с пустым сердцем и головой

Что-то было не так. Кисаки и сам толком не понимал, что именно. Не осознавал до конца это смутное ощущение, подрагивающее на кончиках музыкальных пальцев уже третьи сутки подряд. “Что-то не так” сквозило прохладным вздохом по затылку, когда Кисаки, запрокинув голову на спинку офисного кресла, потягивался под протестующий хруст спины. Засиделся за бумажками. Не заметил тягучего водоворота времени. Кисаки морщится, покручивая шеей – вот бы сейчас размять её чужими длинными пальцами – тянется к чашке кофе и цокает раздраженно. Чашка пуста. Выпил и никто не заменил. Кисаки щелкает по коммуникатору, коротко приказывая принести кофе, тянется к затылку, сжимая щепотью тонких пальцев выступающие позвонки. И, снова хрустнув шеей, возвращается к работе. Кофе в чашке какой-то не такой – Кисаки отмечает это как-то автоматически, на фоне, вчитываясь в ежемесячный отчёт по одной из IT-компаний Коконоя. Казалось бы – сорт тот же, и сахар есть, даже немного мускатного ореха, как он любит, и всё же… не то. Секретарь до тошноты вежливо спрашивает, не нужно ли Кисаки-сану что-то ещё – тот лишь дёргает плечом, отпуская парня. И снова делает глоток кофе. Не тот. “Что-то не так” сводит желудок голодом, стоит только подняться из-за стола. В углах офиса сгустились сизые сумерки, свили кольца за высокими вазонами с живыми цветами – Кисаки проскальзывает по ним равнодушным взглядом, спотыкаясь о циферблат часов. Он… кажется, он пропустил обед. Снова. В глаза словно бросили жмень песка – Кисаки моргает как-то зло и устало, рассматривая расстилающиеся за панорамными окнами огни ночного Токио. Суетливое мельтешение машин раздражает, и он с едва слышным цыканьем отворачивается под тихий стук в дверь. — Кисаки-сан, у вас бронь на десять в ресторане “Иса Сёуши”, — с до тошноты подобострастным поклоном сообщает появившийся секретарь, пока Кисаки собирает портфель. Помнится, в первый день, едва секретарь к нему заявился с этой фразой, с губ Кисаки невольно сорвалось удивлённое “Я не приказывал”. Секретарь тогда, склонившись в поклоне ещё ниже, ответил дрогнувшим голосом, что, мол, “Ханма-сан сказал, что вы ужинаете только там и ровно в десять”. Кисаки замер тогда – маска на лице дрогнула на долю секунды – дрожь, оставшаяся никем не замеченной. В голове проскользнула глупая в своей слабости мысль – поехать в другое место, ведь там ужинает не он, а они. Одна лишь эта мысль заставляет разъярённо выдохнуть, потому что – да какого чёрта? Он что, разведенная домохозяйка? Сейчас же Кисаки только кивает, почти швыряя свой портфель в паренька, и выходит из кабинета. В салоне машины тихо и тепло, пахнет лимонной висюлькой под зеркалом заднего вида, а не дешёвыми сигаретами. Кисаки вслушивается в радио – просто новости – и монотонное бормотание диктора усыпляет его, подталкивая провалиться в неровный чуткий сон. Висок холодит оконное стекло, перед глазами неоновыми нитями проносятся вывески и огни машин. В центре никогда не спят. И Кисаки, топча острым каблуком все неписаные нормы, забывается дремотой, просыпаясь рывком лишь тогда, когда машина плавно тормозит, а мотор, утробно рыча, глохнет, намекая о прибытии. Перед глазами слегка плывёт, когда Кисаки садится ровно и трёт в переносицу – очки, которые никто с него не снял, едва он задремал, неудобно впечатались в нос, оставив на коже красные следы, тупо ноющие, стоит только тронуть их пальцами. Кисаки хмуро стискивает переносицу, потирает следы, сдерживая усталый зевок. Досада колет кончики пальцев. Голод напоминает о себе, и Кисаки с тихим вздохом выбирается из салона машины. “Что-то не так” опускается скользко на обнаженные плечи, облизывая их холодом, ночью, когда Кисаки укладывается в постель. Он укутывается одеялом по самый затылок, тычется носом в чужую (негласно – так, конечно, всё это его, включая и самого Ханму) подушку. В нос бьёт тяжелый, терпкий запах чужого парфюма, уже почти выветрившийся с наволочки – скоро, кажется, белье поменяют и запах исчезнет совсем – и едва уловимый привкус этих отвратительных дешёвых сигарет, которые (Кисаки уверен – только ему назло) курит Шуджи. Он прикрывает глаза и втягивает в себя слабовольно смесь этих запахов. Напряжение всё равно не отпускает. “Что-то не так” колко крутится внутри, перекрашивая внутренности в фарш, стоит только повернуться с одного бока на другой. Смешно – на просторной кровати Кисаки тесно, хотя места хоть отбавляй. Низко, неудобно, холодно. Чего-то не хватает. Кого-то. Не хватает, чёрт возьми, Ханмы. Осознание этого простого факта бьет по голове наотмашь – словно блядской трубой по затылку. Кисаки подтягивает острые колени к груди, садится, горбясь у дубовой спинки кровати. Пялится в пространство с хмурым до тупости видом. Ему не хватает Ханмы. Ханмы, который всего лишь неделю (шесть дней назад, конечно, если считать – Кисаки, блять, считал и это бесило его до дрожи) уехал в Осаку на специальное задание. Его туда Кисаки отправил сам – своими собственными руками (ртом). По той лишь простой причине, что только ему мог это доверить, лишь Шуджи бы его не подвёл. Не предусмотрел только своим гениальным во всех отношениях мозгом, как сильно ему будет Ханмы не хватать. Кисаки рассматривает эту мысль обстоятельно, разбирая её на мелкие кусочки. Пока откидывает одеяло, пока шлёпает босыми ногами по тёплому полу. Пока щедро плещет себе в бокал виски и кидает пару кубиков льда. Пока вновь устраивается на кровати, включив неяркое бра. Они столько лет вместе – нет, не так, Ханма столько лет рядом – его присутствие Кисаки считает таким же естественным, как дыхание. Аксиомой, не требующей доказательств, вечной связкой: гений и его верный приспешник. Ханмы нет – и Кисаки чувствует пустоту. Словно он уснул – и, пока он спал, хитрый доктор вырезал из него кусок. Зашил аккуратно, не прикопаться, обколол анестетиками. Но потеря чувствуется, как её не скрывай. Как ни отрицай, как ни прячь от самого себя кажущиеся тоскливо глупыми мысли. Они не партнеры – ещё чего. Не пара, не возлюбленные, много чего “не”. Любовники, разве что – и то со словом на букву “Л” Кисаки готов был драться так, как, блять, за свою жизнь бы не дрался (за неё с удовольствием подерется сам Ханма, даже команду “фас” бросать не нужно). Они много чего “не”, но. Но, хах. Ханма давно выучил, какой Кисаки любит кофе – и, кажется, только он умеет правильно его готовить. Ханма знает, как сильно Кисаки может заработаться – так, что, зарывшись в документы, может пропустить всё на свете – даже конец этого самого света, что уж говорить об обеде. Ханма встроил себя в жизнь Кисаки органично и плавно – кажется, что окружал всем собой с самого их детства. Наворачивал вокруг круги, как большая, хищная акула. Сужал их, приближаясь плавно, постепенно, чтобы не спугнуть дикого кота – и, в конце-концов, Кисаки сам добровольно залез ему в пасть. Понимание этого бьёт в переносицу, вырывает толчками из трепыхающейся груди воздух – и смысла злиться никакого нет, на себя, разве что, но Кисаки злится. За то, что Ханма посмел его оставить. Кисаки поднимает с тумбочки телефон, пригубляет виски, находя в сообщениях нужный диалог – что его искать, висит в самом верху. Последнее сообщение было три часа назад – от Ханмы. Все, в общем-то, сообщения от него, сам Кисаки отвечает нечасто. Особенно на вот такие сообщения – “Сегодня договорились о встрече с китайцами, оформили склад. Похвалишь меня потом, Киса, я выбил такие шикарные условия, что Коко кончит в штаны, едва увидит цифры в договоре ;)”. Виски огнём проходится по горлу – Кисаки щурится колко, выцепляя из строчек сообщения чужое имя. Цыплячью шею Коко хочется свернуть – так, для профилактики – но ценные кадры растрачивать нельзя. Да и там свой цепной пёс рядом – вцепится когтями-зубами, защищая свою язвительную принцессу. Тогда Шуджи бы задушить. Это можно – ему даже понравится. Особенно если сделать это своими бёдрами. Смущение алым касается кончиков ушей – Кисаки делает большой глоток, хмуря брови. Какие пошлые мысли – совершенно для него нетипично. Это, скорее, Ханма любитель такое спиздануть. И попросить развязно “Сядешь мне на лицо, Киса?”, и проскулить, захлебываясь слюной “Сука, сдохнуть готов между твоих бёдер”. Чужие хриплые стоны фантомным эхом отдаются в ушах. Отражаются какофонически о стены, возвращаются к Кисаки, ввинчиваясь в голову. Жаркой лавой текут по телу, сворачиваясь в животе в плотный, вязкий клубок, тянущий внутренности. Возбуждение разгорается на кончиках пальцев, пускает по коже пока ещё легкую дрожь. Кисаки поджимает губы, делает ещё глоток из бокала – делать с этим ничего не хочется совершенно. Вот ещё – с чего бы ему дрочить, когда его могут так качественно выебать. Вопрос только в том, когда. Словно в ответ на его немой вопрос, телефон в его руках обновляет сообщение – “отправлено секунду назад”, “прочитано”. “Только вернулся в квартиру, ща завалюсь спать ;)” И, будто издеваясь над нервной системой Кисаки, сообщения мигают снова – фотографией. “отправлено секунду назад”, “прочитано”. Кисаки и без того отлично видит, что на фото. И всё же открывает его на весь экран. Тёплое море, разливающееся по животу, вспыхивает бензином. Ярко горит – алым, как острые скулы. Ханма, сука, красивый – отрицать это тупо. Был красивым ещё тогда, в шестнадцать, а сейчас это просто пиздец – катастрофа, ебаный монстр с обложек, знающий прекрасно, как эффектно пользоваться своей внешностью. Знающий, что Кисаки от одного его вида, от одного лишь слова, сказанного нужным тоном на ухо, может потечь, как сука. Течёт сейчас – даже без слов. Когда медленно, растягивая постыдное удовольствие, скользит взглядом по фотографии в зеркало. Оглаживает обнаженные широкие плечи, спускаясь колкими глазами на грудь. Облизывает взглядом пресс, едва различимую дорожку волос, уходящую под полотенце – сидящее так низко, что видно острые, выступающие кости таза (и на чём только полотенце держится, на честном слове? если бы оно у Ханмы ещё было). В горле пересыхает мгновенно – смачивая его, Кисаки делает большой глоток из бокала. Об зубы бьётся лёд, но он едва ли это замечает – в голову бьёт куда сильнее. Хочется всего и сразу. Вцепиться ногтями в эти широкие плечи, притягивая к себе. Обновить уже сходящий под чужой ключицей след от его, Кисаки, острых зубов – чтобы Ханма охнул, выдохнув сквозь зубы, пробормотал что-то вроде “Кусачая кошка, да?”, и наставил на груди Кисаки своих следов – жадных, влажных, темнеющих на смуглой коже. Хочется лизнуть коротко темный сосок, сжать зубы поверх под тихий выдох и потемневший взгляд янтарных глаз. Повести языком ниже, собрать губами капли воды, стекающие по прессу. Взять в рот длинные пальцы, держащие телефон, втянуть щёки, прикрыть глаза, чтобы Ханма сам толкнулся пальцами глубже, чтобы развёл их, перехватил язык, а Кисаки цапнул его зубами, оставив четкий след на коже.. Телефон, с которого Ханма отправляет очередное смс. “О, читаешь? И чё не спим, Киса?”. У Ханмы настроение попиздеть. Настроение, блять, о нём позаботиться, потому что только слепой идиот (со зрением у Кисаки были проблемы, с интеллектом вот все в порядке) не заметил бы сквозящего в простой доебке беспокойства. Потому что Ханма – о массаже для уставших плеч. О “Неа, Киса, твой лимит на кофе превышен”, о бережно снятых с переносицы очках. О теплых больших руках и красивых пальцах, толкающихся самыми кончиками внутрь, чтобы нанести мазь на раздражённое очередным диким секс-марафоном колечко мышц. У Ханмы длинные пальцы. Чуть загрубевшие подушечки, выраженные костяшки – Кисаки сходит с ума каждый ебаный раз, когда Ханма трахает его этими пальцами. Сжимается судорожно вокруг костяшек, задыхается, скулит, стоит только с нажимом провести по простате – снова, и снова, и снова, У самого Кисаки так хорошо не получается никогда. Но он все же попробует – потому что Ханмы здесь нет. Потому что его не хватает катастрофически – и Кисаки отказывается в полной мере это признавать – потому что он охуительно красивый на этой полуобнаженной фотке. На всех фотках – он отправляет их часто и щедро, в диалоге есть ещё. Рука слегка дрожит, когда Кисаки сначала тянет с бедер одеяло, а потом свайпает галерею фоток влево. Дыхание со свистом срывается с поджатых губ. Вот эта тоже хороша – с каплями крови на лице. Кровь не Ханмы – конечно же не его – и возбуждает до дрожи. Кисаки обругал вчера Ханму за эту фотку – потому что да какого хуя, что по конспирации – а сейчас опускает ладонь на член, сжимая в кулаке уже мокрую от предсемени головку. Потому что Ханма ублюдок – и, сука, красивый ублюдок. Ему идет эта бешеная ухмылка, идут прищуренные глаза, светящиеся безумием. Идут алые брызги крови на лице и слегка высунутый язык – словно он собирается слизать кровь с щеки – язык у Ханмы длинный, дотянется. Кисаки не дотягивается – ни тогда, когда облизывает собственные пальцы, ни тогда, когда отводит ногу в сторону, толкаясь аккуратно внутрь сначала одним. Поводит им в стороны, не особо заботясь о самом себе, добавляет второй. Ощущение идиотское – разочарование напополам с нетерпением. Пальцы толкаются почти насухую, мышцы саднят, и Кисаки прикусывает уголок подушки – чужой подушки – хмурясь. Да какого черта, почему у Ханмы получается так хорошо? Когда он вот так же проталкивает свои охуительно длинные пальцы внутрь по одной слюне, когда так же жжется и тянет, если они давно не спали – эта боль только добавляет перца в острейшее возбуждение. Потому что пальцы Ханмы мажут ровно по тому месту, по которому нужно, массируют его с нажимом, раскрывают шире. Рука неудобно запрокинута назад, спина изогнута – сдаваться Кисаки не собирается, не так просто. Он пробует другой угол, снова, ещё раз – и всё не то, всё, сука, не так. Даже член слегка опадает. Злость на Ханму вспыхивает ещё ярче. Больше, блядь, ни на шаг не отойдет. Кисаки посадит его на поводок у своих ног – самый короткий из возможных. Знает, что пиздит. Знает, что без Ханмы ему не обойтись – он незаменим в делах. И всё же от собственнических мыслей становится чуточку легче. Кисаки тянет из себя пальцы, разочарованно выдыхая. От желания, все еще теплящегося где-то под солнечным сплетением, поджимаются кончики пальцев на ногах. Хочется довести себя до разрядки и кончить – взгляд падает на телефон, и Кисаки смахивает фотографию Ханмы влево, открывая другую. Краска вдруг опаляет смуглые скулы. Это не селфи или тупая фотка в зеркало – это, блядь, скриншот из хоум видео, которое Ханма как-то уболтал Кисаки снять. Убалтывал долго и упорно, не гнушался попыток выбить согласие, нагибая Кисаки во всевозможных позах – и тот все же в итоге согласился, предупредив, что если хоть когда-то видео всплывет – он Ханму на его же яйцах подвесит. Оно, вот, всплывает – правда, не совсем так, как Кисаки ожидал. О, он хорошо помнит, как Ханма записывал то видео. Как держал одной рукой телефон, второй – Кисаки за бедро, и тату на тыльных сторонах ладоней двигались, словно живые. Как вскидывал бедра, толкаясь вверх, пока Кисаки извивался у него на коленях, хватался за шею, изгибаясь, как змея. Взмокшая спина липла к широкой груди, и Кисаки хватался мстительно дрожащими пальцами за чужие отросшие волосы, жмурясь, откидывал голову на плечо, громко всхлипывая на каждом толчке. Как Ханма шептал “Давай же, Киса, посмотри в зеркало, ты такой красивый – сдохнуть можно”. И только смеялся хрипло, опаляя ухо, когда Кисаки сердито шипел, чтобы он и сдох. Голову ведёт от похабных фоток и виски, и Кисаки ведет тоже – ладонью по стволу члена. Морщится – сухо – облизывает ладонь и возвращает её на член. Если бы Ханма был здесь сейчас… что бы он сделал? Если бы зашел в их спальню и увидел его, вот такого, дрочащего на его фотки, что бы он сказал? “Он бы захотел посмотреть” — вспыхивает в голове сладкая мысль, и член вздрагивает, роняя каплю предсемени. Он сел бы в кресло, хрипло попросил продолжать. Опалил бы потемневшим янтарным взглядом – и Кисаки продолжил бы, толкаясь в свой кулак. Как толкается сейчас – жмурится, стонет тонко, сводя брови вместе. Взгляд Ханмы, тяжёлый, возбужденный, чувствуется на коже почти физически. Как и его руки – большие, горячие. Кисаки представляет, как они скользят по внутренней стороне бедер, как сжимают кожу – и его почти подбрасывает на кровати от фантомного ощущения чужого жара. Палец скользит по экрану влево – Кисаки открывает следующее фото, вглядываясь в изображение помутневшим взглядом, и вдруг слышит собственный стон из динамика. Это не фото – кусочек того самого видео. Он, сидящий на коленях Ханмы, с разведёнными до предела ногами. Подпрыгивающий от каждого рваного толчка член – и член самого Ханмы, мелькающий между его ног. “Вот так, Киса, смотри, ты такой охуительный. И в тебе охуительно тоже” — слышится из динамика хриплый голос Ханмы, и Кисаки стонет в унисон с собой из видео, дёргая ладонью быстрее. Видео крутится и крутится на повторе, стоны отражаются от стен, сплетаясь с шлепками кожи о кожи, хлюпаньем смазки и хриплым “охуительный”, которое раз за разом повторяет Ханма. Кисаки долго не продерживается – смахивает видео мокрым пальцем, выгибается на постели, и кончает в ладонь с громким, усталым стоном. Его трясёт. В ушах всё ещё стоят звуки из видео, собственные стоны и оглушающий ток крови. Ему хорошо – но, он знает, могло быть в сто раз лучше. Так, как на видео. Но Ханмы здесь нет. Не будет ещё, наверное, с неделю. Чёрта с два – не управится быстрее, Кисаки его лично пристрелит. Руки подрагивают, когда Кисаки тянется за салфетками. По хорошему бы в душ, но ноги дрожат, а глаза слипаются – после оргазма его всегда вырубает. Поэтому он просто вытирает с себя сперму – в душ сходит утром, плевать. Кисаки лениво щелкает бра, выключая тусклый свет. Телефон мягко мигает очередной фотографией – а, это просто фотка завтрака – Кисаки смахивает её, открывая диалог с Ханмой. Последнее его сообщение все еще прочитано. И не отвечено. Пальцы бездумно щелкают по экрану, набирая короткое сообщение – нажимая “отправить”, Кисаки тут же блокирует телефон и почти швыряет его на тумбочку. “Не задерживайся там сильно, пёс. Ты нужен мне здесь.” Где-то в конспиративной квартире в захудалом райончике Осаки сердце Ханмы скулит приласканным бродячим псом, вычленяя самое главное, самое важное. “ты мне нужен”.