с пустым сердцем и головой

"Охуеть" — бьётся в голове Ханмы беспрерывно и тупо. — "Охуеть. Пиздец. Охуеть". Если бы Кисаки мог читать его мысли, явно сейчас прошелся бы уничтожающим асфальтным катком по его способностям к мыслительной деятельности. Но Кисаки не умеет – и хорошо. Он, вообще, сам молчит, пялясь вниз с легкой дымкой в глазах. Потому что посмотреть есть на что. На то, как две руки Ханмы лежат на его талии, смыкаясь вокруг неё в кольцо. Ханма касается пальцев другой руки только самыми кончиками, но все равно, блять, касается, и это башню сносит – то, что он талию Кисаки руками обхватить может. То, какой он тоненький и хрупкий. Ханма в курсе, что этот хрупкий и тоненький может ему так по почкам въебать, что кровью харкать будешь. За красивые глаза (хотя они охуеть какие красивые) капитаном свастонов не делают. Но прямо сейчас думать об этом не хочется. — Бля, Киса, это пиздец, — выдыхает наконец Ханма хрипло. Стоит железно. От одного только зрелища – татуированных рук на голом животе. “Преступление и “Наказание”. Вот уж правда – разрумянившийся от поцелуев, растрепанный, с задравшейся футболкой Кисаки Тетта – это настоящее преступление против его, Ханмы, выдержки. Его личное наказание. — Ты такой... — Скажешь маленький – я тебе въебу. Кисаки насупливается, хохлится, как воробушек, взгляды острые кидает из-под покосившихся очков. Ханма машет головой. Неуложенная челка лезет в глаза, он сдувает её раздраженно – чтобы любоваться не мешала. — Тонкий, блять. Пиздец. А представь, что вот тут, — Ханма слегка раздвигает длинные пальцы и потирает средним местечко над пупком Кисаки. С восторгом замирая, когда Кисаки втягивает живот. — Будет выпирать мой член. Кисаки раздражается тут же – пинает его в бедро. Ханма, честно, почти даже не замечает, занятый ощущением мягкой карамельной кожи под пальцами. — Хуйню не неси, это физиологически невозможно — глаза Кисаки сердито сверкают из-под очков, но Ханма знает, куда смотреть – он видит легкий румянец. А ещё он знает – Тетту их разница в размерах вставляет не меньше, чем его самого. У него всегда твердеет, когда Ханма перехватывает обе его руки в одну свою, когда нависает сверху, полностью накрывая собой. Когда берет полностью его член в рот вместе с яйцами, обвиваясь вокруг своим длинным языком. Перебирая длинными пальцами по худому животу, Ханма скалится в улыбке, склоняясь ниже. — Проверим?... Кисаки смотрит на него, прищурившись. Словно решает что-то в своей хитровыебанной голове. И Ханма, как послушный пес, заглядывает в глаза и ждёт команду “Фас”. Вместо нее Кисаки отводит глаза, хмурится, цыкает. — Смазка в портфеле. Спросишь – где взял, уебу. Что ж, Ханме и этого достаточно. Он растягивает губы в жутковатой улыбке, цепляя Кисаки за подбородок, чтобы втянуть в развязный поцелуй. Смазки так много, что она хлюпает. Пошло, громко, с каждым толчком длинных пальцев внутрь – так, что по запястью и постели течёт. Ханма размеренно, умело растягивает тугую задницу уже четырьмя пальцами, сложенными лодочкой. С вопросом “И с кем так научился?” Кисаки доебется позже – а пока он, пожалуй, даже рад, что хоть у кого-то из них двоих есть не только теоретический опыт. Быть порванным – особенно такой, блять, огромной елдой – пиздец как не хотелось бы. Это точно не будет валидной причиной пропустить собрание свастонов (хотя, может, Майки бы понял, учитывая его тесные взаимоотношения с его заместителем – вот уж там наверняка тоже член до колена). Думать о члене злоебучего Дракена не хочется, и Кисаки жмурится, переключаясь на свои собственные ощущения. Он кончил уже дважды только от пальцев Ханмы – длинных, восхитительных пальцев, которые трахают его так возмутительно правильно и хорошо, что сейчас он похож на покрасневшую, взмокшую, полностью расслабленную лужу. Менять пальцы на свой член Шуджи почему-то не торопится – и, с одной стороны, Кисаки почти готов умолять, чтобы он ему уже, блять, вставил, а с другой… сука, ему страшно. Член Ханмы трётся о его бедро, пачкает смазкой загорелую кожу. Не то, чтобы раньше Кисаки не знал, что он большой – и трогал, и терся об него, и в рот пробовал брать – даром, что получилось хуево, а Ханма спустил ему на лицо и волосы, получив потом по ебалу за это, главное ведь попытка. Но перспектива получить вот этот вот хуй внутрь себя немного напрягает. И заставляет что-то внутри сворачиваться тугим сладким узлом. Ему хочется, ему стремно, он уже пару раз порывался пнуть Ханму по яйцам и сбежать, но тот, хитрый уебок, успешно отвлекал его поцелуями, укусами, жаркой глоткой на его члене и тягучими прикосновениями. — Блять, да давай уже, — наконец рычит Кисаки, поводя бедрами – кажется, что нелепо, но судя по тому, как сжимаются внутри чужие пальцы – очень даже горячо. — Заебал возиться, я не хрустальный. — Киса, с целочками только так и возятся, — Ханма покровительственно хлопает Кисаки по бедру и перехватывает ногу, которой тот порывался злобно его пнуть. — Ну-ну, ладно. Если ты так уговариваешь… Тихий рык сам вырывается из глотки – Кисаки кажется, что он сейчас лопнет от злости. Или от смущения. Но сначала Ханме просто вьебет – а потом засунет тюбик смазки ему в жопу. Но тот, проявляя свойственную ему сообразительность, чмокает его куда-то под лопаткой и тянет пальцы на себя. Кисаки только охает тихо, жмурясь. Привычное уже натяжение внутри сменяется пустотой. Кисаки выдыхает тихо, чувствуя, как сокращаются мышцы. Ханма за его спиной замирает – чувствуя, как вспыхивают уши, Кисаки на ощупь пинает его, чтобы не пялился. Толкается членом Ханма также медленно и плавно. Крепко припечатывает ладонью Кисаки к кровати – так, чтобы тот даже не дергался. Но Кисаки и не думает дергаться – оставив задницу, вжавшись в грудью в кровать, он только стискивает в руках подушку, тяжело дыша через рот. Ханма охуеть какой большой. Мысли в голове мечутся от “Сука, хуй бы ему отрезать” и “Больше никогда!”, до “Пиздец… все же приятно”. Для первого опыта, может, стоило выбрать хуй поменьше, но у Кисаки так-то выбора особо не было – да и встречался он с этим ебланом – так что, получается, приходилось терпеть, жмурясь и дыша через раз. Ханма отвлекает его как может – скользит руками по напряженной спине, покусывает острые выступающие позвонки. Оглаживает ладонью член, мнет в руках ягодицы – знает, что Тетте это нравится. А когда, наконец, входит до конца, замирает на несколько секунд, давая Кисаки время привыкнуть. Тот внутри такой узкий, что просто невыносимо. Голову Ханмы больше кружит не от этой невозможной узости, а от осознания того, что этот ершистый злоязыкий маленький демон доверился ему настолько сильно. Настолько, что добровольно себя в его руки отдал, подставил спину, открываясь полностью. Нежность Ханме не свойственна совершенно – но он тянется вверх, мягко прижимаясь губами к чужому плечу. А потом плавно толкается вперед, перехватывая Кисаки под живот. И замирает на пару секунд, чувствуя, как сердце сбивается с ритма, рывками сжимаясь где-то в горле. — Втяни живот, — хрипло выдыхает Ханма, вжимаясь горячими губами в чужое порозовевшее ухо. А потом сам берет Кисаки за руку и тянет её вниз, чтобы прижать к коже где-то у солнечного сплетения. Судорожно выдыхая, Кисаки – даже без привычной спесивости – втягивает живот, и тут же скулит, чувствуя, как при очередном толчке головка члена упирается в его ладонь сквозь его же собственное тело. От осознания кружит голову. — Физически невозможно? — насмехаясь, напоминает Ханма, плавно толкаясь бедрами вперед. — Физиологически, — бормочет Кисаки, жмурясь. Если уж припоминает ему его же слова – пусть, блять, припоминает правильно. — На хуй твою физиологию, — лающе смеется Ханма, прикусывая кончик чужого уха. И добавляет жарко, — На мой, — снова тычаясь головкой в ладонь. — Давай, Киса, просто посмотри, как глубоко я внутри тебя. Охуенно, правда? Что-то подсказывало, что он об этом пожалеет. Кисаки посылает всю осторожность нахуй, с трудом приподнимаясь на дрожащей руке. Ему пиздец как хочется это увидеть. И он видит. Ханма убирает их ладони, уводя вниз, ласкает ладонью Кисаки его же член, но ему плевать – он смотрит, как под тонкой кожей живота при каждом глубоком толчке выпирает чужой член. Член Ханмы. Так глубоко. Охуеть. Рука подкашивается, Кисаки снова падает грудью на постель, скулит тонко, сжимаясь изнутри. Ему жарко – он, наверняка, открыл какой-то новый оттенок красного сейчас на своем лице, но картинка того, как под пупком появляется небольшой бугорок, сводит его с ума. Ханма за его спиной горячо выдыхает в затылок, морщится, прикусывая Кисаки за плечо. — Расслабься, Киса, дай мне подвигаться, — просит он хрипло – Кисаки так его сжал, что это почти больно. Кисаки мотает головой. Пот заливает глаза. Он пытается, правда пытается расслабиться, но напряжение не отпускает, бьет нервная дрожь. Изнутри все распирает. Это непривычно, это странно, это пугающе. И не то чтобы он, блять, не хотел – сука, он все еще хочет! – просто… блять. Это его первый раз, черт возьми. Ощущений слишком много – так много, что на глазах выступают слезы. — Тогда… попробуем по-другому, — выдыхает Ханма и медленно, плавно выходит из него. На секунду Кисаки даже успевает разозлиться – какого хуя? передумал что ли? нахуя тогда он его час растягивал? – но Ханма просто тянет Кисаки на себя, с легкостью его переворачивая. А потом садится на кровати, опираясь спиной на стену, вытягивает свои бесконечные ноги. Морщится, подкладывает под спину подушку и усаживается с более довольным лицом. — Запрыгивай, Киса, — хлопает он по своему бедру намекающе. Член его, блестящий от смазки, прижимается к животу, пачкая кожу. Кисаки смотрит на него с легким скептицизмом в глаза. Чтобы он – и сам? Но внутри сейчас необычно пусто. После того, как в нем так долго были длинные пальцы Ханмы, а потом и его член, так хорошо его заполнявший, эта пустота ощущалась почти неуютно. Отголоски недавних приятных ощущений всё ещё играли в теле, заставляя Кисаки подрагивать от мурашек. Ему понравилось – глупо это отрицать. — Тц, пиздец, ты че там, трехступенчатый план придумываешь, — с дурацким смешком Ханма тянет к Кисаки руки, чтобы притянуть его к себе за бедра и усадить на колени. Член трется о колечко мышц, уютно устраивается между ягодицами – крепкими, такими маленькими, что Ханма с легкостью обхватывает их ладонями полностью. Но он просто поглаживает кожу – не входит сам. Терпеливо ждет. Кисаки бы сказал, что Ханма и терпение – это вообще две параллельные прямые. Не то чтобы Ханма знал хоть какую-то из семи христианских добродетелей, но с терпением уж точно пролетал мимо. А тут вдруг поглаживает его по бедрам, лыбится, потирается головкой о растянутый вход. И ждет. Кисаки бы, может, и подумал, что Ханме это все по приколу – его мучать ожиданием, заставлять брать инициативу – но он видит, как расширены чужие зрачки – так, что от янтарной радужки остался только тонкий ободок. Как у него взмокли виски и разлохматилась светлая челка. Ханма не кончил ни разу – только его пытался расслабить. — Блять, ладно, — выдыхает сердито Кисаки, сводя брови до крохотной трогательной морщинки на лбу. Не то, чтобы он считал, что что-то там Шуджи должен… он вообще-то, блять, все еще его прислужник, понятно? Просто ему самому хотелось. И любопытно было. И Ханме он доверял немного, так что… Ноги слегка подрагивают, когда Кисаки, опираясь о чужие плечи, приподнимается на коленях. — Рукой его придержи, — подсказывает Ханма, стараясь не лыбиться совсем уж погано, рассматривая решительное выражение на чужом миленьком лице – покрасневшем злобно и сердито. — Блять, не тупой, — огрызается Кисаки, краснея пятнами, но слушается – заводит одну руку назад, обхватив член Шуджи полукольцом, чтобы аккуратно протолкнуть головку внутрь себя. Он насаживается медленно, плавно. Ханма цепляется за его бедра, железно стискивая пальцы, дышит с трудом, чувствуя, как туго плотные стеночки сжимают его внутри, пока Кисаки медленно, по сантиметру, тяжело дыша, пропускает его внутрь. Грудную клетку распирает, дыхание сбивается. Заполненность внутри ощущается почти что разрушающе. Кисаки, зажмурившись до звездочек в глазах, сосредотачивается только на том, чтобы насадиться до конца. Руки Шуджи, стискивающие его бедра, губы, покрывающие мокрыми укусами грудь, отвлекают немного от ощущений. Чужие бедра вдруг с легким шлепком встречаются с его задницей. Кисаки стонет хрипло, оглаживая ладонью основание члена Ханмы, проводит кончиками пальцев по яйцам. — Вот так, Киса, какой ты молодец, — шепчет куда-то ему в горло Ханма, ловя губами кадык, чтобы прикусить его острыми зубами. — Ты такой полный теперь… нравится? Игнорируя его, Кисаки приподнимается, чтобы, выйдя едва ли наполовину, насадиться снова – немного по-другому. А потом, упорно хмуря брови, ещё раз. Где-то вот тут… должно быть очень приятно. Огонь пробегает под кожей, теряясь в кончиках пальцев – с очередным толчком Кисаки вскрикивает громко, цепляясь ногтями за плечо Ханмы. По телу пробегает уже знакомая приятная дрожь. Вот так. Вот здесь. Он опускает голову, глядя вниз. Прижимает ладонь к животу. Приподнимается, чтобы насадиться ещё раз. И стонет хрипло, чувствуя, как движется Ханма внутри него. — У кого-то новый кинк? — мурчит надоедливо Ханма, облизывая его ухо. Это несправедливо – то, что у Кисаки от его хриплого голоса ноги сами раздвигаются. Отвратительно невыносимый человек. — Не пизди, лучше сделай что-нибудь сам, — рычит он, с силой стискивая плечо Ханмы пальцами. Глаза Ханмы загораются. Так, словно он только этого и ждал – чтобы Кисаки сам выпустил поводок. — Как прикажешь, Киса, — ухмыляется он, закидывая обе руки Кисаки себе за шею. Зачем, Кисаки не успевает даже спросить – только вцепляется в его плечи, стонет громко, когда Ханма мощно вскидывает бедра в рваном, резком толчке. Голова Кисаки запрокидывается, с губ слетает один стон за другим – тонкие, красивые, такие, что заслушаться можно – и Ханма заслушивается, кусая добровольно подставленную ему шею. Ноги разъезжаются в сторону, дрожа – Кисаки удерживается только цепляясь ногтями за чужие широкие плечи. Мокрая челка лезет в глаза, Кисаки то и дело трясет головой, прикрывая затуманенные удовольствием глаза. Ханма ебет его, как отбойный молоток – сука, как только сил хватает. И на то, чтобы быстро, резко толкаться бедрами, каждый раз проезжаясь по простате, и на то, чтобы шептать что-то на ухо – Кисаки не вслушивается в его пошлости, стараясь заглушить их собственными стонами, звенящими в ушах – и на то, чтобы оставлять метки на его плечах и шее. Голова идёт кругом, в животе раскручивается жаркий, сводящий с ума вал из ощущений. Кисаки кажется, что он кончит даже не притрагиваясь к себе – и тут Ханма толкается особенно глубоко, прижимая его к себе, член Кисаки вжимается в чужой подтянутый живот, и он стонет глухо, кончая. Ханма хрипит, стискивая зубами нежное плечо Тетты, когда тот кончает на его члене – стонет так сладко, сжимая его внутри – но не прекращает быстрых движений. Они только становятся более дикими, рваными, обрывистыми. Он тоже близок – особенно, блять, с ума сойти можно от ощущения того, как Кисаки пульсирует внутри, дрожа в его руках. — Блять… пусти, — прерывисто всхлипывает Кисаки, тычась носом в плечо Ханмы. — Еще немножко, Киса. Ради меня, ну же? — хрипит Ханма, даже не думая останавливаться. Кисаки скулит тихо. Прячет лицо где-то в сгибе чужой шеи, дрожа от вала ощущений, накрывшего с головой. Каждый толчок, каждое прикосновение к измученному комочку нервов огнем пробегает по коже. Ему больно, ему дико хорошо — он ничего не понимает. Сквозь вату в ушах пробиваются тихие стоны Ханмы где-то у него над ухом, собственное глухое мычание, хлюпанье текущей по бедрам смазки. У него встает – хотя, казалось бы, не может просто физически – но Кисаки чувствует совсем другое удовольствие. Болезненное, тягучее, выламывающее кости. Его трясет, как в лихорадке, кажется, что чужие руки сжимаются на бедрах ещё крепче только чтобы его удержать – завтра точно будут синяки вдобавок к засосам. Пальцы Ханмы нескончаемо мнут его ягодицы, оглаживают расселину, касаются растянутой вокруг его члена дырки. Он везде – дышит на ухо, стискивает своими длиннющими руками, толкается бешено внутри. Сдерживая всхлипы, Кисаки несдержанно кусает Ханму за шею, когтит острыми ногтями чужую спину – чтобы завтра со взглядом, полным превосходства, осматривать короткие царапки. — Такой хороший. Такой тугой. Такой узкий, — бормочет Ханма хрипло куда-то во взмокший висок. — Вот бы наполнить тебя целиком, вот бы накачать тебя своей спермой. Киса, сделаешь мне маленьких ханмазят? Не в силах слушать больше ебанутые пошлости, которые болтает этот ублюдок, Кисаки с силой отталкивает его, только чтобы жестко притянуть к себе за волосы и впиться в этот невыносимый рот, пропихивая внутрь язык – Ханма хохочет, но затыкается, вылизывая его рот. Он все толкается, и толкается, и толкается, и когда Кисаки кажется, что это просто сука будет длиться бесконечно, внутренности вдруг обжигает жаром. Ханма прижимает его к себе, стискивает с хрустом, и кончает с громким стоном. Кисаки чувствует, что его тоже накрывает волной – член дрожит и обмякает, не выпустив из себя ни капли. В комнате душно от их сбитого дыхания. Кисаки жмурится, дышит тяжело, через рот, жалея, что не догадался принести воды. Ханма тянется к сигаретам, но Кисаки спесиво бьет его по руке, чтобы не смел курить прямо в кровати. По крайней мере, не сейчас. И Ханма только вздыхает, обвивая его руками и пристраивая подбородок на встрепанную макушку. Охуеть как хорошо. Живот неприятно тянет. Кисаки недоверчиво прижимает к нему ладонь, щурится. Ханма, сука. — Ты в меня кончил, ублюдок, — цедит он, глядя в до тошноты довольное чужое лицо. — Да не ссы, залетишь – воспитаем, — хохочет Ханма, даже не уворачиваясь от кулака, который больно прилетает в бок. Да и не то чтобы у него тут было пространство для маневра. — Бля, ладно, Киса, не заводись. Пойдем, помогу тебе все это вымыть. И себе, ты меня испачкал так-то. Для Ханмы вес Кисаки абсолютно ничего не значит. Он подхватывает его под бедра, прижимая к себе, опускает ноги на пол, нашаривая тапочки. Встает с кровати, по-прежнему прижимая Кисаки к себе, несёт его в ванную. — А выйти из меня не хочешь, еблан? — шипит Кисаки, больно цепляясь за волосы Ханмы. Тот только ухмыляется, целуя своего злобного гремлина куда-то в ухо. — Не-а~