.
2 апреля 2025 г., 22:49
— Ты ничего не хочешь мне объяснить?
Ожидаемо, но непредотвратимо. Совесть в человеческом обличье всё же настигла мальчишку, и как бы Саша не хотел избежать этого разговора — решил не спорить, понимая, что один только взор светлых глаз пресечёт любую попытку отступления.
Пущин, скрестя руки на груди, стоял в проходе четырнадцатой комнаты, исподлобья глядя на окровавленного Пушкина. Он оцепенело смотрел на друга, пытаясь сохранить спокойствие. Саша читал по его лицу, что он еле сдерживается от того, чтобы идти разбираться с идиотом Корфом, который ранил кудрявого лицеиста. Пушкин виновато склонил голову, видя, как злость на обоих дуэлянтов плескалась в нём, но больше всего Пущин — Саша знал своего друга наизусть и понимал, в какую именно сторону тот злится, он чувствовал — был рассержен на себя за то, что предотвратить этого не смог.
— Вань, ну что ты… — всё былое красноречие, так яро хлеставшее из юноши во время дуэли, испарилось, стоило другу появиться на горизонте. К слову, Пушкин вообще немного выпал из реальности, увидев вблизи рыжего лицеиста.
***
В тот ноябрьский день, казалось, ничего не предвещало беды. Честно отсидев в душных кабинетах последние уроки французского, лицеисты высыпали на улицу, наслаждаясь приятным осенним воздухом. Трое мальчишек неспеша шли к берегу реки, беззаботно переговариваясь. На редкость тёплый воздух обдувал их лица, играясь с волосами. Юноша посередине активно жестикулировал, вызывая у своих друзей громкий смех. Он восторженно описывал яркие цвета наступившей поздней осени, раздувая из падения маленького листочка стремительный, быстрый и смелый полёт. Перехватив в воздухе огненно-рыжий лист ясеня, кудрявый лицеист поднёс его к волосам друга: — Mon cher ami, ты знаешь, что твои чудесные медные локоны будто бы вылезли из-под кисти самой осени? Гляди, как подходит к твоим рыжим волосам! Пущин легко рассмеялся, толкая Сашу в бок и скрывая стремительно розовеющие щёки. — Прибереги эти поэтические восклицания для какой-нибудь дамы. Пойдёмте лучше к реке, пока наше место не заняли. — Вот же шут, — качая головой, усмехнулся Данзас, глядя на Пушкина, бросившегося с воинственным кличем к берегу. — На солнце он перегрелся, что-ли? — Мне кажется, что ему просто очень хорошо, — с доброй улыбкой провожая скрывшегося друга взглядом, возразил Пущин. Он посильнее закутался в тёплый шарф, нагло стащенный у Саши. Последний совсем не возражал: он, наоборот, резво закутывал Ваню, как капусту, приговаривая при этом, что молодёжь себя сейчас совсем не бережёт, и всё приходится делать самому. Пущин тихонько улыбнулся, вспоминая приятные бережные прикосновения. Они с Данзасом неторопливо шли по устланной разноцветными листьями дороге, обсуждая прошедшие уроки. Тем временем скачущий вниз по склону Сашка немного разочарованно прокручивал внутри себя маленький диалог, досадуя, что его рыжий товарищ снова перевёл стрелки на «какую-то даму». Почему-то Саше важно было чувствовать на себе взгляд ясных глаз и улыбку, обращённую только на него. Или видеть, как Ваня смущается после изящных комплиментов. Вот бы сделать что-то такое, чтобы Ваня непременно оценил старания юноши и догадался обо всём сам!.. Саша не оставлял попыток привлечь внимание Пущина, но рядом всегда был кто-то ещё, при котором Ваня не отвечал Пушкину серьёзно, а последнему казалось, что делает он недостаточно. Конечно, осторожных взглядов, которые украдкой постоянно бросал на него Пущин, Саша не замечал. Пытаясь скинуть с себя досаду, Пушкин стал что-то насвистывать, беспечно рассматривая окружающее. Он с наслаждением вдохнул приятный осенний воздух, закрыв глаза, и остановился у большой ракиты. Саша хотел было потянуться, как вдруг услышал знакомый неприятный голос: — …а что он? Пущин у нас как всегда пушистый и милый мальчик, только и умеющий хлопать глазками да своего дружка-поэта усмирять. Таскается за ним, как нянька… Я слышал, что в семье он на плохом счету, а тут пытается быть хорошим, чтобы его хоть кто-то любил. Этот слабак драться-то нормально не умеет. Нежный какой… Не думаю, что… Слепая ярость забурлила в Саше с двойной силой. Никто и никогда не имеет права говорить о его Ване такую гнусную ложь, а уж тем более — Модест, который совершенно ничего не знал ни о Пущине, ни о его семье. Пушкин выскочил из-за дерева, встав перед Корфом и его дружками, от неожиданности вздрогнувшими. Прожигая в ненавистном лицеисте дыру, он прервал его: — Или ты сейчас же берёшь свои слова назад, ты, мелкий пустослов… — Или что? Побежишь на меня Пилецкому жаловаться? Заплачешь? — насмешливо перебил разозлённого Пушкина Модест, переглянувшись со своей свитой. Всё же он ощутил какое-то неудобство под немигающим взором сердитого юноши, не чувствуя силы от превосходства в количестве. — Или дуэль. Сегодня в полночь на этом же самом месте. Об оружии я позабочусь, а если откажешься и не извинишься — прослышь не только гнусным лжецом, но и трусом. Корф недоверчиво улыбнулся в надежде, что ослышался. Мастером он был лишь в чесании языком и перемывании костей всевозможных знакомых, при встрече с которыми лицемерно улыбался, неизменно скрывая свое настоящее отношение к ним. Модест вновь переглянулся с товарищами, ища поддержки, но в ответ получил лишь молчание. Громко сглотнув, он пренебрежительным, но чуть дрожащим голосом ответил: — Хорошо. Смотри, сам не струсь… обезьяна, — последнее слово он едва слышно пробормотал, но отвернувшийся Пушкин прекрасно расслышал оскорбление. Он хотел было накинуться с кулаками на обалдевшего лицеиста, однако его верные телохранители растащили их, отпихнув разозлённого Сашу в сторону. Тот только бросил последний презрительный взгляд на кучку недоумков и быстро скрылся за густым кустарником, продираясь сквозь колючие ветви. На друзей Саша наткнулся в прескверном настроении. Они смеялись над какой-то чепухой, но при виде притворно спокойного Пушкина резко умолкли; его злость была настолько ощутимой, что почувствовать её можно было за километр. Ваня обеспокоенно нахмурился, глядя на друга, и уже было заикнулся о причине такого состояния, но умолк, становясь рядом. Пущин осторожно положил руку на плечо низко опустившего голову Саши, аккуратно смахнув перед этим с лица друга растрепавшиеся кудряшки. Пушкин никак не отреагировал, не показав, что действия Вани успокаивают его. — Пошли отсюда, — буркнул он, чуть остывая. Веснушчатый юноша рядом каким-то образом останавливал бурлящую злость, практически ничего не делая. Данзас, будучи менее деликатным, нежели его рыжий товарищ, с удивлением вякнул: — Сашка, случилось что? Осень разонравилась? Обидел кто? — Вань, ты иди, — Саша с досадой высвободился из хрупких и любимых рук. Он не хотел вкладывать в адресованные Ване слова столько раздражения, которое было вызвано назойливостью Данзаса, и попытался исправиться, сказав чуть мягче, — мы догоним. На Пущина он не смотрел. Ваня непонимающе переводил взгляд с одного на другого, пожав плечами такому же удивлённому Данзасу. Он нехотя оставил друзей, коротко кивнув Косте, и двинулся в сторону Лицея, перебирая в голове всевозможные варианты случившегося. Постепенно растущее подозрение, что Пущин в чём-то провинился, царапало его. Не отводя пристальных глаз от удаляющегося Вани, Пушкин начал тараторить: — Кость, мне нужен секундант. Сегодня ночью у меня дуэль с Корфом. Шпаги лежат в том же месте? Если да, то пойдём за ними прям сейчас, — он наконец взглянул на друга, на лице которого читалось разом и недовольство, и тревога. — Сашка, погоди. Какая ещё дуэль?! — Модест оскорбил Ваню, — мотнув кудрявой головой, проговорил Пушкин. — Я дал ему выбор: либо он извиняется, либо является к раките в полночь вместе с секундантом. Если этот ишак не струсит, то через несколько часов я покажу ему, как он должен разговаривать. — А если узнает Ваня или кто-то другой? Ты сильно рискуешь… Нам крупно попадёт, Саш. Пилецкий итак косо посматривает на тебя в последнее время, — Костя попытался вразумить друга, заранее готовясь к провалу. Обычно этим занимался Пущин, аккуратно подбирая слова и зная, к чему Саша прислушается, а что отметёт в сторону. Сейчас же выкручиваться надо было Данзасу. — Никто не узнает, — Саша широко улыбнулся. — Особенно — Ваня. Он не должен быть в курсе этой дуэли. Так ты со мной? — Пойдём уже за оружием, — с безнадёжным вздохом ответил ему Костя, понимая, что ничем хорошим это дело не кончится. Данзасу не нравилась эта затея, но и оставить друга одного он не мог. Весь оставшийся день Саша бегал от Пущина. Ваня подозрительно косился на товарищей, не решаясь подойти. Саша стыдливо прятал глаза при виде рыжего друга, понимая, что тот видит Пушкина насквозь, и утаить правду до конца не получится. А ведь он только недавно обещал Пущину, что больше никаких дуэлей… Пушкин нервно ходил по комнате, прислушиваясь к звукам за стенкой. Насчёт предстоящей дуэли он совсем не переживал; ему не нравилось то, что он снова врёт Ване. Убеждая себя тем, что Пущину будет от незнания ситуации лучше, Саша сам себя обманывал и прекрасно осознавал это. Однако и рассказать ничего другу он не мог, потому что Ваня, узнав о дуэли, мгновенно остановит Пушкина, ясными своими глазами умоляя остаться. А что Саша? А он не сможет противиться такому родному человеку, ради которого и идёт, собственно, биться с Модестом. Наконец время перевалило за половину двенадцатого, и терзаемый совестью Саша двинулся в условленное с Данзасом место. Уже поджидающий Пушкина мальчишка со шпагами нервно поглядывал по сторонам, вертя головой вправо-влево. На улице стояла непроглядная темень. Глаза, конечно, привыкнут, но сейчас надежда оставалась только на луну-фонарик, которая слабо выглядывала из-за крон многолетних деревьев, капризно оставаясь в стороне. Они вышли из здания, тихо крадаясь по небольшой дорожке. Вдруг Пушкин уловил почти не слышимый звук и резко обернулся. Это скрипело окно одной из спален, и Саша даже знал, какой конкретно, но понадеялся, что так невовремя проснувшийся Ваня не разглядел друзей. — Данзас, а ну тихо… нас чуть не заметили, — Саша легонько толкнул друга в бок. Этим толчком он сделал только хуже, и через секунду шпаги с громким лязгом повалились на землю. — Que diable! — Да не толкайся! Саш, там Корф идёт, смотри, — Данзас, тихо-тихо подняв обе шпаги, указал на неуверенно удаляющуюся фигуру. Рядом с Модестом шёл его неизменный спутник, путаясь у блондина под ногами. Негромко препираясь, ребята дошли-таки до старой ракиты, поёживаясь от ночной прохлады. Не говоря противнику ни слова, Пушкин кинул тому его шпагу, сразу становясь к нему спиной. Модест дрожащими руками принял оружие, чуть не уронив. — Расходитесь, — писклявым голосом крикнул секундант Корфа. Начался ожесточённый бой. Уверенные движения Саши производили огромное впечатление; на секунду он даже пожалел, что Ваня не смотрит на него, но быстро отмёл эту мысль в сторону. Юноша будто не дрался, а танцевал. Ловко орудуя шпагой, Пушкин умудрялся вставлять язвительные комментарии, вызывая у Данзаса нервный смех. То изящество, с которым он отбивался и нападал, не могло сравниться с резкими и неуверенными выпадами Корфа. С широкой улыбкой Саша подтрунивал над соперником, раздражая ещё больше: — Что, господин Корф, острая шпага в отличие от острого языка не помогает вам? Как жаль. Я бы посочувствовал, — здесь он ловко увернулся от неожиданного удара, чуть оступившись, — но боюсь, что вашей неповоротливости это не поможет. Честное слово, ты хуже медведя. — Закрой свой рот, поэтишко, — злобно пыхтя, прошипел Модест. — Твой Пущин вряд-ли будет обрадован таким дурным поведением друга. А, кстати, вот и он! Растерянность, промелькнувшая на лице Пушкина, подло подставила его. На секунду отвернувшись от Корфа, указывающего куда-то за спину кудрявого лицеиста, Саша заметил спешащего в их сторону Ваню. На лице даже издалека заметна была тревога, а рыжие спутанные волосы подпрыгивали при быстром беге. Не имея сил оторваться от приближающегося друга, Саша стоял как вкопанный, позабыв об использующем минутную заминку противнике. — Саша, сзади! Крик Данзаса рассёк ночной воздух, мгновенно приводя друга в сознание, но было уже поздно: Корф нанёс сильный удар, полоснув поворачивающегося Сашу по лицу. Он, не выдержав, рухнул. — Вы что творите?! — подбежавший Пущин оттолкнул Модеста в сторону, падая к поваленному Пушкину. — Саша, Саша!.. Саша, посмотри на меня, — Ваня тряс медленно закрывающего глаза Пушкина, не давая тому провалиться в полную темноту. Кровь быстро бежала по бледнеющему лицу, пачкая руки рыжего. Пущин, низко склонившись к Саше, аккуратно убрал лезшие на лицо дуэлянта кудряшки, холодными пальцами бережно касаясь и приводя его в чувство. Подлетевший Данзас растерянно хлопал глазами. Паника мешала ему действовать, заглатывая бедного мальчишку целиком. — Кость, помоги мне, — спокойным голосом попросил его Пущин, стараясь не поддаваться тревоге. Саша с улыбкой смотрел прямо в ясные очи рыжего юноши, потянувшись к медным прядям. Он заправил растрепавшиеся волосы за ухо Вани, «случайно» дотрагиваясь до лица. Вместе с Данзасом они взвалили на плечи руки раненого Сашки, стараясь идти к лицею быстрее. Горе-дуэлянт вскинул голову, с широкой улыбкой наблюдая за реакцией Пущина: — Видел, как я его?.. — Видел, видел. Т-ш-ш, Саш, не двигайся…***
Вопрос Вани застыл в воздухе, так и не получив ответа. Пушкин сглотнул и огляделся: всё это время он находился не в Лицее. Это была его квартира в Петербурге; постепенно до него начало доходить, что несколько часов назад у него была дуэль с Дантесом, а не Модестом. Воспоминание плавно растворялось, оставляя после себя туман в голове. Вокруг появились суетящиеся люди, тревожно справляющиеся об его самочувствии. Почему-то на по-прежнему стоящего в дверях Пущина никто внимания не обращал; осознав время и пространство, в котором находится, Саша понял, что воскресшего декабриста видит он один. Перепугавшись, что явившийся к нему Пущин окажется лишь галлюцинацией, Пушкин ущипнул себя за руку, продолжая смотреть на дорогого сердцу друга. Ваня с улыбкой в ясных глазах неподвижно стоял и глядел на Пушкина, подпирая спиной дверной косяк. Казалось, пролетевшие лета совершенно не тронули его; он был таким же молодым и до невозможности красивым, каким Саша его и запомнил. На его бледном веснушчатом лице, что было странно для такой острой ситуации, всё-таки не было ни капли осуждения, как сначала показалось несчастному поэту. Сейчас для Пушкина кроме рыжего ничего и никого не существовало. Они оказались одни в комнате, отправляя все звуки и снующую толпу людей куда-то далеко, на второй план. Пущин подошёл к кровати раненого поэта, тихо присаживаясь перед ним. — Вань, я не специально, — со слабой улыбкой проговорил Пушкин, ужасно сильно желая прикоснуться к хрупкому лицу напротив. — Я знаю, mon ami, я обещал тебе. Прости меня, — не в силах терпеть, он всё же протянул к нему подрагивающую ладонь, которую Пущин мягко перехватил, переплетая их пальцы. Он невесомо коснулся руки поэта губами, вызывая в последнем целую бурю. — Ты ранен, — обеспокоенно напомнил рыжий, с тревогой наблюдая за Сашей. — Да всё хорошо будет, Вань, — кудрявый кашлянул, сквозь полуприкрытые веки изучая родное лицо. Как будто бы его боль постепенно шла на убыль, оставляя в животе странное ощущение какой-то пустоты. Он попытался встать с кровати, не чувствуя какого-либо сопротивления от измученного тела. Ваня не останавливал Пушкина, но внимательно следил за его действиями, тоже поднимаясь. Пущин обхватил чуть покачнувшегося Сашу за талию, удерживая того на земле. Они были очень близко. С каким-то непонятным предчувствием Саша приблизился к Ване, обняв тёплыми ладонями его лицо. Он упёрся лбом о чужой и с настороженным взглядом прошептал прямо в приоткрытые губы декабриста, упрямо надеясь на возражение: — Ты не останешься? С улыбкой Ваня молча смотрел на него, а Саша ощущал трепыхание длинных ресниц, обрамляющих ясно-голубые глаза. Он не дождался ответа и притянул наконец к себе Пущина, зарываясь в растрёпанные медные волосы. Пушкин почувствовал теплеющие щёки и, не встретив сопротивления, прижался к таким желанным устам, мягко и нежно выцеловывая. И сколько всего он испытал, когда Ване ответил на этот робкий поцелуй, обвивая поэта холодными руками… Ему подумалось, что весь риск этих чертовых дуэлей был сейчас совершенно неважен и оправдан. Иступлёнными поцелуями Пушкин говорил и признавался, каялся и извинялся, сильнее и сильнее обнимая рыжего человека, в котором так сильно и остро нуждался. Всё то время, проведённое врозь, Пушкин маялся и не находил себе места, ужасно горюя. Сейчас он крепко держал Ваню, больше всего на свете переживая, что рыжий исчезнет, и плавился под касаниями Пущина. — Vanya, je veux juste t'expliquer combien je t'ai… Пущин заткнул его новым поцелуем, опять смущаясь, но Саша успел услышать тихое «А я то тебя как…» и почувствовал, как губы Вани растягиваются в улыбке. Саша медленно зацеловывал всё лицо рыжего. Он отрывисто дышал, притягивая Пущина ближе. Ответные прикосновения тонких губ сводили его с ума, опьяняя много раз лучше спиртного. Ваня оставил последний поцелуй на острой скуле, глядя прямо в светлые глаза напротив, и еле слышно произнёс: — Ты можешь уйти со мной. Пушкин думал недолго и широко улыбнулся, хватаясь за протянутую руку. А солнце, выглянувшее из-за тяжёлых грозовых туч, ласково провожало их, пригревая застывший Петербург.
