Небеса

Однажды ближе к концу апреля, между уроками, я расстегнул свой пенал и нашел между карандашами сложенный треугольник бумаги. Я развернул его, чтобы посмотреть, что внутри. «Мы обязаны быть друзьями». Вот и все, что там было написано. Тонкие буквы, похожие на маленькие рыбьи кости, написанные механическим карандашом. Я быстро сложил его и сунул обратно в пенал. Сделав вдох, я на секунду замер, прежде чем оглядеть класс как можно небрежнее. Та же группа одноклассников, шутящих и воющих, обычная перемена между уроками. Я попытался успокоиться, постоянно поправляя учебники и тетради, затем я заточил карандаш, не торопясь. Вскоре прозвенел звонок на третий урок. Ножки стульев заскрипели по полу. В класс вошел учитель, и урок начался. Записка, должно быть, была шуткой, но я понятия не имел, зачем этим ребятам пытаться сделать что-то столь тонкое после всего этого времени. Я вздохнул в своем сознании, погружаясь в привычную темноту. Только эта первая записка осталась внутри моего пенала. После этого они были прикреплены скотчем к моей парте, цепляясь за нижнюю часть, где моя рука могла легко их обнаружить. Всякий раз, когда я находил записку, у меня пробегали мурашки. Я осматривал класс, стараясь не попасться, но всегда казалось, что кто-то замечает мою реакцию. Меня охватывала странная тревога, я не знал, как себя вести. «Что ты делал вчера, когда шел дождь?», «Если бы ты мог переехать в любую страну, куда бы ты отправился?» Кусочки бумаги размером с открытку с простыми вопросами, написанными на них. Я всегда ходил в школьный туалет, чтобы прочитать их от чужих глаз подальше. Я бы выбросил их, но не знал куда, и все же в итоге запихивал их под темно-синюю обложку своего ежедневника. Казалось, ничего не изменилось после того, как я начал получать эти записки. Почти каждый день Ниномия и другие заставляли меня нести их рюкзаки, или пинали меня, как будто это было пустяком, или били меня по голове своими диктофонами, или заставляли меня бегать за ними. Но записки продолжали появляться, и сообщения становились длиннее. Они никогда не использовали мое имя, и они никогда не были подписаны, но когда я внимательно рассмотрел почерк, я начал задаваться вопросом, может быть, это был не Ниномия или кто-то из тех парней, а кто-то совсем другой. Но я знал, что это глупая идея, и все мои другие мысли вытеснили эту из моей головы, заставив меня чувствовать себя еще хуже. Тем не менее, каждое утро проверять наличие новой записки стало моим маленьким ритуалом. Я начал приходить рано, когда в классе никого не было, и было тихо, в воздухе витал слабый запах масла. Мне было приятно читать эти маленькие письма. Я никогда не упускал из виду возможность того, что это может быть ловушкой, но что-то в этих записках заставляло меня чувствовать себя в безопасности, пусть и ненадолго, даже со всеми моими переживаниями. В начале мая, как раз перед каникулами, я получил записку, в которой говорилось: «Я хочу тебя увидеть. Встретимся после школы. Я буду там с пяти до семи». Там была дата и простая, нарисованная от руки карта. Я слышал, как колотится мое сердце. Я перечитывал записку так много раз, что мог видеть слова перед собой, даже с закрытыми глазами. Остаток дня я провел, размышляя, что делать, и ни о чем другом не думал во время перемены, пока у меня не заболела голова и не пропал аппетит. У меня не было никаких сомнений, что когда я появлюсь на месте, Ниномия и остальные будут ждать там, готовые избить меня до полусмерти и все эти записки окажутся шуткой. Я не мог перестать думать об этом. Когда настал день встречи, я никак не мог успокоиться. Весь день в классе я следил за Ниномией и его друзьями, но так и не смог заметить никаких существенных изменений в их поведении. В конце концов один из них заметил и сказал: — Эй, что ты смотришь? Он ударил меня по лицу. К концу дня я был так взволнован, что меня начало тошнить. Как только закончился последний урок, я бежал почти всю дорогу домой. Пока я бежал, я спрашивал себя, какого черта я делаю, но как бы я ни думал, я не мог сказать наверняка. У меня было чувство, что все это я делаю зря. Когда мама увидела, что я возвращаюсь домой, она поздоровалась с дивана, на котором сидела, а затем снова повернулась к телевизору. Я ответил приветом. Голос по телевизору передавал новости. Это был единственный звук в доме. Во всех комнатах было тихо, как всегда. — Я весь день была на кухне, — сказала мама. Я схватил пакет грейпфрутового сока из холодильника, налил стакан и выпил его залпом. Мама посмотрела на меня и сказала, чтобы я пил за столом. — Сегодня на ужин мое первое жаркое! – Сказала мама, – Ты голоден? — Нет, – Говорю я, – Мне нужно сходить в библиотеку на некоторое время. В моем городе есть большая улица, обсаженная деревьями, которая тянется на кварталы и кварталы. Это маршрут, по которому я шел в школу. Чтобы добраться до места встречи, нужно было повернуть налево ровно на полпути по улице с деревьями, на боковую улицу, ведущую к песчаному участку, который едва можно было назвать парком. Поскольку я вышел из дома в четыре, когда я пришел, на месте никого не было. Я воспользовался возможностью перевести дух. По бокам стояло что-то вроде скамейки из покрышек, а между ними — песочница размером не больше матраса, заваленная фантиками от конфет и пластиковыми пакетами. Среди мусора я мог различить много сухих комков собачьего или кошачьего дерьма. Вся песочница, вероятно, была полна им. И тут меня осенило. Тот, кто позвал меня сюда, мог заставить меня их съесть. Задняя часть моего горла горела. Я опорожнил легкие, пытаясь избавиться от вкуса дерьма, но от одной этой мысли мне стало плохо. Этот участок попадал в тень старого жилого комплекса, а земля была почти черной, как что-то гниющее. У меня было немного времени, поэтому я пошел обратно на улицу, обсаженную деревьями. Я сел на металлическую скамейку, глубоко вздохнул и медленно вдохнул. Я все думал, как я совершил ошибку, придя сюда, но если бы я этого не сделал, и Ниномия и другие не добились бы своего, я бы в конце концов заплатил за это. Я сказал себе, что не имеет значения, что я сделал. Ничего не изменится. Я снова вздохнул и посмотрел вверх, чувствуя себя немного ошеломленным. Не так давно деревья были просто кучей черных стволов, но теперь их листья были видны, и когда ветер дул вам слышал, как они шуршат. Я снял очки и протер глаза, затем снова посмотрел на улицу. Как обычно, мир был плоским и лишенным глубины. Мои глаза впитывали пейзаж, как открытку, но когда я моргал, он исчезал из поля зрения, сменяясь новой сценой. Некоторое время спустя, все еще практически неспособный думать, я вернулся на то место. Я увидел кого-то, сидящего на шинах спиной ко мне. Девочку в школьной форме. Это был сюрприз. Я огляделся вокруг в поисках кого-то еще, но никого не было. Я осторожно подошел к ней. Когда я остановился недалеко от шин, она услышала мои шаги и повернулась ко мне лицом. Это была Кодзима. Девочка из моего класса. Она встала и оглядела меня, слегка опустив подбородок. Я сделал то же самое. — Это были твои письма? Кодзима была невысокой, с довольно смуглой кожей. Она никогда не разговаривала в школе. Ее рубашка всегда была мятой, а форма выглядела старой. Она никогда не стояла прямо. У нее были тонны волос, и они были абсолютно черными. Такие густые, что никогда не ложились ровно. Кончики торчали во все стороны. У нее было темное пятно под носом, похожее на грязь или, может быть, на волосы, и над ней из-за этого смеялись. Девочки в классе дразнили ее за то, что она была бедной и грязной. — Я думала ты не придешь, – Кодзима рассмеялась, неловко улыбнувшись. Я не мог придумать, что сказать, поэтому покачал головой. Минуту мы оба просто стояли молча. — Сядь, – сказала Кодзима. Я кивнул и попытался, но не смог сесть прямо на шины. Кадзима снова заговорила, запинаясь через каждые несколько слов: — Мне не то чтобы есть что тебе сказать. Я просто подумала, что нам стоит поговорить, нам двоим. Честно говоря, я чувствовала, что нам обоим это нужно. Думаю, я уже давно так чувствую. Я понял, что впервые слышу ее голос. Впервые вижу ее лицо прямо. Также это был первый раз, когда я так разговаривал с девушкой. Мои ладони были влажными. Я весь вспотел. Я не знал, куда безопасно смотреть. — Я рада, что ты пришел, – ее голос не был высоким или низким, но он был твердым, как будто в его центре было что-то, что удерживало его вместе. Я продолжал кивать. Кодзима заметила это и, казалось, чуточку успокоилась. — Знаешь как называется этот парк? – Спросила она. Я покачал головой. — Китовый парк, – говорит Кодзима, – Видишь? Там качелька в виде кита. Но думаю я единственная, кто так называет этот парк. Она рассмеялась. — Как я уже сказала, я давно хотела поговорить. Вот почему я писала тебе те письма. Но я не думала, что ты действительно придешь. Я сейчас в полном шоке. Она потирала нос и говорила быстрее, чем раньше. Я кивнул на это. — Я хочу, чтобы мы были друзьями, – сказала она, глядя на меня, – Ну, если ты не против. Я не смог разобрать последние слова, но согласился. Я почувствовал прилив опасений. Что для нас значит быть друзьями? Что должен делать друг? Я не мог заставить себя спросить. Пот стекал по моей спине. — Да, конечно, – отвечаю я. Кодзима улыбнулась. Она выглядела очень счастливой, услышав мой ответ. Она выдохнула и сказала мне, что рада. Затем она встала с шин и отряхнула заднюю часть юбки обеими руками. Карманы ее пиджака оттопыривались от чего-то, похожего на обрывки ткани. — Хаппамина, – сказала она. Казалось, Кодзима вздыхает, но не сдержала улыбки, глядя себе под ноги. В голове у меня было что-то вроде «хаппачто?» Я хотел спросить ее, что она сказала, но не был уверен, когда и как спросить. В итоге я ничего не сказал. — Могу ли я написать тебе еще одно письмо? – Спросила она. — Да, — сказал я. Мой голос надломился. Мое лицо горело. — Мне передать его тебе? — Да, – отвечаю я кивая. — Ты напишешь мне ответ? — Да, — сказал я. На этот раз я говорил с нужной громкостью. Какое облегчение. Мы стояли там некоторое время, ничего не говоря. Я слышал, как где-то далеко каркали вороны. — Пока, – Кодзима улыбнулась и посмотрела на меня, затем слегка помахав мне рукой, развернулась и пошла по боковой улице, ведущей к улице деревьев. Она не оглянулась. Ни разу. В моих глазах это выглядело так, будто ее было две, почти перекрывающие друг друга, становясь все меньше и меньше. Я не был уверен, как долго нужно смотреть, как кто-то уходит, но я смотрел, пока ее силуэт не скрылся из виду. Я все еще видел, как квадратный низ ее юбки колыхался, как что-то тяжелое, ударяя по ее икрам. Даже после того, как она полностью исчезла, громоздкое движение ее юбки осталось со мной. Урок закончился, но я обернулся, потому что у меня не было выбора, как бы паршиво я себя ни чувствовал. Один из друзей Ниномии схватил меня за шею и потащил обратно в класс. Это происходило постоянно. Ниномия сидел на парте посреди комнаты. Это было в его стиле. Когда он заметил меня, он рассмеялся, а затем сказал мне засунуть мел себе в нос и нарисовать им что-нибудь смешное на доске, что-нибудь, от чего они наложат в штаны от смеха. Все его друзья рассмеялись. Один из них потащил меня к доске, а остальные окружили меня, чтобы посмотреть. Я знал Ниномию с начальной школы. Даже тогда он был в центре внимания. Он был лучшим спортсменом в нашем классе, но также он учился на отлично, и у него было точеное лицо, которое любой счел бы красивым. Мы все должны были носить темно-синий свитер, но он носил любой цвет, какой хотел. Его волосы доходили до плеч. Его старший брат, который был на три года старше нас, был еще популярнее. Они оба были школьными знаменитостями. Ниномия излучал особую ауру. Всегда была толпа детей, которые хотели дружить с ним. Когда мы пошли в среднюю школу, он начал носить волосы, завязанные сзади, и смешил девочек своими шутками, но это были не только девочки. Когда Ниномия рассказывал анекдот, все, кто его слышал, смеялись. Он всегда был лучшим в классе и брал дополнительные упражнения после школы, пока остальные из нас с трудом справлялись с домашним заданием. Никто из нас не мог угнаться за ним. Даже учителя. — Поторопись, – сказал Ниномия. Я стоял там, парализованный и молчаливый. Ниномия вскинул руки с отвращением. Его друзья согнулись от смеха. Они не могли насмотреться. Вот тогда я и увидел Момосе, стоящего со скрещенными руками, немного позади стены детей. Момосе появился в средней школе. Его оценки были такими же хорошими, как у Ниномии, и я слышал, что они ходили на те же продвинутые послешкольные занятия. Я никогда не общался с Момосе. Он везде ходил с Ниномией. По непонятным мне причинам он смотрел уроки физкультуры с трибуны. Хотя он не мог сравниться с Ниномией, у него было лицо, которое любой мог бы назвать красивым, и оба они были как минимум на четыре дюйма выше меня. Момосе всегда имел такое выражение лица, которое ничего не говорило о том, что он думал. Он никогда не издевался надо мной напрямую. Он просто стоял в стороне, скрестив руки и смотрел. — Нам нужно идти, — сказал Ниномия, – Придется приберечь твой шедевр на другой день. Заставь все три куска мела исчезнуть, и ты сможешь идти. Ниномия сказал остальным засунуть два куска мела мне в нос. Он помахал третьим перед моим лицом, как сардина, и сказал: — Ну же, Глазеныш подзалупный, где твое «пожалуйста» и «спасибо»? Он пнул меня прямо в колено. Неважно, били ли они меня, били кулаками или толкали, Ниномия и его друзья были осторожны, чтобы не оставить следов. Когда я вернулся домой и увидел, что у меня нет синяков, я всегда задавался вопросом, где они могли научиться такому трюку. Они били меня по коленям и бедрам, но никогда не били по одному и тому же месту дважды. Один из них ударил меня ногой в грудь, как будто проверяя, насколько я мягкий. Они толкнули меня, бросили в стену. Я пошатнулся и врезался в стол. Так происходит постоянно, сказал я себе. Ничего страшного. Так бывает. Я ждал, когда это закончится. Подняв меня за волосы, они засунули мел мне в нос и заставили съесть другой кусок. Я откусил его передними зубами. Ниномия и его друзья просто смотрели, смеясь как сумасшедшие. До сих пор меня заставляли глотать воду из пруда, туалетную воду, золотую рыбку и остатки овощей из клетки с кроликами, но это был мой первый раз, когда я ел мел. Он не имел ни запаха, ни вкуса. Они кричали мне, чтобы я жевал быстрее. Я закрыл глаза и разломил мел во рту, сосредоточившись на жевании, а не на том, что это было. Я услышал, как он хрустнул. Осколки царапали внутреннюю часть моих щек. Моя задача была держать челюсть подвижной и глотать, поэтому я проглотил. Так я и съел все три кусочка мела. Один из друзей Ниномии закричал: — Лимонад! Лимонад! Он принес мне пластиковый стаканчик, заляпанный краской и полный грязной молочной жидкости. Меловая пыль растворилась в воде. Прислонив к стене, прижав стаканчик к лицу, я выпил все. Пока жидкость текла по моему горлу, я почувствовал позыв к рвоте, и следующее, что я понял, это то, что я вырвал все. Слезы и слюна капали из моих ноздрей и глаз. Один из парней спросил меня, что, черт возьми, я делаю, и отступил назад, но он хлопал. Подбадривая. Меня вырвало прямо на пол. Они прижали мое лицо к этому месиву и сказали: — Убери эту гадость. Все улыбались, смеялись. Это был первый день, когда я написал ответ Кодзиме. Я никогда никому не писал писем и понятия не имел, что сказать или как сказать, но своим только что заточенным карандашом я писал все, что приходило в голову, затем стирал бóльшую часть, пока, наконец, у меня не получилось более менее нормальное письмо. Как я ни старался, мне никогда не удавалось заполнить больше одной страницы. Мы всегда писали только о неважных вещах, но со временем мы стали понимать друг друга. Чтобы убедиться, что меня никто не видит, я пришел в школу раньше всех и сунул свою записку под стол Кодзимы. На следующее утро я забрал ее ответ и прочитал его в школьном туалете. Мы никогда не устанавливали правила по этому поводу, но никто из нас не сказал ни слова о школе или о том, что над нами издеваются. Когда я закончил письмо, я снял очки и поднес бумагу к левому глазу, чтобы прочесть написанные слова. Перечитывание их вызывало у меня головную боль, но только с одной стороны головы. У меня было косоглазие. То, что мой правый глаз с трудом видел, было частью того, что видел мой левый глаз. Потому что все имело размытое двойное изображение, ничто не имело глубины. Мне было трудно прикасаться к вещам, даже когда они были прямо передо мной. Я промахивался. Неважно, использовал ли я кончики пальцев или всю руку. Я никогда не был уверен, что прикасаюсь к нужной вещи или прикасаюсь к ней правильным образом. Наконец я смог разобрать написанное в моих письмах. «Привет, Кодзима. Я прочитал сегодня кучу твоих писем. Ты ведь пользуешься механическим карандашом, да? Я пользуюсь обычным. Отвечая на твой последний вопрос, я думаю, что мое хобби — чтение, но я не знаю, есть ли у меня любимая книга или тип книг. Скоро увидимся. Спасибо за твое письмо.» «Сегодня был такой сильный дождь. Под моим зонтиком было так громко, что я думал, он сейчас разорвется. По дороге домой, около здания Ёкояма, огромный грузовик проехал по луже и облил меня водой. Это было похоже на какой-то момент из манги. Может, я и не умею писать письма, но мне нравится. Я с нетерпением жду твоего следующего послания.» «Сейчас ночь, и ветер дует как сумасшедший. Я думаю, писать трудно. Наверное, труднее, чем говорить. Может, у меня получится лучше, если я буду практиковаться. Я стараюсь. Я просидел за своим столом больше часа, и это все, что мне удалось написать. Скоро увидимся.» «Привет еще раз. Спасибо за твое письмо. Пришли мои промежуточные результаты, и я в отчаянии. Я едва сдал! Я не буду спрашивать, что ты получила, но я уверен, что ты сдала гораздо лучше меня. Кстати, это моя вторая попытка написать это письмо сегодня. В первый раз не получилось, поэтому я сдался и начал шить. Ничего сложного, просто немного вышивки крестиком. Мне очень нравится заниматься этим. Сейчас мои хобби — писать письма и шитье. Не могу дождаться твоего следующего послания.» «Привет. Как дела? В своем последнем письме я писал, что у меня возникли проблемы с письмом. Думаю, я знаю, почему. Это мой карандаш. Мне нравятся карандаши 6B, потому что они почти никогда не ломаются. Хочу купить карандаши другой марки. Не уверен, что это будет иметь смысл, но они как будто мягкие и жесткие одновременно. Почти неломающиеся. Извини за бессмысленное письмо. Просто подумал, что стоит попробовать. Сейчас 8:30 вечера. Мне нужно сделать домашнее задание по географии. Пока.» «Добрый вечер. Хоть я и уверен, что к тому времени, как ты это прочтешь, уже будет утро. Как там погода? У меня идет дождь. В мае не должно быть так дождливо, но что есть, то есть. Но что еще важнее, сколько раз мне нужно спрашивать, какие книги тебе нравятся? Это большой секрет? Я никогда не читал целую книгу ради развлечения, так что мне было просто любопытно. Я читал............... Ой, в начальной школе я, кажется, читал какую-то китайскую историю, которая была у нас на полке для книг напрокат. Не могу поверить, что я только что это вспомнил. Если бы я не написал тебе это письмо, я бы никогда об этом не вспомнил. Кстати, я хотел спросить тебя. Что тебе нравится в чтении? Я забыл спросить раньше. Как ты думаешь, это весело? Уроки языка для меня — это достаточно чтения, но скажи мне, если ты когда-нибудь найдешь что-то интересное. Мой дом выглядит так же, как то, что ты рассказывала о своем. Такой скучный. Забавно, но когда я ничего не делаю, у меня возникает чувство, будто я с чем-то борюсь. Застрял... борюсь. Это никогда не проходит, даже когда я лежу в постели, даже когда хожу. Осталось полтора года средней школы, но если все пойдет гладко, то после этого у нас будет еще три года старшей школы. Мы будем делать одно и то же годами. Тебе это не кажется странным? Мне кажется. Каким, по-твоему, будет будущее? Я много об этом думаю. А что, если мир действительно закончится в 1999 году, как все говорят? Но если этого не произойдет, то ничего не изменится, верно? Эй, у меня есть идея. Можешь сказать, если тебе не понравится. Я не очень хочу этого говорить, но я собираюсь это сделать. Что, если мы снова встретимся во вторую среду следующего месяца? Это была среда, когда мы встретились в «Китовом Парке». Это может быть наш день. Если тебе не нравится эта идея, лучше молчи. Шучу. Можешь мне рассказать. Напиши ответ.» «Привет. Сегодня была хорошая погода. Не могу поверить, что май уже закончился. Кстати, спасибо за блокнот. Он отличный. Я воспользуюсь им, когда закончу тот, которым пользуюсь сейчас. Спасибо, что согласилась встретиться на пожарной лестнице. Не знаю, как это сказать, но мне кажется, нам будет комфортнее там. Там тихо и дует приятный ветерок. Никто нас не побеспокоит. Просто поднимись на лифте на самый верх. Открой дверь справа, и увидишь лестницу. Ты поймешь, что я имею в виду. Я буду ждать там в среду, через две недели. Я с нетерпением жду этого. Скоро увидимся.» Я думал о Кодзиме совершенно по-другому. Не то чтобы это было чем-то новым, но мне становилось все труднее и труднее смотреть и слушать, как другие девочки в нашем классе издеваются над ней, точно так же, как было тяжело осознавать, что Кодзима наблюдает, как все издеваются надо мной. Для них я был «Глазенышом». Они подзывали меня и заставляли делать всякие вещи, или сбивали меня с ног, или заставляли бегать по беговой дорожке на перемене, пока они наблюдали за мной. Ниномия и его друзья, как обычно, смеялись надо мной. Они называли Кодзиму «Хиккарь» и говорили, что она пахнет рыбой или еще хуже. Я видел, как они отправляли ее в магазин за газировкой для них. Я видел, как они пинали Кодзиму так же, как пинали меня. Однажды я увидел, как они кричали «Пора мыться!» и окунали ее головой в аквариум. В записках Кодзима была энергичной и живой, совершенно не похожей на ту девочку, которую я видел в классе. Всякий раз, когда я видел, как с ней что-то происходило, у меня в груди возникала острая боль, но как бы сильно она ни испытывала страданий, я ничего не мог сделать. Я не хотел, чтобы она знала, что я вижу все это. Мне приходилось отворачиваться, притворяясь, что я не смотрю. В том году, как и годом ранее, нашему классу пришлось готовиться к хоровому конкурсу и официальному собранию, которое последовало за ним. Множество занятий было отменено в преддверии большого вечера, что дало Ниномии и его друзьям массу возможностей издеваться надо мной сильнее. После школы, в коридорах и на школьном дворе воздух был полон волнения, но я все еще выполнял приказы Ниномии и получал пинки в грудь. В обед они отправили меня купить им закуски. Я всегда обедал один. Кодзима тоже. Это была суббота, после занятий. Мы вернулись в кабинет, и Ниномия постукивал меня по голове линейкой. В любую обычную субботу дети, которые не были в клубах, уже ушли бы домой, но сегодня нам разрешили остаться в школе и потренироваться для соревнований или поработать над нашими костюмами. Ниномия сказал мне, чтобы я залез в шкаф, где мы хранили чистящие средства. — Меня тошнит от одного твоего присутствия рядом, – сказал он и сел на парту, вставив черную резинку в губы и собрав волосы в хвост, – Разве вас от него не тошнит? Непопулярные девушки, к которым он обращался, были так смущены, что покраснели, но улыбнулись ему и кивнули — Понял, глазеныш? Никто не хочет тебя видеть. Они связали мне руки скакалкой, засунули тряпку в рот и посадили меня в шкафчик. — Никуда не уходи, – сказал Ниномия, – иначе будешь сидеть там всю неделю. Один из парней подтолкнул меня, чтобы я влез. Дверь с грохотом захлопнулась. Это был не первый раз, когда я оказался в шкафчике. Мне был знаком забитый пылью воздух и приглушенная темнота. Всякий раз, когда случалось что-то подобное, я просто начинал считать в уме, не думая ни о чем другом. Когда я доходил до сотни, я возвращался к единице и начинал заново. Я никогда не спрашивал себя, сколько сотен я насчитал или сколько времени прошло. Я старался не думать ни о чем, ничего не чувствовать, или позволить своему разуму блуждать. Просто пробирался через числа, произнося их в голове. Но все это время я слышал голоса моих одноклассников, разговаривающих и репетирующих свои песни. Они смешивались с голосом в моей голове, повторяя число за числом. Я не мог сказать, как долго я был там, но в какой-то момент я заметил, что в комнате было тихо. Мне очень нужно было в туалет. От того, что я сдерживался, у меня побежали мурашки по коже. Я затаил дыхание и внимательно прислушался к голосу. Ничего. Казалось, прошел уже час с тех пор, как они заперли меня в шкафчике, но могло быть и два, или даже больше. Я понятия не имел. Мне так сильно хотелось в туалет, что было больно. Мысль о том, какие ужасные вещи произойдут, если Ниномия увидит, как я ухожу, заставила меня подумать о том, чтобы пописать прямо сейчас, но мне нужно было выйти. Я постучал в дверь шкафчика пальцем ноги. Когда я сильно пнул ее, дверь со скрипом открылась. Я прищурился на свет. Класс был пуст. Я на цыпочках пробрался в коридор и посмотрел в окна и вниз на поле. Некоторые дети, которые возились в классном кабинете, были там, бросая мяч и крича. Я хотел узнать, был ли Ниномия с ними, но я не мог сказать. Я снял скакалку с запястий и направился по пустому коридору в туалет. Я сел в одну из кабинок и вздохнул, пытаясь справиться с узлом в животе. Что случится, если они узнают, что я ушел? Что они сделают со мной? Эта мысль все не давала мне покоя. Мое терпение иссякло. Казалось, мое сердце готово вырваться из груди. Я никак не мог привыкнуть к бремени этих вопросов. Может, они дадут мне поблажку, если я объясню, что мне нужно в туалет. Может, Ниномия забыл, что я там, и ушел домой. Это было все, о чем я мог думать. Пытаясь думать о чем-то другом, я представлял, что произойдет в следующий раз, когда мы с Кодзимой встретимся. У меня были большие ожидания. До дня, когда мы обещали встретиться, оставалось всего десять дней. Я вытащил ее записи и снова прочитал их. Не все, а те, которые мне больше всего нравились. Я носил их с собой, как и с самого начала, засунув в свой ежедневник. Остальные лежали на книжной полке в моей комнате, в футляре моего словаря. Я читал их всякий раз, когда был в своей комнате. Когда меня запихивали в шкафчик, я не видел Кодзиму в классе. Я задавался вопросом, добралась ли она домой нормально. Ее жесткие волосы появились у меня перед глазами. Я обнаружил, что вспоминаю, как девочки сказали, что ее дыхание воняло во время репетиции хора, и заклеили ей рот скотчем. Я чувствовал давление на грудь. Я вспомнил, как сильно смеялась одна из высоких девочек, когда они сорвали скотч. Я даже вспомнил, что она сказала: «По крайней мере, теперь твоя губа чистая». Я вздохнул и отложил заметки. Я спросил себя, чувствовала ли Кодзима когда-нибудь то же самое, после того как увидела, как надо мной издеваются. Я услышал приближающиеся голоса. Кем бы они ни были, они вошли в туалет. Я почувствовал, что перестал дышать, и замер. Я запаниковал, но молча отпер кабинку, чтобы они не увидели, что она заперта, затем прижал руку к двери, чтобы она не открывалась. Двое парней. Сначала я не был уверен, кто это, но вскоре по голосу я узнал, что один из них это Ниномия. Мое сердце билось так сильно, что я подумал, что он, должно быть, услышал его. Чтобы попытаться замедлить его, я стиснул зубы. Так много всего проносилось в моей голове. Я не мог нормально дышать. Ниномия был по ту сторону двери, здесь с кем-то еще. Другой голос был почти слишком тихим, чтобы его услышать. Я знал, что это был другой студент, но я не мог сказать, кто. Ниномия рассмеялся. — Серьезно, какой же неудачник, – сказал он. Похоже, они пришли сюда поговорить; никто из них не пользовался туалетом. Другой парень ответил, но я не мог разобрать слов и не понял, что они обсуждали. Скрипнул кран. Кто-то мыл руки. Ниномия снова рассмеялся. Потом ничего. Тишина. Я навострил уши, пытаясь понять, что произошло. Ниномия рассмеялся. Внутри кабинки я потерял связь с реальностью. Я зажмурился и сказал себе, что этого не происходит, меня здесь нет, здесь никого нет. Через некоторое время их голоса стихли, и я понял, что они ушли. Минуту я просто сидел там. Когда я был уверен, что они не вернутся, я бросился обратно в класс, и когда я увидел, что Ниномии там нет, я схватил свою сумку и побежал.

***

Первая неделя июня прошла, и вскоре наступила вторая среда месяца. Я встретил Кодзиму, как и обещал, наверху пожарной лестницы. Когда она увидела меня, она слегка помахала мне рукой. Я помахал ей в ответ тем же. Я боялся, что могу нервничать, но по какой-то причине этого не произошло. Было такое чувство, будто мы вернулись туда, где должны были быть, как в прошлый раз, когда мы виделись. — Ты часто сюда приходишь? – Спросила она. — Можно сказать, да. Ветерок заставил нас почувствовать себя легко. Кодзима хихикнула. Ее щеки были слегка испачканы грязью, а ее форма была полна морщин. Снаружи она была той Кодзимой, которую я видел в классе. Ее жесткие волосы на голове были похожи на животное. Ее брови низко нависали, а под ними на меня смотрели два ясных глаза. Она улыбнулась. Мы высунули головы через перила и посмотрели на город. Сильный ветерок пронесся над нами и заставил Кодзиму хихикнуть еще сильнее. Звук ветра и смех Кодзимы гудели в моих ушах. Мы сели на разные ступеньки бетонной лестницы и поговорили. Это было совершенно естественно. Как будто мы могли бы говорить часами. Мы ходили туда-сюда, рассказывая маленькие истории, и они подходили друг другу. Я был так невероятно непринужден. Кодзима выглядела так, будто она тоже была очень расслаблена. Кодзима заметила мой блокнот у меня сумке. — Покажи. — Ничего особенного. — Давай же, покажи, – она протянула руку. — Там не на что смотреть, — сказал я. Но Кодзима все-таки уговорила меня. Когда я вытащил блокнот, она выхватила его из моих рук. Другой рукой она вытащила из сумки свой личный блокнот и бросила его мне на колени. — Давай обменяемся, – сказала она. Почерк Кодзимы был таким же, как в ее записках, тонкие линии механическим карандашом. Она писала снова и снова, обо всем на свете. Она схватила мой блокнот обеими руками и держала его открытым, как газету, приблизив к лицу, чтобы лучше видеть. Затем она посмотрела на меня и подняла брови в этой карикатурной манере и сказала: — А, да. Кажется, теперь я поняла. Она кивнула несколько раз и начала смеяться. Когда я спросил ее, что она поняла, она ответила, что это секрет, встала и широко зевнула. Я мог видеть практически всю внутреннюю часть ее рта. Он был таким красным. Мне пришлось отвернуться. Где-то далеко в небе раздался громовой удар и наступила тишина. — Молния!, — сказала Кодзима. Опершись подбородком на перила, она повернула шею, медленно и скрежеща, лицом ко мне. — Эй, — сказала она, — Помнишь, что недавно случилось с занавесками и библиотечными книгами... и веревкой от ластика для школьной доски? Как они все были разрезаны? — Да, я помню, — автоматически ответил я. В конце апреля дети начали находить порезы на школьных принадлежностях или на вещах на своих собственных партах. На минуту это стало горячей темой. Казалось, что это произошло давно, но не прошло и двух месяцев. Сначала они нашли порезы в нижней части занавесок, но затем кто-то нашел дыры в углу сумки, которую девочки использовали для своей спортивной одежды, а после этого они обнаружили порезы на обложках книг в мягком переплете. Всякий раз, когда кто-то находил еще одну улику, класс сходил с ума. Никогда ничего не было полностью разорвано. Просто быстрый надрез, не больше дюйма, кончиком ножниц. Все порезы выглядели одинаково. Пока это длилось, дети отчаянно пытались найти виновника, но не было никаких реальных доказательств, и не было возможности узнать, кто совершил это преступление. Вскоре все потеряли интерес, и через пару недель они забыли об этом. Теперь я вспомнил, как я боялся, что кто-то может солгать и обвинить меня. Но как бы сильно это ни преследовало меня в то время, я вообще не думал об этом, пока Кодзима не упомянула об этом сама. « — Это была я. — Серьезно? – Я не мог в это поверить, – Никто никогда не подозревал тебя. — Я знаю, – Кодзима покачала головой. Она устремила взгляд на носки своих кроссовок, – Ты не собираешься спросить меня, почему я это делала? — Зачем ты это делала? — Никто не заставляет тебя спрашивать, – Она отшутилась, – Просто, не знаю, иногда я что-то режу. Не все подряд. Определенные вещи. Когда я их режу, мне кажется, что все наконец-то стало нормально. — Нормально? — Да. — То есть это успокаивает тебя? — Скорее наоборот. — Наоборот? Типа, это тебя заводит? — Нет, это не так. Кодзима пнула ступеньку каблуком. «Я не знаю, как это объяснить, но внутри меня будто что-то не так, и я ничего не могу сделать, чтобы это остановить. Это всегда там. Когда я дома, когда я в школе. Но иногда все может быть хорошо. Действительно хорошо. Например, когда я разговариваю с тобой или пишу письма. Это действительно успокаивает меня. Тогда я начинаю чувствовать, что все в порядке. И это делает меня счастливой. Но знаешь что? Это чувство, что все не так, и это чувство, что все в порядке, я думаю, часть меня хочет верить, что ни одно из них не является, как бы, естественным... Я думаю, я хочу чувствовать, что они оба исключения из правил. Я имею в виду, что я почти никогда не чувствую, что все в порядке, но то, что большая часть моей жизни кажется неправильной, не означает, что я хочу, чтобы так было. Есть часть меня, которая не чувствует, что что-то неправильно или нормально. Просто нормально. Это часть меня, которая мне нравится, нормальная часть. Она сомкнула губы. — А когда ты что-то режешь, ты чувствуешь себя нормально? – Спросил я. — Да. Например, когда я что-то режу, в голове я все время говорю себе: «Ладно, это нормально». — Но со временем ты перестала резать все подряд, – говорю я. Волнение по поводу того, кто оставил следы порезов, длилось всего несколько дней. Когда резка прекратилась, казалось, что этого никогда и не было. — Да, – сказала Кодзима, – Была плохая идея делать это в школе. Просто сотворять это с вещами других людей как-то неправильно. Я кивнул. Кодзима продолжила эту тему: — Дома я обычно режу бумагу и тому подобное, но этого никогда не бывает достаточно. Хотя это безопасно. Тем не менее, резка бумаги на самом деле не дает мне многого. Я выбрасываю ее, как только заканчиваю. Но то, что действительно приятно резать, или, знаешь, то, что действительно работает, ты не можешь просто выбросить... это исходит от вещей, которые, знаешь ли, гораздо более абсолютны или, как бы, важны. Я задумался об этом на секунду. — Что ты подразумеваешь под абсолютным и важным? – Спросил я. — А... Если честно, я сама неуверенна. Кодзима потерла кожу вокруг бровей. Я слышал, как ее пальцы трутся о кожу. — А как насчет ногтей? Ты всегда можешь подстричь ногти, – сказал я. — Ногти – это ничто, – сказала она, – Ты подстригаешь ногти кусачками. Мне нравятся ножницы. Ты же видел, что я делала в школе, да? Я не резала все на куски. Я только обрезала концы. И я была осторожна. Все было одинаковой длины. Было бы расточительством, если бы я порезала все так сильно, что эти предметы нельзя было бы использовать. Я не хочу быть расточительной. — Что ты имеешь в виду? — Помнишь занавески? Я не резала их так сильно, что они больше не могли быть занавесками. А вот ногти, даже если их подстричь, ничего не меняется. Они отрастают снова. Думаю, это звучит так, как будто это сработает, но это не то же самое. Если не стричь ногти достаточно коротко, это действительно опасно. Они будут цепляться за вещи. Мои бабушки и дедушки отпускали свои ногти, и они становились твердыми и трескались. Когда это происходит, они заражаются, и ты в конечном итоге заболеваешь столбняком. Затем бактерии распространяются и попадают в голову. Это случилось с моими бабушкой и дедушкой. Изо рта у них начала течь пена, а после они упали замертво от сгорания. — Сгорание? — Ты никогда об этом не слышал? Я думала, все об этом знают. Это ужасно. Что-то вроде чумы и бешенства вместе взятых. — Так и умерли твои бабушка с дедушкой? – Спросил я. — Я по-твоему выдумываю? Она бросила на меня взгляд, который попал мне прямо между глаз. Мы продолжали говорить о всяких других вещах. Пятна на божьих коровках. Высота велосипедных сидений. Снежные шары. Почему люди не печатают деньги, когда они разорены. Мы даже говорили о конце света. Казалось, мы могли бы говорить вечно, но вскоре пришло время уходить. Мы молча смотрели на небо. Цвет распространялся на западе. День подходил к концу. Хриплые вороны пролетали мимо, одна за другой, как будто они преследовали что-то. Было трудно прощаться. Я хотел спросить, думает ли она, что мы встретимся снова, но я не мог найти слов. Кодзима попрощалась и сделала вид, что уходит, но продолжала высовывать голову. Я каждый раз смеялся. В последний раз она помахала мне рукой и исчезла. Я впервые встретил свою новую маму зимой, когда мне было шесть лет. До этого мы жили с мамой моего отца, моей бабушкой, но однажды, после ее смерти, в доме появилась другая женщина. Мой отец не представил ее как мою новую маму и не объяснил, что она переезжает к нам. Он считал, что ее присутствие рядом — нормально. С тех пор она готовила для нас и ела с нами. Она жила с нами больше года. Когда она посмотрела на меня, как будто что-то не так, выпалила: «Ты можешь называть меня мамой». Мы сидели друг напротив друга и ели какую-то сладкую рыбу. По телевизору стая кенгуру скакала к заходящему солнцу, и мы пристально за ними наблюдали. Я понятия не имел, как ответить, поэтому сказал «Да, конечно» и молча съел свою рыбу. Мама с тех пор совсем не изменилась. У нее была та же прическа, она не набирала вес и не худела. Все ее юбки казались мне одинаковыми, а носки всегда были сложены в ровные полоски на щиколотках. — Как с итоговыми экзаменами? – Она звучала так, будто ей было все равно. — Неплохо. Как обычно, – ответил я. — Только не получай двадцатку. Лучше ноль! Она засмеялась, но не посмотрела на меня. — Очень трудно получить ноль, – сказал я. — Хотя, я думаю, на некоторых тестах ты получишь ноль за то, что никогда не вписываешь свое имя, – сказала мама. — Ну, я не знаю, просто выложусь на полную. Мама встала, опираясь на пылесос. Она выглядела неуверенно и пошла на кухню. В конце июня внезапно пошел дождь. Если бы вы попытались открыть окно, чтобы подышать свежим воздухом, влага наполнила комнату. Везде было так же душно, как в школе. На уроке рисования Ниномия сказал: — Давайте сделаем железную дорогу. Он сказал своим друзьям держать меня и раздвигать пальцы, пока он вонзал скобы мне в ладонь. Маленькие дырочки, которые они оставляли, жалили хуже пчел. Темные тучи висели в небе несколько дней. Запах дождя был повсюду. Кодзима и я все еще оставляли друг другу записки. Честно говоря, это был мой единственный источник удовольствия. Используя бумагу, которую она мне дала, я часами писал свои ответы. Кейс моего словаря был заполнен записями. По ночам, когда я чувствовал себя необъяснимо встревоженным и не мог спать, или когда мысли о моем будущем или школе истощали меня, я поворачивался к своей книжной полке, не вставая, и смотрел на корешок футляра, в котором хранились все заметки. На нем были слова, которые Кодзима написала для меня. Мои глаза двоились, маленькая пара прямоугольников отбрасывала на меня теплый свет сквозь темноту. Мне почти казалось, что я могу дотянуться и прикоснуться к нему. Потом я начал думать о том, как я надеюсь, что мои записки Кодзиме принесут ей утешение, когда ей будет больно. «Привет, как дела? Уже июль. Такое ощущение, что у нас только что были промежуточные экзамены, но вот мы на итоговом. Не могу в это поверить. На днях я попытался посчитать все письма, которыми мы обменялись за последние пару месяцев. Как думаешь, сколько их? Посчитай и узнай! Было бы странно, если бы ты не получила столько же, сколько я. В любом случае, я думаю, ты удивишься. Знаешь, что забавного в письмах? Если ты не попросишь человека, которому ты их отправил, ты никогда не сможешь прочитать написанные тобой письма снова. Разве это не странно? Давай встретимся во вторую среду июля 1999 года, что бы мы ни делали и где бы мы ни были. Мы можем принести все наши письма с собой. Разве это не лучшая идея? Где нам встретиться? Не могу дождаться твоего следующего письма.» «Привет. На днях в книжном магазине я посмотрел предсказания Нострадамуса. Все было так, как ты и сказала. Там были картинки, где солнце было квадратным, а Мария плакала кровавыми слезами. Я не знаю, какое отношение это имеет к концу света, но это определенно казалось зловещим. Интересно, что произойдет. Если конец света произойдет, мы не сможем встретиться, но это не наша вина. Пока.» Следующее письмо было не мое. Его написала мне Кодзима. «Привет снова. Интересно, каким человеком ты будешь, когда тебе будет двадцать два. Я много думала о таких вещах в последнее время. Разве не было бы здорово, если бы мы все еще писали письма тогда? Хорошо, у меня есть просьба. На самом деле, это приглашение. Когда семестр закончится, я хочу кое-что показать тебе. Место. Если мы не пойдем туда во время каникул, нам будет скучно. Это самый настоящий рай на небесах, место, которое я хочу тебе показать. Просто подумай об этом. Я думаю, тебе понравится. Пожалуйста, скажи «да».» Интересно, что же это за «рай на небесах»? «Привет, Кодзима. Ты готова к итоговым? Экзамен по математике оказался не таким уж плохим, как я ожидал, что хорошо, но я понятия не имею, что делать с естествознанием. Если я не пройду отбор, меня отправят в классы для отстающих, так что... Пока-пока.» И снова письмо от Кодзимы. «Единственный оставшийся у меня экзамен — английский. Но я не знаю, насколько хорошо я сдала остальные. Мы должны отправиться в то самое место в первый день летних каникул. Мне удобнее называть его «небесами». Я буду ждать тебя у ворот в 9:00, в первый день каникул. Увидимся!» После того, как я запланировал посетить Кодзиму летом, я не мог успокоиться. Я хотел узнать, что это за «небеса», и куда она собирается меня привести, но больше всего меня волновало то, что мы встретимся и куда-то вместе пойдем. Я понятия не имел, что мне взять с собой, что надеть или сколько денег мне понадобится. Больше всего меня беспокоило то, что надеть. Я никогда особо не задумывался об одежде. Я просто носил то, что мне покупала мама, не беспокоясь об этом. Но в этот раз я потратил пару часов на то, чтобы решить. В конце концов я остановился на темно-синей футболке с круглым вырезом, джинсах, которые я носил с прошлого года, и высоких кедах Converse, которые я носил вне школы. Тем не менее, я не мог убедить себя, что это правильный выбор. Вокруг не было никого, у кого я мог бы спросить. Но даже разрешив вопрос с одеждой на данный момент, мне все еще нужно было разобраться с деньгами. То, что я оставил с Нового года и сэкономил из своего ежемесячного пособия, составило около 10 000 йен. Подсчет купюр дал мне мгновенную уверенность. Я сунул купюры в кошелек и положил его в карман, чтобы прочувствовать, какого это. Я почувствовал себя круче. Да. Я был уверен, что этого будет достаточно, чтобы справиться со всем, что встретится на нашем с Кодзимой пути. Затем я вернулся к беспокойству об одежде. В последний день учебы я перечитал последнюю записку от Кодзимы в школьном туалете и положил ее в свой ежедневник, как и остальные. Выйдя в коридор, я держался поближе к стене, пока шел обратно в класс. Ниномия сидел на парте посередине, окруженный остальными. Они смеялись как сумасшедшие над чем-то. Я услышал, как кто-то что-то сказал о летней школе. Избегая их взгляда и уклоняясь от смеха, я вернулся на свое место как можно тише, делая неглубокие вдохи, и положил ладони в прохладное пространство внутри стола. Прозвенел звонок. Уроки закончились, и класс наполнился, как будто прорвало плотину. Дети высыпали из класса, как они всегда делали, когда у них была свобода. Я увидел, как одна из девочек пнула спинку стула Кодзимы, выходя. Кодзима вздрогнула и подскочила на своем месте. На мгновение она замерла, но как только обычные девочки ушли, она собрала свои сумки и медленно вышла из класса, руки были заняты, а плечи тяжелыми. Я проводил ее взглядом, затем начал собирать сумку. Один из друзей Ниномии прошел мимо и ударил меня по затылку. Мои зубы вонзились в мой язык. Глубоко. Мои коренные зубы так сильно укусили толстую часть сзади, что издали звук. Мой язык болел до такой степени, что мне показалось, будто я слышу, как он пульсирует. Боль дергала мышцы моей шеи. Я не мог закрыть рот, но чувствовал вкус крови в своей слюне. Онемение сохранялось. Боль роилась внутри моего черепа. Сидя неподвижно в пустом классе, я уловил звук кого-то свистящего, идущего ко мне по коридору. Моим порывом было спрятаться под партой, но у меня не было времени. Это был Момосе. Я напрягся. Я не мог смотреть, но когда я это сделал, он не подал виду, что замечает меня. Казалось, Момосе был там один и насвистывал себе под нос. Засунув руки в карманы, он подошел к своему столу, делая каждый шаг с завидной грацией. Он сел спиной ко мне и постукивал ногами, поддерживая ритм свиста. Затем он наклонился, вытащил из сумки блокнот и начал писать. С того места, где я сидел, я не мог видеть, что он пишет. Время от времени он поднимал глаза и качал головой, затем кивал сам себе и приводил в движение руку. Наблюдая, как двигается его спина и двигается локоть, я обнаружил, что слушаю то, что он насвистывает. Это была не мелодия, которую я не узнал, а то, как он насвистывал. Это было идеально, каждая нота была четкой и верной. Ничто не мешало мне встать и уйти, но по какой-то причине я этого не сделал. Девушка произнесла имя Момосе. Она была у двери. Ее челка была подстрижена в прямую линию над бровями, а ее темные глаза, невероятно черные, были направлены прямо на Момосе. Она была маленькой, с маленьким лицом. Она казалась слишком маленькой, чтобы учиться с нами в школе. Форма не была похожа ни на одну из девочек в нашем классе. Она была такой красивой, что я не мог отвести взгляд. Она не была похожа ни на одну из девочек, которых я видел в своей жизни. Это было странно. Ее лицо было слишком похоже на лицо Момосе. Казалось, он заметил ее, но он продолжал насвистывать и писать в своей тетради. Девочка, казалось, не замечала моего присутствия. Как будто меня не существовало. Она подошла к Момосе и положила руку на его стол. Глядя в тетрадь, она покачала головой в такт его свисту и наблюдала, как он пишет. Ее длинные прямые волосы коснулись его руки. Она присела и посмотрела на него. Когда он закончил, они встали, никто из них не сказал ни слова. Девочка положила руку ему на руку, и они вышли из комнаты. Момосе продолжал насвистывать, не пропуская ни единого удара. Я откинулся на спинку стула, не зная, что и думать. Я не мог поверить, что Момосе действительно был там, тем более, что эта девушка, которую я никогда раньше не видел, появилась из ниоткуда и ушла с ним. Завороженный, я потерял контроль над идеальной мелодией, которую насвистывал Момосе. Лицо девушки тоже ускользнуло от меня. Когда я наконец схватил свою сумку, чтобы уйти, в комнату вошел Ниномия. Я сел прямо, но Ниномия выглядел рассеянным; когда он увидел, что комната пуста, он сразу же вышел. Через секунду или две он вернулся к двери и спросил меня, видел ли я Момосе. Я покачал головой, как будто понятия не имел.