Диагноз: отрицание

Ночь опустилась на больницу плотным саваном. Лишь в отдельных окнах ещё горел свет — дежурные смены, экстренные операции, бессонные врачи, которые привыкли жить в рваном ритме между жизнью и смертью. Андрей Евгеньевич Быков сидел в своём кабинете, опершись локтями на стол. Перед ним стоял недопитый стакан воды, а в руках — зажигалка, которую он лениво вертел, почти не осознавая этого. Его мысли были далеко за пределами этого помещения, за пределами здравого смысла, логики и той чёткой границы, которую он сам себе очертил. — Устал? — раздался низкий голос от двери. Быков даже не вздрогнул. Он узнал бы этот голос в любой ситуации, даже сквозь шум операционного зала или в суматохе больничного отделения. Купитман. Иван Натанович стоял в проёме, лениво облокотившись на косяк, с лёгкой улыбкой, в которой было что-то… слишком внимательное. Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь, словно отделяя их от остального мира. В этом не было ничего необычного. Они говорили, пили вместе, спорили. Это было привычно. Но сегодня воздух между ними был другим. — Да, — коротко ответил Быков, бросив зажигалку на стол. — Студенты тупят, пациенты выносят мозг, Кисегач вечно ждёт от меня того, чего не дождётся. Купитман тихо хмыкнул и, не спрашивая, налил себе воды из графина, после чего опустился в кресло напротив. — Звучит, как обычный день, — заметил он, с интересом изучая лицо друга. Быков усмехнулся, но на этот раз без привычной язвительности. — Может, и так, — произнёс он, откидываясь на спинку кресла. — Но что-то… какое-то странное чувство. Будто что-то вот-вот должно случиться. Купитман задумчиво посмотрел на него, слегка прищурившись. Потом медленно поставил стакан на стол, сцепил пальцы и наклонился чуть ближе. — Может, оно уже случилось? — его голос был тихим, но в нём звучала нотка вызова. Быков не ответил сразу. Он посмотрел на него долгим взглядом, в котором промелькнуло что-то, что он сам не хотел бы замечать. Что-то, что он столько лет гнал прочь. Но сейчас, в этот момент, когда ночь скрывала их от посторонних глаз, а воздух был пропитан напряжением, это стало почти осязаемым. — Ты же знаешь, что я не играю в такие игры, — наконец выдал он. Купитман усмехнулся. Легко, чуть устало. Будто уже знал ответ, но всё равно хотел его услышать. — Ну конечно, — кивнул он. — Как скажешь, Андрей. Он встал, направился к двери, но, уже берясь за ручку, замер. На долю секунды. — Только вот, если бы ты действительно не играл… — он повернул голову через плечо, глядя прямо в глаза Быкову, — ты бы не позволил мне зайти сегодня ночью. Он открыл дверь и вышел, оставив после себя только запах коньяка и ощущение, что что-то действительно изменилось. Быков ещё долго сидел в тишине, глядя в темноту коридора. В голове шумели мысли. Ему хотелось убедить себя, что Купитман просто провоцирует его, как всегда. Что это одна из его любимых игр — выводить его из себя, дразнить, проверять границы. Но что-то внутри него откликнулось слишком остро. Слишком болезненно. Он вспомнил, как недавно в ординаторской Купитман невзначай положил руку ему на плечо, наклонился ближе, шутя что-то по поводу студентов. В тот момент Быков вдруг ощутил странное напряжение — как будто весь его организм мгновенно сосредоточился только на этом прикосновении. Он быстро отстранился, усмехнулся, бросил какую-то язвительную фразу, но теперь, сидя в одиночестве, он не мог выбросить этот момент из головы. «Ты бы не позволил мне зайти сегодня ночью». Что, если Купитман был прав? Он резко встал, будто желая прогнать эти мысли движением, но они цепко вцепились в него, не желая уходить. Он направился в коридор, но остановился у двери, прислонившись лбом к прохладному дереву. Что он собирался делать? Побежать за ним? Потребовать объяснений? Или, наоборот, сделать вид, что ничего не произошло? Выбор был очевиден. Он всегда знал, как надо. Как правильно. Только вот почему-то с каждым днём ему становилось всё сложнее придерживаться этой правильности. Он сделал шаг назад, глубоко вдохнул и вернулся за стол. Взял зажигалку, покрутил её в пальцах и уставился в пустоту. Часы показывали два часа ночи, но спать он, кажется, уже не мог. Где-то в другом конце больницы Купитман, возможно, сидел в своём кабинете и пил коньяк, тоже не сомкнув глаз. И этот факт волновал Быкова больше, чем он был готов признать.