Thornbound

      Pov Adeline Rosier.       Дом Гилбертов погрузился в непривычную тишину. Бонни наложила заклятие на входную дверь, и теперь Елена была заперта внутри, как птица в золотой клетке. Я сидела на кухне с Джереми, наблюдая, как он мрачно крутит в руках пустую банку из-под колы.       — Она сказала, что между нами ничего не может быть, — пробормотал он, сжимая банку так, что алюминий хрустнул. Я вздохнула и протянула ему новую банку.       — Ну, хотя бы не сломала тебе сердце в прямом смысле, — попыталась пошутить я, но Джереми даже не улыбнулся. Он отшвырнул банку в сторону, и та с грохотом покатилась по полу.       — Почему всё всегда так сложно? — его голос дрогнул. — Почему нельзя просто… любить?       Я откинулась на спинку стула, рассматривая его. Джереми вырос за эти месяцы — не только физически, но и внутри. И сейчас передо мной сидел не мальчишка, а молодой мужчина с разбитым сердцем.       — Потому что мы не живём в сказке, — наконец сказала я. — Любовь — это не финальные титры в кино. Это грязная, неудобная, болезненная штука, которая заставляет нас делать глупости.       — Какой же в этом смысл тогда? — хмурится Джер.       — В том, — я наклонилась вперед, — что иногда, среди всей этой боли, случаются моменты, ради которых стоит дышать. Те самые секунды, когда мир перестает быть серым.       Джереми поднял на меня глаза: — Ты сейчас о Джейсе?       — Откуда ты…? — Я замерла.       — Елена рассказала, — он пожал плечами. — Ты же знаешь, как она любит болтать, когда нервничает.       Я фыркнула: — Вот же стукачка.       На мгновение в его глазах мелькнула тень улыбки, но тут же погасла.       — Как ты справляешься? — спросил он тихо. — Когда любишь кого-то, кто… не может быть с тобой?       — Не справляюсь, — честно призналась я. — Иногда плачу в подушку. Иногда напиваюсь с Дэймоном. Иногда просто злюсь на весь мир.       — И… это помогает? — с надеждой спрашивает Джер.       — Нет, — я покачала головой. — Но это делает боль хоть немного терпимой.       Мы сидели в тишине, слушая, как за окном шумит дождь.       — Знаешь, что мне сказали, когда я впервые влюбился? — вдруг произнёс Джереми.       — Что? — Спрашиваю я заинтересованно.       — Что любовь — это не про обладание. Это про то, чтобы желать человеку счастья, даже если его счастье — не ты.       — Звучит как цитата из дешёвого романчика. — сказала я и подняла бровь.       — Ага, — он наконец улыбнулся. — Но в этом есть правда, да?       Я вздохнула и потянулась за печеньем, но коробка оказалась пустой.       — Чёрт. Как символично, — пробормотала я.       Джереми рассмеялся — по-настоящему, и в этот момент я поняла: Он справится. Мы все справимся. Даже если сейчас кажется, что мир рушится.       — Почему… почему ты рассталась с Джейсом? — спрашивает Джер.       — Потому что, возможно, когда он хочет провести время со своей девушкой, та бежит в лесу пытаясь отыскать старинный домик ведьм? Или же занимается самообороной с учителем истории, который еще и охотник на вампиров? — Спрашиваю я. Джереми задумчиво покрутил новую банку в руках, его пальцы нервно постукивали по алюминию.       — Но ты же могла просто… не рассказывать ему всего этого, — наконец сказал он. — Сказала бы, что занимаешься йогой или там… книжным клубом. Я фыркнула: — О, да, конечно. «Извини, дорогой, я опоздала на ужин, потому что обсуждала метафоры в «Войне и мире» с Бонни». А потом он случайно застаёт меня с окровавленной шеей и вампиром, который пьет мою кровь.       Джереми хмыкнул, но его лицо снова стало серьёзным: — Ты жалеешь? Что рассталась?       Дождь за окном усилился, капли стучали по стеклу, как маленькие молоточки по моим нервам.       — Иногда, — призналась я. — Когда просыпаюсь ночью и не могу заснуть. Когда вижу парочки в кафе. Когда… — Я замолчала, не решаясь продолжить.       — Когда что? — мягко спросил Джереми.       — Когда понимаю, что, возможно, это была моя последняя попытка быть… нормальной, — выдохнула я. — Не той, кто знает, как убить вампира десятью разными способами. Просто девушкой.       Тишина повисла между нами, тяжёлая и липкая.       — Ты не хочешь быть частью этого? — Спрашивает Джереми.       — А ты хочешь? — Спрашиваю я.       Он неожиданно улыбнулся: — Знаешь, что мне нравится в тебе, Аделин?       — Что? — насторожилась я.       — Ты никогда не притворяешься. Не пытаешься быть кем-то другим. Даже когда тебе больно. Даже когда страшно, — говорит Гилберт. Я почувствовала, как в горле застрял комок.       — Это потому что я ужасная актриса, — попыталась пошутить я, но голос дал трещину.       Джереми покачал головой: — Это потому что ты настоящая. — Он встал, подошёл к холодильнику и достал две новые банки колы. Одну протянул мне. — За нас, — сказал он, приподнимая банку. — За сломанных, странных, не вписывающихся никуда. И за то, что мы всё равно держимся.       Я улыбнулась и чокнулась с ним банкой: — За то, чтобы однажды найти тех, кто примет нас такими.       — Даже с осиновыми кольями? — смеется Джер.       — Особенно с ними, — рассмеялась я.       За окном дождь начал стихать, и сквозь тучи пробился первый луч солнца. Возможно, не всё было потеряно.

***

      Я уже собиралась лечь спать, когда в окно постучали.       — Знаешь, есть дверь, — я открыла окно, и Деймон бесшумно вошел внутрь. Он пах дождём и бурбоном.       — Роуз умерла, — сказал он просто, как будто сообщал о погоде.       Я молча достала две стопки и бутылку. Мы пили молча, пока алкоголь не развязал нам языки.       — Ты когда-нибудь любил её? — спросила я. — Ты же знал ее неделю? Может чуть больше.       — Нет. Но я мог бы, — он повертел стопку в пальцах. — А ты? Этот твой… Джейс?       — Сегодня всех тянет на любовные беседы? — я закатила глаза. — Мы расстались. Оказалось, что сложно совмещать сверхъестественное и простую жизнь.       Деймон фыркнул: — Он — идиот.       — Ага, — я налила ещё. — Но он был моей первой любовью. А это… никогда не забывается.       — Силу первой любви часто переоценивают, — говорит Деймон и я скривив лицо смотрю на него.       — Сказал парень, который более века любил Кэтрин Пирс, а после влюбился в ее двойника, — Говорю я. — Серьезно, Деймон?       Деймон замер на мгновение, его пальцы сжали стопку так, что стекло затрещало. В его глазах промелькнуло что-то опасное — как молния перед грозой.       — Это было другое, — его голос прозвучал тише, но острее. — Я не любил Кэтрин. Я был одержим ею. Как болезнью.       — А Елена? — Я подняла бровь, наливая себе еще бурбона. — Она вроде девушка твоего брата.       — Ты сегодня особенно язвительна, Розье. — Он резко встал и начал шагать по комнате, его тень мелькала на стенах в такт мерцающему свету лампы.       — Просто интересно, — я сделала глоток, чувствуя, как алкоголь разливается теплом по груди. — Где грань между любовью и одержимостью? Между настоящим чувством и… тем, что нам навязали обстоятельства?       — Ты спрашиваешь не про меня. Ты спрашиваешь про себя и Джейса. — Деймон остановился у окна, его силуэт четко вырисовывался на фоне ночного неба. Я замерла с бокалом у губ. Черт возьми, как он умел попадать в самое больное?       — Может быть, — наконец призналась я. — Я просто не понимаю, как отличить — было ли это реальным или… просто попыткой убежать от всего этого? — Я жестом обозначила нашу вампирскую реальность.       Деймон повернулся, и в его глазах читалось неожиданное понимание: — Знаешь, как я это понял? Настоящее — это когда даже после всех разочарований, даже зная все недостатки… ты все равно выбираешь этого человека. Снова и снова.       — Поэтично, — я усмехнулась. — Но что если этот выбор не взаимный?       — Тогда это уже другая история, — он подошел и долил мне бурбона. — Но если бы все было просто… это не называлось бы любовью.       Мы замолчали, каждый погруженный в свои мысли. За окном начал накрапывать дождь, его капли стучали по стеклу, как будто пытались достучаться до нас.       — Значит, по твоей теории, — наконец нарушила я тишину, — моя любовь к Джейсу была ненастоящей, потому что я не готова была выбирать его снова?       — Нет, малышка. Это значит, что ты просто еще не встретила того, ради кого захотела бы пересмотреть все свои правила. — Деймон странно улыбнулся.       Я закатила глаза: — Спасибо за мудрость, о великий гуру любви. Может, еще предскажешь судьбу по кофейной гуще?       Он рассмеялся, и вдруг напряжение между нами рассеялось, как дым.       — Ладно, хватит о любви. Давай лучше выпьем за… — Деймон задумался.       — За потерянные иллюзии? — предложила я.       — Нет, — он чокнулся со мной. — За тех, кто еще впереди.       Я улыбнулась и сделала глоток, внезапно осознавая, что боль в груди стала чуть меньше. Может быть, Деймон и был циничным вампиром, но он оказался именно тем, кто мне был нужен. И в эту странную дождливую ночь этого оказалось достаточно.

***

      Bordeaux. France.       Старый особняк Розье в Бордо встретил меня ледяным молчанием. Отец стоял в кабинете у окна, его стройная фигура вырисовывалась на фоне затянутого тучами неба. Дождь только начинался, первые тяжелые капли стучали по стеклу, словно предупреждая: беги, пока не поздно. Что же это такое? Какой-то сезон дождей, в Мистик Фоллсе, в Бордо.       — Ты опоздала на два дня, — он не повернулся, продолжая смотреть в окно. Его голос был ровным, слишком спокойным. — Документы нужны были срочно.       Я швырнула сумку на кожаный диван, оставив на дорогой обивке мокрый след.       — Рейс задержали. Или ты ждал, что я поплыву через Атлантику? — язвлю я. Он резко развернулся. Темные глаза, точь-в-точь как у меня, горели холодным гневом.       — Не смей так со мной разговаривать, — требует он.       — О, простите, мсье Розье, — я склонилась в преувеличенном реверансе. — Как мне исправиться? Может, встать в угол? Или вы предпочитаете битье, как в добрые старые времена?       Он резко швырнул папку с документами на стол. Бумаги рассыпались веером, несколько листов упали на пол.       — Ты всегда была упрямой! — его голос впервые сорвался на крик. — С самого детства! Никаких аргументов, никаких компромиссов! Ты…       — Я получила это в наследство от тебя! — перебила я, чувствуя, как гнев поднимается горячей волной. — Кто меня так воспитал, а? Кто с детства твердил, что Розье не отступают? Что мы держим удар?       За окном дождь усилился. Ветер бил ветки деревьев о стекло, как будто пытался вломиться в наш бурлящий конфликт. Отец вдруг побледнел. Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели.       — Я пытался защитить тебя, — прошептал он.       — От чего? От жизни? — мой смех прозвучал резко, почти истерично. — Ну поздравляю, отлично получилось. Теперь у меня даже нормальных отношений нет! Потому что кто выдержит такую?       Я резко показала на себя — растрепанные волосы, мокрую от дождя одежду, глаза, наверняка красные от невыплаканных слез. Отец опустил голову.       — Уезжай, — сказал он тихо. — Пока я не сказал того, о чем мы оба пожалеем.       — Ты уже это говоришь, — бросаю я. А после просто развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что дрогнули стены.       Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с горячими слезами. Я села в машину, трясущимися руками вставила ключ в замок зажигания.       — Черт возьми! — ударила по рулю, чувствуя, как боль отдает в ладонь.       Радио вдруг включилось само: «штормовое предупреждение, гражданам рекомендуется оставаться дома.»       — Заткнись, — прошипела я, вырубая звук.       Двигатель зарычал, и я рванула с места, оставляя позади разбитые отношения и тонну невысказанных обид. В зеркале заднего вида мелькнул силуэт в окне — отец стоял и смотрел мне вслед. Но я уже не оглядывалась.       Mystic Falls.       Дверь дома Розье захлопнулась за мной с такой силой, что со стены в прихожей слетела фарфоровая тарелка. Она разбилась вдребезги, но мама даже не вздрогнула. Она стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди, и ее взгляд прожигал меня насквозь.       — Ты поссорилась с отцом? Опять? — ее голос звучал холодно, но в глубине карих глаз читалось разочарование.       Я швырнула плащ на вешалку.       — Он начал! — выпалила я, чувствуя, как внутри снова закипает гнев. Мама резко подняла руку.       — Хватит! Ты всегда так говоришь! В четырнадцать лет — это была ссора из-за школы. В шестнадцать — из-за твоего бойфренда. А сейчас? — Она сделала шаг вперед, и я невольно отступила. — Что на этот раз? Опять твое упрямство? Твое нежелание слушать?       Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.       — Ты видела шторм в Бордо, я целый день был в аэропорту в Париже, — хмурюсь я. — Он стал обвинять меня из-за поздней доставки документов.       Мама вдруг изменилась в лице. Ее черты смягчились, но это не было капитуляцией.       — А ты дала ему шанс? — спросила она тише. — Или сразу набросилась, как всегда? Ты ведь понимаешь, что у него сейчас много проблем, из-за шторма пострадало большое количество урожая.       Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Внезапно я почувствовала себя маленькой девочкой — той самой, которая в семь лет разбила вазу и пыталась свалить вину на кота.       — Я… — Но мама уже повернулась и пошла на кухню.       — Иди спать, Аделин, — бросила она через плечо. — Завтра поговорим. Когда ты остынешь.       Я стояла посреди гостиной, разбитая, злая и вдруг бесконечно уставшая. В голове стучало: она не понимает, она никогда не поймет. Все, что делала мама это отсутствовала.       Моя комната встретила меня тишиной и беспорядком — разбросанные книги, одежда. Я захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза.       А потом случилось самое страшное. Из глаз предательски хлынули слезы.       — Черт… черт, черт, черт! — я схватила первую попавшуюся подушку и зарылась в нее лицом, пытаясь заглушить рыдания.       Я — та, кто не боится вампиров, оборотней и прочей нечисти. Но почему-то простой разговор с родителями превращал меня в беспомощного ребенка. За окном ветер выл, как живое существо. Я упала на кровать, все еще сжимая подушку, и закрыла глаза. Но сегодня… сегодня я просто плакала. Потому что даже воины иногда устают сражаться.