Небеса

На следующее утро я вышел из дома на пятнадцать минут раньше. Я сказал маме, что направляюсь в большую библиотеку в соседнем городе. Я нервно ждал Кодзиму у билетного автомата: она пришла ровно в девять утра. Её волосы были такими же, как всегда, как и кроссовки, но на ней была гавайская рубашка и бежевая юбка до икр. Гавайская рубашка не затмевала её шевелюру и пышную юбку, а была огромной, покрытой острыми листьями и красными плодами, похожими на манго. Кодзима завязала углы подола тугим узлом у пупка. Я впервые видел кого-то в гавайской рубашке. Увидев меня, Кодзима подбежала ко мне, махая рукой. В другой руке у неё был липкий пакет с рисунком мордочки котёнка, который выглядел почти как настоящий. — Ты готов? – спросила она, подходя ко мне, смущённо улыбаясь. Я тоже чувствовал себя несколько смущённо, но постарался сделать серьёзное лицо. — Да. Теперь, когда она подошла ближе, я увидел стеклянные бусины на заколке, которой она закалывала чёлку. — Я сегодня проснулась очень рано, – сказала она, почёсывая бровь. — Во сколько? — В четыре утра. — Ого, – сказал я. — Эй, что с твоим голосом? – Сказала она и подозрительно посмотрела на меня, – Ты звучишь по-другому. — Я прикусил язык. — Когда? Она прищурилась. — Вчера. — Было больно? Она прищурилась ещё сильнее. — Да. — Ты плакал? — Нет, – сказал я. — Если бы правда было больно, ты бы заплакал. — По-моему, боль и плач — это разные вещи. — Ты думаешь? – спросила она, наклонив голову, затем отступила назад, словно испугавшись, и оглядела меня с ног до головы, – я никогда не видела тебя в чём-то, кроме школьной формы. И что? – сказал я, – ты на себя посмотри. — Это? – она наклонила голову, чтобы рассмотреть себя, – это мой тропический наряд. — Круто. — Это мой лучший наряд на будущее. — Твой наряд на будущее? – спросил я, – что это значит? — Что ты имеешь в виду? – спросила она, – ты так не говоришь? — Нет... — Ну, как бы это сказать, это одежда, которую надевают для по настоящему особенных дней. — А-а-а, – рассмеялся я. Она снова взглянула на свою гавайскую рубашку. Я тоже на неё смотрел. — Летняя атмосфера ощущается по настоящему, – сказал я. —Да, – сказала она и очень ласково посмотрела на меня, – когда я проснулась, я сразу поняла, что лето начинается сегодня. Долгожданное лето. Мы ждали на скамейке, пока тёмно-зелёный фасад поезда не въехал на станцию. Звук был такой, будто большое животное выдыхает воздух через нос. Двери синхронно распахнулись, и, как только мы сели, поезд медленно тронулся. Кроме пожилой пары, нескольких бизнесменов и женщины с пышными длинными волосами, в вагоне были мы одни. Поезд слегка покачивался из стороны в сторону. Мы с Кодзимой сидели молча, наблюдая за проплывающим за окнами миром, но сердце моё колотилось при мысли о том, что мы с ней вот так покидаем город. Через некоторое время я взглянул на неё, и, насколько я мог судить, она тоже была взволнована. Её лицо сияло, даже ярче, чем в тот раз, когда мы встретились на пожарной лестнице. Когда я посмотрел на неё, нервозность, которую я чувствовал, испарилась в этом сиянии, и я почувствовал прилив облегчения. Будет весело. Сидя рядом с ней, гораздо ближе к её лицу, чем обычно, я понятия не имел, куда смотреть, и немного смутился. Кодзиму это, казалось, ничуть не беспокоило. Она посмотрела мне прямо между глаз, как делала всегда, когда мы встречались, и говорила о всяких разных вещах, размахивая руками. Когда она волновалась, её голос становился громче. Мне это нравилось, но когда она поняла, что почти кричит, она смутилась и перешла на шёпот. Вскоре она снова закричала, и, когда я увидел, что она это осознала, мы оба рассмеялись. — Хаппамина, – внезапно сказала она. — Что это значит? — Это что-то вроде дофамина, который вырабатывается, когда ты по-настоящему счастлив. — Правда? — Ага. А когда тебе по настоящему больно, – объяснила она, – это называется «хертамин». — А когда тебе одиноко? – спросил я. — Одиноламин! – рассмеялась она. Когда разговор затих, Кодзима повернулась и посмотрела через плечо в окно, положив руки на сумку, лежавшую у неё на коленях. Она погладила указательным пальцем принт котенка, словно чувствуя его шерсть. Поезд промчался сквозь туннель домов к длинным сельскохозяйственным угодьям. Мы неслись вперёд, навстречу целому лету. Кодзима рассказывала мне всякие истории о кошке, которая у них была, о том, какая у неё чёрная и мягкая шерсть, и о дворняге, которая была очень доброй и милой. Она сказала, что когда была совсем маленькой, у них дома жило много разных животных. Её родному отцу нравилось, когда они были рядом. — Мне нравились собаки и кошки, но мой отец больше увлекается мелкими животными: золотыми рыбками, черепахами, вьюнами, карпами и тому подобными. У нас их было очень много. — Где ты их держала? – спросил я. — Ну, аквариумы стоили кучу денег. Мы тогда были на мели, но папа где-то нашёл огромную пенопластовую ванну, такую, с крышкой. Мы могли видеть её только сверху, но мы сделали из неё лучший аквариум на свете. Иногда мы ходили в магазин и выбирали что-нибудь новое, например, мостик для золотых рыбок или какую-нибудь крутящуюся штуковину. Я постоянно заставляла черепаху плавать вокруг ванны. А у тебя разве нет животных? — Нет, – сказал я, – не думаю, что мои родители когда-либо задумывались о животных. — Ты хочешь сказать, что они им не нравятся? – спросила Кодзима, широко раскрыв глаза. Её брови подпрыгнули, словно жили своей жизнью. — Это не так, – сказал я, – по крайней мере, для меня. Я никогда толком не коммуницировал с животными. Не уверен, что я думаю насчёт них. Но мне кажется, я смогу их понять. Держу пари, жизнь с животными сильно отличается от жизни с людьми. В том плане, что они не разговаривают. — В чём разница? — Не знаю. Ну, наверное, будет тихо. — Ты имеешь в виду, что люди шумят, даже когда ведут себя тихо? — Вроде того. Люди постоянно о чём-то думают. Животные кажутся другими. — Но они лают и всё такое. — Это всего лишь лай. — То есть ты говоришь не о самом звуке? — Наверное, нет, – отвечаю я. — Хорошо, – сказала Кодзима, – кажется, я понимаю. Это как во сне, когда видишь сны, и даже после пробуждения тебя не покидают мысли о том, что происходило во сне. Это и есть шум. Интересно, может ли кто-нибудь полностью перестать думать? «Думаю, это возможно, – сказал я, – хотя бы на пару секунд. Солнце грело наши шеи. Было приятно. Я на секунду взглянул на лицо Кодзимы. Она выглядела сонной. Пока мы ехали через рисовые поля, поезд пыхтел, сохраняя практически один и тот же ритм всю дорогу. — Иногда я думаю, что было бы, если бы у нас не было слов, – вдруг подумал я. — Да, я думаю, что мы единственные существа, которым они нужны, – сказала Кодзима, глядя мне прямо в глаза, – собакам они не нужны, как и вещям таких как униформа, столы или вазы. — Ты права. Посмотри на всё остальное в мире, – сказал я, – нас намного меньше. — Если серьёзно задуматься, – сказала Кодзима, – это довольно глупо. Только люди постоянно болтают, создают проблемы и всё такое. Она фыркнула. Я кивнул. Поезд диктовал свой набор звуков между станциями, расположенными на одинаковом расстоянии друг от друга. Каждый раз, когда мы останавливались, кондуктор называл остановку. Когда он выключил микрофон, раздался щекочущий щелчок, заставивший Кодзиму хихикнуть. Сочные зелёные рисовые поля смыкались, а между ними вырастали маленькие домики. Резкий свет, мерцающий на острых стеблях, двигался в ногу с поездом, превращаясь в полосы. — Эй, Кодзима, – сказал я, – «рай», в который мы едем... Кодзима сердито посмотрела на меня и покачала головой. — Не «рай». Это «Небеса». — «Небеса»? — Ага. «Небеса» с большой буквы Н. — «Небеса», — повторил я. Кодзима улыбнулась. — Верно. Но я больше ничего не скажу. Увидишь, когда доберёмся. Сиди спокойно. Я кивнул, и Кодзима кивнула в ответ, словно была довольна. Мы молча смотрели в окно на проплывающий пейзаж, пока поезд дергал нас. — Насчёт того, что ты говорил, – наконец сказала Кодзима, – кажется, я понимаю, о чём ты. Когда стол или ваза царапаются, они не показывает боль. — Потому что столы и вазы не используют слова? – спросил я, – ты это имеешь в виду? — Не знаю, может быть. Хотя скорее потому, что столы и вазы не чувствуют боли, – сказала Кодзима, – даже когда они разбиты, – тихо добавила она. — Да, – кивнул я. — Но люди разные, – сказала она ещё тише, – шрамы не видны. Даже когда боль очень сильная. После этого она замолчала. Она не переставала гладить мордочку котёнка, напечатанного у неё на сумке. Я молча смотрел на неё. Поезд остановился на следующей станции. Двери открылись. Несколько человек вышли, и ещё несколько человек вошли, сменив их. Затем поезд снова тронулся. Минуту спустя Кодзима спросила меня ещё что-то, словно хотела убедиться. — Эй... если мы продолжим в том же духе, просто ничего не говоря, может, мы тоже станем вещами? Я не знал, что ответить, и уставился в пол. Свет струился сквозь все окна, со всех сторон освещая то, насколько грязными были кроссовки Кодзимы. Ни один из них не выглядел хоть чуточку белым. — То есть, – сказал я, – мы, конечно же, не превратимся в цветы или столы... но будем вести себя как вещи. Так что, по сути... — По сути? – спросила она. — Мы как будто... — начал я, но Кодзима перебила меня: — Мы и так во многом похожи на вещи, – она прикусила нижнюю губу и рассмеялась, – мы с тобой оба знаем, что это неправда, но для других людей мы именно такие. Кодзима снова поправила волосы и перевела взгляд на котёнка на сумке. Я тоже уставился на него. — Все такие, – сказал я. В этом-то и дело — В этом‐то и дело, – повторила Кодзима. — Ничего не поделаешь, – сказал я, и Кодзима тихонько рассмеялась. Я тоже засмеялся. Когда поезд зашёл за поворот, дома снаружи откинулись назад и отъехали. — Проблема в том, – сказала Кодзима и глубоко вздохнула, – что даже если мы для них просто вещи, они не оставят нас в покое, как настоящие вещи. Мы никогда не сможем стать часами на стене. Она посмотрела в окно. — Вот в этом-то и дело, да? – она улыбнулась мне, – эй, мы почти приехали. Пройдя турникеты, мы сверились с деревянной вывеской и пошли по указанному маршруту: сначала по тропинке, затем повернули налево и пошли прямо. Она привела нас к большому белому зданию. Это был художественный музей. Внутри были белые стены и полы. Потолки были очень высокими, и людей было очень много, несмотря на ранний час. Никто не спешил. Их шёпот, шуршащий, как ткань, тонул в белизне стен. Картины висели, насколько хватало глаз, каждая из которых была окружена тёплым ореолом света. Когда мы остановились перед первой, Кодзима посмотрела на меня. Её лицо было полно эмоций. Она молча смотрела на картину, а затем перешла к следующей. Я шел немного позади нее, разглядывая сначала каждую картину, а затем саму Кодзиму. Она начинала издалека, чтобы охватить взглядом всё, а затем, сжав губы, подошла ближе. Посмотрев на картину какое-то время, она взглянула на меня. Когда она смотрела на картины, на её лбу появлялись морщины. Было совсем не похоже, чтобы ей было весело. На самом деле, казалось, что ей было больно. Прочитав табличку у рамы, она отскочила назад, словно с ней что-то случилось, и она глубоко вздохнула, переходя к следующей картине, будто её подталкивали вперёд. Картины здесь были загадочными. В красных и зелёных тонах холстов девушки танцевали с животными, коза или что-то ещё несло скрипку во рту, а мужчина и женщина обнимались под гигантским пылающим букетом. Этот рой разрозненных образов был подобен проблеску во сне. Но не хорошему. Радость, которую я там увидел, была неистовой, а печаль удушающе холодной. Синие цвета, брошенные на холст, боролись с жёлтыми, надвигающимися, как торнадо. Люди собирались вокруг, ошеломлённые, чтобы наблюдать, как оживает цирк. Над заснеженным городом человек в белой одежде закрыл глаза и молился. Каждая картина была моментом разрушения, совпадающим с рождением чего-то чудесного. Каждый кадр содержал конфликтующие миры. Толпа, втянутая в солнце, вращающееся, как мельница. Рыба, выброшенная на берег. Хитрая лошадь с глазами, более похожими на человеческие, чем у кого-либо из живущих. Бледная дева. — Смотришь? – сказала Кодзима, пока я стоял перед картиной. — Да. — Увидел что-нибудь, что тебе понравилось? — Пока не знаю, – ответил я. Лицо Кодзимы стало ещё более расслабленным, чем раньше. Это вселяло уверенность. — Значит, музей — это и есть «небеса»? – спросил я. — Нет, – сказала она, – «Небеса» — это картина, – она слегка фыркнула и посмотрела мне в глаза, – та, которая мне больше всего нравится. — Она называется «Небеса»? — Нет, – покачала она головой, – художник действительно хорош, но названия такие скучные, что хочется плакать. Вот, посмотри на эту. Она указала на табличку рядом с картиной. Она была права. Она была довольно плоха по сравнению с самой работой. — Отстой, правда? — Вроде да. — Поэтому я и выбрала вариант получше, – гордо рассмеялась она, – «Небеса» — это картина, на которой двое влюблённых едят торт в комнате с красной ковровой дорожкой и столом. Она такая красивая. И что самое классное, они могут вытягивать шеи, как им вздумается. Куда бы они ни пошли, что бы они ни делали, ничто никогда не встанет между ними. Разве это не идеально? — Идеально. Кодзима счастливо рассмеялась: — Если взглянуть на эту комнату на секунду, она покажется обычной. Но это не так. На самом деле это «Небеса». С людьми на этой картине случилось что-то очень болезненное. Что-то очень, очень печальное. Но знаешь что? Они выжили. Поэтому они могут жить в полной гармонии. После всего, после всей боли, они добрались сюда. Кажется, это обычная комната, но на самом деле это Небеса. Она вздохнула и потёрла глаза. — Небеса... – сказала она, – забавно, что чем больше смотришь на картины, не только Небес, но и чего угодно, тем больше реальность начинает казаться фальшивой. Вот, видишь? – Кодзима указала мне на одну из картин. — Посмотри на эти цвета... – сказал я. Они были тёплыми, но не особо утешающими. Огромное лицо и огромные цвета. Мы вместе смотрели на картину. — Посмотри на эти глаза, – прошептала она. Кодзима продолжала смотреть на картину. Чуть позади нас мальчик, который, казалось, едва ходил, отпустил руку матери и побежал, наткнувшись на ногу Кодзимы. Он упал и начал очень громко плакать. Кодзима вздрогнула от этого звука и вся напряглась. Мать схватила ребёнка за руку и подняла его, кланяясь и извиняясь перед Кодзимой. Казалось, она не знала, что ответить, и поклонилась в ответ женщине. Она смотрела, как мать выводит ребёнка из галереи. Когда они вышли, она вздохнула и посмотрела на меня тем же испуганным взглядом. Я хотел сказать что-то, чтобы это грустное и тяжёлое выражение её лица исчезло, но прежде чем я успел это сделать, она вернулась к картинам, и я присоединился к ней, не сказав ни слова. Через некоторое время я наконец спросил её: — Где Небеса? Там, дальше? Она повернулась ко мне. — Да, они там, далеко-далеко, – говорила она очень тихо, – но я немного устала. Давай сделаем перерыв. Мы вышли на улицу. Кодзима села на одну из скамеек, совсем не двигаясь и не говоря. Когда я сказал, что принесу нам попить, она ответила, что не хочет, поэтому я подошёл к торговому автомату и вернулся с банкой газировки для себя. Солнце стояло высоко. Сидя там, я чувствовал, как пот выступает у меня под мышками и на шее. Кожа под носом Кодзимы блестела от пота. С того места, где мы сидели, открывался вид на большую открытую лужайку чуть выше нас, где семьи и парочки сидели, обедая на пикниковых простынях. Другие перебрасывались мячом, а некоторые даже сняли рубашки и лежали на земле, загорая. В поле росли большие деревья, и люди, прислонившись к ним, читали. Это был разгар лета. С края горизонта небо было щедро голубым. Кодзима сидела совершенно неподвижно, сжимая в руках сумку. Я сделал глоток и понял, что мне тоже не хочется пить. — Что-то не так? – спросил я, не зная, что сказать. Кодзима медленно покачала головой несколько раз. Я кивнул и посмотрел на людей лежащих на траве. Похоже на картину, подумал я. Мимо нашей скамейки проходили самые разные люди. Я вытер лоб тыльной стороной запястья. Через некоторое время я спросил Кодзиму, не думает ли она, что нам пора домой. Она не ответила, только снова покачала головой. — Настроение не хаппамин? – спросил я, пытаясь говорить на её языке, но она промолчала. Я пожалел, что сказал это. Теперь всё, что я мог делать, — это сидеть здесь. В конце концов я понял, что она плачет. Не вслух. Кодзима отвернулась от меня и потерла глаза. Слёзы капали с её ладоней на щёки. Я сжал банку с напитком, и уставился в землю. Я пытался придумать, что сказать ей, безмолвно плачущей рядом со мной, но не смог. — Это всё не то, – наконец тихо произнесла она. Она потёрла щёки ладонями и почти неслышным голосом сказала, что сожалеет, неловко улыбаясь мне, пытаясь скрыть слёзы. Глаза у неё покраснели, а сопли, капавшие из носа, втягивались и вытекали при каждом дыхании. Шпилька, удерживающая её упругую челку, казалось, вот-вот выскочит. Я заметил у Кодзимы на правой щеке пятнышко в форме фасоли, где кожа потеряла цвет. Я никогда раньше не был к ней так близко. Я не мог поверить, насколько уязвимой она выглядела. В ней не было ни капли борьбы, она была словно крошечное, беспомощное существо, которое ждало, когда его схватят. Я знал, что тоже беспомощен, но рядом со мной на той скамейке Кодзима выглядела меньше любого ребёнка, которого я когда-либо видел. Гораздо слабее, чем в школе. Мне было невероятно грустно. Не в силах ничего сделать, кроме как сидеть и смотреть, я был таким же беспомощным. Я не мог понять истинную причину её плача, поэтому мы просто молча сидели рядом. Кодзима гладила котёнка на сумке, так же, как в поезде. Может быть, это был нервный тик. Она подняла взгляд, словно всё худшее уже позади, и уставилась в небо. Июльское небо было пропитано летом. Над нашими головами ничего не двигалось. — Я чувствую себя в ловушке, – рассмеялась она. Кодзима сунула руку в сумку и вытащила пачку салфеток. Она спросила, можно ли ей высморкаться. Я сказал «конечно». Меня удивило, как громко она высморкалась. — Хорошо, что у меня были салфетки, – сказала она, вытирая нос, – так приятно по-настоящему высморкаться, понимаешь? — Я рад за тебя. — Обычно я не ношу салфеток. Рада, что они у меня сегодня были. Ты тоже хочешь высморкаться? – спросила она. — Пока не надо, – сказал я. Я посмотрел на свои карманы, – я никогда ничего не ношу с собой. Только кошелёк. — А как насчёт твоего любимого карандаша? Даже его ты не носишь с собой? — Я бы ничего не смог записать, если бы у меня был только карандаш. — Но ведь именно поэтому все носят маленькие блокноты, верно? — У меня карманы слишком малы для блокнота. — Угу, – сказала Кодзима, – у меня тоже не так много вещей. Она открыла сумку. — Только мой кошелёк, салфетки и ножницы». — Ты носишь ножницы с собой? Должно быть, я выглядел удивлённым. Кодзима смущённо кивнула. — Подожди, – сказала она, – всё не так. Я больше ничего не режу. — Нет, можешь резать всё, что хочешь. Я просто удивлён. Я не думал, что ты принесёшь ножницы в музей. — Они всегда у меня, вне школы… не то чтобы я ими пользовалась. Они просто удобные. Не то чтобы они приносили мне чувство безопасности. Мне просто нравится, когда они есть. Она закрыла сумку, пару раз опустила верх и снова положила её себе на колени. — Знаю, – сказала она, – это странно. Она прикрыла рот обеими руками и нервно улыбнулась. Мы слышали, как девушки и парни кричали с лужайки. Мимо нас пронеслось несколько велосипедов. Резкий свет ударил мне в глаза, заставив прищуриться, и, взглянув, я увидел, что кто-то на дальнем краю лужайки расстилает серебристую простыню для пикника. Я на секунду задумался, но потом всё же сказал: — Кодзима, достань ножницы. — Зачем? — Надо. — Но зачем? Между её бровями пролегли морщинки. — Надо, – засмеялся я. — Почему ты смеёшься? – она выглядела озадаченной, – перестань. — Извини, – хихикнул я, – я смеюсь не над тобой. — Тогда почему ты смеёшься? – строго спросила она с тем же озадаченным видом. — Я и не смеюсь. — Смеёшься. — Да, потому что ты меня не слушаешь. — Это ты меня не слушаешь… Зачем они тебе? С минуту мы молчали, разглядывая носки наших кроссовок. Мои ноги были заметно больше её. Я задумался о том, какие странные у неё ноги. Какая странная форма. Пока я пялился на её кроссовки, она ткнула меня носком в лодыжку, и я сделал то же самое с ней. Мы делали это много раз, потом она прижала свою правую руку к моей и сказала: — Твои ноги такие большие. Я рассмеялся и сказал, что это потому, что я мальчик. Она сказала, что я прав, и мы снова замолчали. Если хочешь, можешь порезать мне волосы, – сказал я, нарушая молчание, – помнишь, что ты говорила? Например, если начнёшь чувствовать, что нормальность покидает тебя. Если это случится, можешь подстричь мои волосы. Кодзима уставилась на меня, открыв рот. — Твои волосы? Зачем? — На это нет причины. Просто подумал, что тебе захочется. — Что ты имеешь в виду? В каком месте я должна подстричь тебе волосы? — Где угодно. То есть, только не слишком много. Вообще-то, ничего страшного, если ты это сделаешь, главное, чтобы они выглядели нормально. Услышав это, Кодзима погладила тыльную сторону её левой руки пальцами правой. Казалось, она собиралась что-то сказать, но что-то её удерживало. — Когда почувствуешь, что всё рушится, или почувствуешь, что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой, – сказал я, – когда всё так и будет, можешь подстричь меня. Вместо того, чтобы резать почтовые отходы или что-то ещё, когда никого нет дома. Просто дай мне знать, и ты сможешь сделать это когда хочешь. Кодзима уставилась на меня. Пот сочился из каждой поры её лица. От этого кожа казалась опухшей. Был почти полдень, и становилось всё жарче. Небо было безоблачным, и не было ни тени. Изредка по парку проносился лёгкий ветерок, обдувая наши тела. Затем Кодзима посмотрела на меня и кивнула, словно отпуская что-то важное. После кивка она опустила голову и осторожно открыла сумку, лежавшую у неё на коленях. Ещё осторожнее она сунула правую руку в сумку и достала ножницы. Скопление волос скрывало лицо, не давая разглядеть выражение. Теперь, держа ножницы в руках, она перевела на них взгляд. Ручка была из жёлтого пластика, а кончики – тупые, для рукоделия. Лезвия были испачканы разноцветной краской. Казалось, ими часто пользовались. — Они у меня с первого класса, – сказала она через некоторое время, разглядывая лезвия. — С первого класса в средней школе? — Нет, в начальной — Ого, им восемь лет. — Ты уверен, что это нормально? – тихо спросила меня Кодзима, – ты правда не против, если я тебя подстригу? — Да, на сто процентов уверен. Она держала ножницы правой рукой, но левой сжимала серебристые лезвия, глядя на свои руки, словно думала о чём-то другом. — Чоп-чоп! – сказал я, пытаясь казаться забавным. Я выпрямился, положив руки на колени, и повернулся спиной к Кодзиме. Сначала она не двигалась, но потом я почувствовал ее руки в своих волосах. Она просунула палец мне за ухо и сделала небольшой пучок, несколько раз встряхнув его, чтобы придать ему нужный размер. Рука с ножницами зависла у меня над головой. Я почувствовал, как мои волосы скользнули между лезвиями. Они разрезали прядь со скрежетом. У меня побежали мурашки по коже, а Кодзима издала звук, похожий на вздох. Я обернулся и увидел её с опущенной головой. Держа в одной руке прядь волос, а в другой – ножницы, слегка разведенные в стороны. Она срезала их близко к голове, отделив прядь почти в дюйм толщиной и четыре дюйма длиной. Мы оба сидели так, совершенно неподвижно. Не глядя на меня, Кодзима провела прядью волос по моему лицу. — Щекотно! – сказал я и рассмеялся. Она покраснела и бросила на меня быстрый взгляд, словно была расстроена, или, может быть, рада, или, может быть, смущена, или вот-вот расплачется. Честно говоря, я понятия не имел, что это за выражение лица, но она смеялась. — Ладно... Она просто посмотрела на меня, всё ещё красная, потом отвернулась, а затем снова уставилась в моё лицо. Она всё ещё держала волосы у моего рта, поэтому я сделал вид, что ем их. Когда Кодзима увидела это, она громко рассмеялась, и я тоже. — Осталось много, – сказал я, – можешь продолжать. Я провёл рукой по волосам и коснулся того места, где были её ножницы. Конечно, я не заметил разницы, но она держала в руке клок моих волос. Кодзима посмотрела на маленький клок волос, а затем завернула его в одну из своих салфеток. Когда она уже собиралась положить его в сумку, я спросил её, куда она положит всё остальное, что срезала. Она ответила, что выбросит. — Хорошо, – сказал я, – тогда выбрасывай. Кодзима выглядела растерянной. Она смотрела на прядь волос. — Всё в порядке, – сказал я, – когда я скажу, режь дальше. — Не могу. — Конечно, можешь, – сказал я, – ничего страшного. Можешь отрезать ещё, когда захочешь. Много. Кодзима сжала кулак. Застыла. — Не могу. — Можешь. Она выглядела обеспокоенной, но, когда я произнёс её имя, растопырила пальцы, почти рефлекторно. К её рукам вернулся цвет, и она ахнула. Прежде чем она поняла, что происходит. Прядь моих волос распушилась и упала на землю, где обрезки рассыпались и исчезли. Мы так и не вернулись в музей. По дороге домой мы играли в слова. Кодзима почувствовала себя немного лучше, и мне несколько раз удалось её рассмешить. Мы были ужасно голодны, так как ничего не ели весь день, и слышали, как урчат животы друг друга. Казалось, наши животы урчат в унисон. Я пошутил, и мы оба рассмеялись. Но чем ближе мы подъезжали к остановке, тем меньше разговаривали. Мы даже не смотрели в окна. Мы сидели в тишине, двигаясь только тогда, когда поезд трогал нас. За вокзалом всё вернулось к прежнему, самым худшим образом из возможных. Вдали над нами расстилался закат, тени вокруг становились длиннее. Казалось, лето, окружавшее нас в парке, было совсем не тем, что мы видели здесь. Даже близко, даже немного. Пот холодил нашу кожу под рубашками. Наши тела напрягались. Нам не нужно было этого говорить. Она знала это, и я тоже. Кодзима попрощалась и помахала рукой. Я попрощался. Она оглянулась, уходя, и исчезла за углом. Стоя там один, я огляделся вокруг. Вот я стою в том же месте, где утром встретился с Кодзимой. Я знал, что это то же самое место, но ощущения были другими.