешенства и презрения, с огромным трудом сумев удержать свой гнев, смешанный с негодованием и шоком, в руках, чтобы не снести лицо этому ублюдку. Только дома он может быть тем, кем является. Обычным человеком. Просто Чуей. Собой. С таким же человеком, как и он сам.  Ключ в замочной скважине повернулся, впуская хозяина в пентхаус. Накахара быстро скидывает пальто с плеч — он не любил надевать его полностью — и ставит кожаный портфель на пуф, при этом удивившись, что муж его не встречает, как это происходит обычно; Чуя почти что вытряхивает свои ноги лакированных ботинок, испачканных грязью после дождя, и одной рукой ставит их в обувницу, потому что мыть их до безумия лень, другой — вешает мокрое пальто на вешалку; он слишком устал для того, чтобы адекватно его расправить, дабы просохло. В последнюю очередь стягивает чокер, украшающий элегантную шею, и любимые перчатки, без которых может спокойно ходить исключительно дома. Эти вещи подарил супруг на день рождения, поэтому он с неохотой с ними расстается до следующего выхода на улицу.  Он расслабляет узел черного галстука, оставляя его болтаться, закатывает рукава рубашки и тихо — Чуя привык передвигаться бесшумно, потому что муж остро реагирует на громкие звуки, пугаясь, — проходит вглубь квартиры, едва шевеля затекшими ногами. Он отметил для себя, что свет все еще горит, а значит, его муж все-таки не спит, потому что иначе освещение было бы выключено везде, чтобы, как супруг выражался, не капали лишние деньги за коммунальные услуги; Чуя с такого всегда смеялся. Непривычная тишина смущала, но не мог же Дазай пропустить прямой эфир с интервью Накахары, данное для известного модного бренда, лицом которого Чуя станет уже на следующей неделе. Осаму, конечно, повезло, потому что ему никогда не придется скучать по лицу Чуи, ибо оно будет на каждом рекламном баннере в ближайшее время — полюбоваться можно в любой момент, просто выйдя на улицу, а если учесть то, что они живут в самом сердце города — это абсолютный рай для глаз.   Чуя невольно вспомнил, как уже в двадцать два года устал ездить к Дазаю на другой конец города, потому что Осаму наотрез отказывался часто приходить к Чуе домой из-за стеснения; вскоре Накахаре надоело ходить друг к другу в гости, как школьники, и встречаться на редких ужинах по пятницам, потому что ему, Чуе, более частые свидания и вылазки не позволяла работа, а мужу хоть бы что, потому что он работал из дома, занимаясь написанием книг. Мимолетная мысль съехаться пришла так же резко, как и воплотилась. За очередным пятничным ужином в ресторане со звездой Мишлен Чуя сказал ему прямо, несмотря на то, что встречались они всего год: «Переезжай ко мне. Я задолбался, что мы видимся раз в неделю». И Дазай переехал. Скрепя сердце, конечно, но переехал. Перевез все свои вещи: начиная шмотками, заканчивая печатной машинкой и средствами для мытья посуды (зачем — хрен знает, потому что к Накахаре два раза в неделю приходила горничная, а перекладывать ответственность за домашние дела на плечи Дазая он не хотел и не собирался, разумеется).  Чуя открывает дверь спальни, уставшими глазами цепляясь за сидящую сгорбленную фигуру мужа на огромной кровати, застеленную черным бельем — то, как они оба любят; и тихо говорит, ласково окидывая взглядом его подозрительно поникшие плечи, скрывающиеся под тканью белой футболки:  — Привет, — аккуратно начинает он, прощупывая почву. — Я соскучился.  Дазай подозрительно тих. Замедленно реагирует, поднимая расфокусированно-затравленный взгляд на Чую так, что освещение в комнате позволяет заметить около карей радужки красные ответвления, делая вид глаз еще более болезненным: у Осаму такое бывает тогда, когда он не вылезал из компьютера на протяжении нескольких часов из-за работы; но учитывая то, как в последнее время у него идут дела с творчеством, Накахара сразу откинул этот вариант. Дазай часто спал в линзах — посадил зрение, вечно сидя за ноутбуком, — днем, забывая их снять, но сейчас не похоже, что он недавно проснулся. Осаму здоровается в ответ, лицемерно поднимая уголки губ, надевая очередную маску, которую Чуя успел выучить наизусть за все годы их отношений и брака.  — Привет, — практически шепчет он, замечая то, как лицо Чуи сковывает непонимаем и тревогой, — это видно по сдвинутым к переносице бровям и досадно бегающим зрачкам; а затем добавляет в привычной манере, словно издеваясь: — Как интервью? Чуя с напряжением отвечает, держа лицо, и пытается игнорировать странную интонацию чужого голоса: — Ужасно устал, — он делает шаг вперед, приближаясь к Осаму, субтильный вид Дазая его настораживал. — Ты разве не смотрел? По-моему, очень круто получилось, несмотря на то, что вопросы мне задавал откровенный мудак, — усмехается он, следя за мимикой мужа.  — Смотрел. Я за тебя рад, — сквозь зубы цедит Дазай, прибивая Чую к стене своим тяжелым взглядом.  Черт возьми, что у него стряслось?  — Дазай, у тебя что-то случилось? На тебе, блядь, лица нет! Ты не в духе сегодня? — строже спросил у него Чуя, повышая голос, и скрестил руки на груди. Подходить к Дазаю ближе он не рисковал.  Выражение лица Осаму становится нечитаемым. — Главное, чтобы Акутагава был в духе, — Дазай выплевывает это имя настолько враждебно и саркастично, насколько может, все так же смотря в глаза Чуи, которые уже наполняет агрессия. — Я даже успел забыть, что не он твой супруг, а я.  Так вот в чем, мать его, дело. Осаму не скандалил по пустякам и не бил посуду в приступах больной ревности; он взвелся из-за вопроса ублюдка-интервьюера, когда он влез в личную жизнь Чуи, поинтересовавшись, давно ли они с Акутагавой находятся в отношениях. Это однозначно невежественная дикость со стороны некомпетентной персоны, но его близкий друг явно не был причастен к их конфликту.  — Тебя это смутило? — ледяным тоном интересуется Накахара, поддерживая зрительный контакт с недовольным Осаму.  Дазай не выглядит человеком, который проклинает Чую прямо сейчас. В его интонации нет ненависти, злобы и неприязни, потому что она полностью пропитана печалью и обидой.  — Совсем нет, — Дазай смеется и качает головой, прикладывая пальцы к переносице, — но ты, главное, мне расскажи, если вдруг станешь чаще задерживаться на работе вместе с ним, я же все пойму. От меня же можно откупиться деньгами, забыл? — апатично отозвался он, криво усмехаясь. Осаму больше не смотрел на Чую. Чуя выражал любовь к Дазаю деньгами и подарками, стараясь компенсировать свое постоянное отсутствие дома до поздней ночи. Бывали моменты, когда он приходил под утро, но Осаму спать не ложился, а ожидал мужа на кухне, держа в руке стакан с виски. Он часто пил, когда Чуя задерживался, стараясь успокоить нервы лишним градусом. Накахара не приходил домой с пустыми руками в такие дни, заезжая в магазин заранее, чтобы выбрать Дазаю очередной подарок, стоящий баснословных денег. Он действительно надеялся, что Осаму переключает огорчение от недостатка внимания на новые вещи, наслаждаясь ими сполна. Чуя не предусмотрел, что их мышление кардинально разнится. Атмосфера накалилась до предела, больше напоминания судебное заседание, где Накахара — обвиняемый, а Дазай — судья, готовый вынести приговор сию же секунду.  Чуя взорвался сильнее, чем атомная электростанция, отравляя радиацией своего характера все, что может.  — Что ты несешь, черт возьми?! — протестующе вскрикивает Чуя, не намереваясь больше слушать бред из уст мужа; спасибо, но этого достаточно. — Черт бы тебя побрал, Дазай, я не виноват, что ты сетуешь мне на то, как тебе не нравится пользоваться моими счетами, но при этом ни черта не делаешь для того, чтобы это исправить! Несешь херню и переворачиваешь все в свою сторону, чтобы выглядеть жертвой! — практически рявкает Чуя, размахивая руками, чтобы жестами показать то, как он оскорблен, зол и расстроен, но затем резко осекается, давая себе не то, что мысленную пощечину, а самые настоящие ножевые ранения в спину. Его будто окатило холодной водой, Чуя остывает за считанные секунды, замечая, как взгляд Дазая темнеет, губы поджимаются, а ладони его плотно смыкаются в кулаки. — Дазай… — шепчет Чуя, пряча растерянные глаза. Осаму не дослушивает, резко поднимается с незаправленной постели и как мертвец идет к двери, обходя Накахару стороной за метр, будто Накахара — ядовитая змея.   — Ты, наверное, специально не поправил этого, как ты выразился, мудака. Не сказал, что женат уже четыре сраных года, потому что тебе стыдно, — он хватается за ручку двери, давя из своего голоса холод и суровость, не рискуя оборачиваться на мужа, — стыдно за меня, Накахара, — саркастично отозвался Дазай, зная, что сердце Чуи пронзит хоть и секундная, но до трясучки противная боль. Осаму никогда не называл его по фамилии.  Дазай прикрывает за собой дверь, оставляя Чую наедине со своими мыслями и демонами, которые вырывались из него наружу пару минут назад. Если Дазай не хлопнул дверью в порыве эмоций — это самая настоящая катастрофа.  Накахара дает себе пару секунд на то, чтобы переварить сказанное и оклематься, а затем мчится за Дазаем в гостиную, стягивая галстук через голову.  Он находит разбитого Осаму сидящим на диване. Хочет сделать к нему осторожный шаг, чтобы успокоить, обнять, объяснить, что все на самом деле не так, как Осаму подумал, но Дазай начинает говорить первым, не давая Чуе ни шанса на подумать.  — Если ты хочешь, — он мнет край футболки, сжимая рукой кожу дивана,  — я могу переехать. Я не хочу тебя стеснять, — Дазай сводит ноги, сжимаясь сильнее, будто ему стыдно присутствовать в этом доме. — Это твоя квартира, я здесь будто чужой.   У Чуи замирает сердце. Грудная клетка ноет от острой боли, а в животе противные бабочки, чьи крылья окутаны колючей проволокой, вот-вот проломят ему ребра.  — Боже, Осаму… — Накахара застывает, не зная, как связать два слова. — Что ты такое говоришь? — тело Чуи каменеет от слов мужа, он заторможенно подходит к дивану, начиная опускаться на пол, и медленно садится, поджимая под себя ноги. Ему страшно отвести остекленевший взгляд от убитого печалью Дазая, который пребывает в таком состоянии исключительно по его вине. — Это наш дом, — с досадой шепчет Чуя, намереваясь узнать причину таких болезненных для них обоих слов Дазая. — Я не хочу быть обузой для тебя, — Осаму собирает руки в замок и опускает голову к коленям, практически складывая себя пополам, — как будто я ничего не стóю. Потому что мы совершенно из разных социальных слоев. Я хотел, чтобы такой идеальный мужчина, как ты, встречался с полноценным человеком, а не с тем, кто может предложить тебе нелепые стишки, — он шумно сглатывает и выпрямляется, смотря в потолок. — Мне даже дарить подарки тебе стыдно. Потому что подарки, которые делаю тебе я на полученные с моего творчества деньги, не стоят ничего по сравнению с тем, что даришь мне ты: дорогие гаджеты, брендовые вещи, свидания, что ценой дороже, чем вся моя жизнь. А что я? — он горько усмехается, прикрывая глаза, и начинает обводить руками пространство, показывая абсурдность ситуации. — Держи, Чуя, новые перчатки, а вот тебе чокер, который тебе понравился, но на который я копил несколько месяцев, потому что я — отребье, способное заработать за месяц только сумму для одного похода в супермаркет.  Чуя ошибся.  Ошибся, считая, что Дазаю просто мало его внимания, поэтому он и начал этот идиотский конфликт, не несущий в себе никакой логики. Ошибся, думая, что Дазай закатил истерику на пустом месте, приревновав супруга к близкому другу, который являлся его коллегой по работе. Проблема была глубже. Осаму действительно думал, что Чуе стыдно за своего мужа. Стыдно за то, что он не способен зарабатывать столько же, сколько Накахара. Стыдно за то, что он, Дазай, чувствует себя нелепо в таком роскошном доме. Стыдно за то, что он до сих пор презирает себя и свое творчество, не видя в нем никакого смысла, но не может ничего исправить из-за нехватки сил. Дазаю стыдно за себя.  Осаму недавно, черт бы побрал, слез с сильных транквилизаторов, а Чуя совсем выкинул этот факт из головы, не посчитав его значимым. Забыл, насколько ранима и чувствительна душа Дазая, спрятанная под мириадами масок и отточенных образов.  Поэтому Чуя решает довериться интуиции, которая билась в его теле в истеричном припадке; он чертовски долго пытался глушить это шестое чувство, действуя исключительно так, как прикажет ему мозг и эмоциональная импульсивность, но с Осаму не работала логика и рациональность в такие моменты. С Осаму работали только чувства. Искренность. Чуя глубоко вздыхает и кладет руку на кожаный диван, отчего Дазай невольно ежится, подсознательно отклоняя тело дальше от стороны, где уселся Чуя.  — Я старше тебя, — он чувствует на себе непонимающий взгляд Дазая, будто тот думает, что Накахара совсем из ума выжил, раз решил начать выяснение отношений таким образом, — я за все свои двадцать семь лет не научился контролировать свою раздражительность, — Накахара сглатывает вязкую слюну, потому что голос предательски сиплый. — Представляешь? — риторически спрашивает он, потому что, несомненно, Осаму действительно в курсе всего, что происходит в голове Чуи; Дазай знает всех тараканов без исключения в его голове и может перечислить по именам каждого из них. Чуя откашливается, чтобы прочистить саднящее горло, и продолжает: — За двадцать семь лет жизни не научился мыслить так же рационально, как и ты. До сих пор не умею проявлять ласку так же отчетливо, как это делаешь ты. Я всегда действую на горячую голову. Мне до сих пор стыдно за свой взрывной характер, — Чуя нервно щипает кожу на запястье, приводя себя в чувства дурной привычкой, — а еще я не умею варить такой же вкусный кофе. И никакие заработанные мною деньги не смогут дать мне чувство любви и ощущение безграничной верности, что дает мне мой муж. Это же бумажки, Осаму, эти деньги я с огромной радостью трачу на нас двоих, а еще с большей радостью — на тебя. Одному мне много не нужно, — Чуя сверлит голубыми глазами Дазая, во взгляде которого больше нет такой сильной обиды; он смотрит уже не с горечью и холодом, а с понимаем происходящего, со снисходительностью и принятием так, что атмосфера между ними теплеет, поэтому Чуя продолжает: — Я все еще стыжусь своих пальцев, поэтому без этих перчаток видишь меня только ты…  Его прерывает тихий голос Дазая: — У тебя самые красивые пальцы, — Дазай выбрасывает эту фразу так, будто это аксиома, известная всей планете.  Чуя издает смешок, придвигается ближе к дивану и кладет голову рядом с ногой Дазая, не решаясь дотронуться. Рыжие кудри падают набок, открывая усыпанный веснушками лоб.  — Они не такие длинные, как у моего мужа, но я потерплю, — нежно улыбается Чуя, на что Дазай для блезиру фыркает, — а еще я бы никогда не смог писать так же красиво, как и ты, — он практически выдыхает, говоря эти слова нечленораздельно, едва слышно, будто стеснялся, что Дазай может их понять. Но Дазай понял.  Осаму запускает ладонь в волосы Чуи, ероша их, и начинает аккуратно массировать голову — Накахара от этого млел, головные боли не беспокоили его в те дни, когда Дазай делал такой массаж. Чуя кладет лежащую на мраморной плитке руку Осаму на колено, начиная плавно водить по нему подушечками пальцев, и снова вздыхает, придвигаясь лицом к чужому бедру.  — Пожалуйста, извини меня.  — Я не… — Дазай хотел сказать, что не держит ни обиды, ни злости, но Накахара перебивает. — Нет, послушай, — Чуя вскидывает голову, перебирается так, чтобы сесть на полу аккурат меж коленей Дазая, берет его холодные руки в свои, — я повел себя хуже, чем сволочь. Сорвался на тебя из-за тяжелого дня, но ты, Осаму, мой муж, а не громоотвод. Прости меня, — а потом добавляет, вперившись уверенным взглядом в темные глаза Дазая: — Я люблю тебя, — четко произносит он, интонацией выделяя последнее слово; эта фраза от Чуи была настолько редкой, что Дазай забыл, как красиво звучат эти слова, слетающие с его губ. — Вспомни, как я сделал тебе предложение. Точнее, как мы сделали предложение друг другу, — Чуя поглаживает костяшки худых пальцев, а затем целует их, прикладывая к веснушчатой щеке, и наблюдает за тем, как Дазай погружается в недра своих воспоминаний.  Это было четыре года назад. Дазай на протяжении года, что они жили в месяце, работал до посинения, не вылезая из ноутбука днями и ночами, стараясь писать так, как не писал никогда в жизни. Причиной был внезапный поход в ювелирный магазин с бывшим одногруппником и близким другом — Ацуши, который выбирал кулон на день рождения близкого человека, а Осаму он решил взять за компанию, чтобы помог выбрать симпатичную безделушку. Но кулоны Дазая не интересовали. Все его внимание без малейшего стыда забрали обручальные кольца, так красиво сверкающие на витрине. И он поставил себе цель, что сделает Чуе предложение с самым прекрасным кольцом, которое сможет найти.  И нашел.  В день, когда они должны были спокойно сидеть дома, уплетая пиццу за обе щеки, он решил, что пора. Привстал с дивана, сказав, что пойдет помыть руки от соуса, которым перемазался, — черт возьми, как Накахара его терпит, — но вместо этого побежал в коридор, запуская руку в карман пальто, где лежала бархатная небольшая коробочка с украшением, которое идеально бы красовалось на пальцах Чуи. Скоро проверит.  Он сжал ее в кулаке, прошел в гостиную, где на диване сидел его парень с куском пиццы в руке, вперившись любопытным взглядом в телевизор, на котором крутился бестолковый ужастик, выбранный Дазаем, и сел на пол около ног Накахары.  Дазай наизусть помнит каждое слово, которое произнес для Чуи в тот день. Помнит, как тряслись все его конечности, когда он, трогая Накахару за руку (в которой Чуя все еще держал несчастный кусок пиццы), сказал три заветных слова: «Стань моим мужем». Накахара ошеломленно посмотрел на него тогда, хлопая глазами, будто проверяя, спит он или нет, а затем начал хохотать, запихивая остатки корочки от пиццы в рот. Дазай тогда чуть сквозь землю не провалился, не услышав от Чуи ответа на самый важный вопрос в его жизни. Накахара тогда зачем-то смотался в спальню, по-доброму смеясь.  А когда Чуя пришел обратно, держа в руках похожую бархатную коробочку, Осаму все понял. Чуя плюхнулся на пол рядом с ним, нежно коснулся теплыми губами бледной от стресса щеки и сказал, что это обручальное кольцо уже полгода ждет своего часа, но подходящего момента не было, а Накахара, дурак, боялся испортить такой щепетильный момент. Зато как же романтично они обменялись кольцами под звуки криков бедной девушки из телевизора.  Они сидели в тишине примерно десять минут, наслаждаясь ею сполна, позволяя напитать голову тем состоянием, которое граничило с умиротворением. Их молчание не давило на мозги друг другу, совершенно не имело ничего общего с игнорированием, пережитый конфликт отошел на второй план, будто его и не существовало вовсе. Это молчание означало, что они оба готовы друг друга принять, понять и простить; они оба готовы переварить мысли, напоминающие вязкую кашу с комками, в своих головах, а затем обсудить сделанные выводы друг с другом осознанно и разумно, не раскидываясь оскорблениями и едкими фразами. Чуя целовал холодные руки Дазая, пока тот, откинувшись на спинку мягкого дивана, проживал воспоминания четырехлетней давности вновь. Так, будто это произошло вчера.  — Я все помню, — разрушает тишину он и наклоняется к Чуе, целуя в макушку, — иди ко мне. И Чуя идет. Садится рядом с ним, обвивает руками его шею, пока муж смыкает кольцо рук на его талии, поглаживая по крепкой спине, не залезая руками под тонкую рубашку. Они оба достаточно перенервничали за сегодня; к счастью, обошлись малой кровью. Чуе хватило стресса на работе, поэтому он сорвался дома, а Дазаю сполна хватило нервотрепки у себя в голове, поэтому он опять был готов закопать конфликт глубоко внутри себя, коллекционируя обиды в голове, как обертки от конфет в альбоме. Но Накахара поступил мудрее, поговорив с ним, как взрослый человек с таким же взрослым человеком. Потому что так правильно. Потому что для них обоих это важно. — Поцелуй меня, — практически умоляет Чуя, когда замечает, что Дазай опять уходит в себя, и комкает его футболку на груди. И Осаму целует. Берет лицо Чуи в свои ладони, прижимается носом к носу, а затем накрывает своими искусанными от нервов губами обветренные губы мужа. Целует нежно, но требовательно, показывая, что ревности в Дазае хоть отбавляй, поэтому своего Накахару он не отдаст никому. — Я буду писать, Чуя. Я буду писать для тебя, — в перерывах между поцелуями шепчет Дазай ему в губы.  Чуя целует жадно, понимая, что Дазай сдержит свое слово. Нужно немного подождать. 

***

После вчерашней ссоры они решили прибраться — по инициативе Чуи — в квартире, чтобы освежить ее и дать пространству дышать. Накахара искренне верил в негативную энергетику, накапливающуюся в домах, поэтому эту гадость хотелось выветрить как можно скорее, открыв окна настежь, чтобы она не портила им жизнь.  Дазай протирал пыльные полки, на которых красовались фигурки, привезенные ими из поездок, когда они были молодоженами; в первые годы брака часто удавалось выбираться за пределы Японии в любимую Европу. Чуя решил разобрать рабочий стол, за которым его муж ранее проводил большую часть своего дня, потому что страстно любил писать от руки.  То, что он находит на этом столе, повергает его в шок.  Дазай заходит в комнату через минуту и окликает Накахару, говоря, что закончил с уборкой, но затем замечает растерянного Чую, который берет в руки его листы. Осаму замолкает, ласково приподнимая уголки губ.  — Ты серьезно посвятил мне четверостишие? — Чуя трясущимися руками держит исписанный черновик Осаму, на котором каллиграфическим почерком выведено стихотворение в четыре строки.  У Накахары нет сомнений, что оно написано для него. Потому что там его имя.  Чуя.  — Нет, — качает головой Дазай, — девятьсот страниц своей лучшей работы.