с пустым сердцем и головой

Игрушка на члене беспрестанно вибрировала, сводя с ума. Ленивая ухмылка на узких губах Ханмы давно пошла трещинами и осыпалась, оставив вместо себя лишь оскал – жалкий, но всё ещё угрожающий, если судить по тому, как вздрагивал Такемичи каждый раз, когда Ханма мазал по нему невидящим взглядом. Перед янтарными глаза всё давно смазалось в сплошное серое месиво – лица людей, которых давно было пора прирезать к херам, куча блюд на столе, тёмные стены вип-зала. Кончить хотелось так, что Ханма уже готов был взвыть. Прямо здесь, в этом чёртовом зале ресторана, среди мраморных колонн и бархатных кресел, под мерзкий стук палочек о тарелки и сухой шелест бумаг. Хотелось расстегнуть ширинку, сорвать с себя ебаную игрушку и просто… Разномастные голоса членов Тосвы слились в монотонный фон. Ничего важного на встрече не обсуждали, а потому Ханма не сильно вникал – как обычно, цифры, лица, сделки, которые Кисаки уже продумал до мелочей, а остальным оставалось лишь кивать и делать вид, что они тоже что-то понимают. Ханма бы и рад был сосредоточиться, но игрушка жужжала, сжималась, и каждая вибрация отзывалась в члене острой, сладкой болью. Кисаки бы, конечно, вздёрнул Ханму на его же галстуке, если бы с его губ сорвался хоть один звук. Но всё это происходило по его, Кисаки, вине. Ладно, сам Кисаки бы сказал, что всему виной – пиздливый рот самого Ханмы. Что, мол, не стоило сравнивать Тетту с девчонкой вчера, когда тот кончал на его члене – больше того, не стоило сравнивать его со своей бывшей. Но фильтра во рту у Ханмы никогда не стояло – так чего тут удивляться? Ну, а реснички у Кисаки и правда длиннее, чем у любой девчонки. Особенно, когда слипались в стрелочки от слёз. Картинка всплывает перед глазами сама собой – как Ханма трахал его вчера, вжав лицом в зеркало, глядя неотрывно, как тот дрожит под ним, как пытается отвернуться, но не может, как ругается грязно срывающимся на скулёж голосом. Шептал какую-то пошлейшую чушь на ухо – он, бля, и не вспомнит даже сейчас, что нёс – а вот Кисаки, злопамятный гремлин, очевидно, запомнил. И отомстил. Словно отзываясь на дивные видения, игрушка затихла на пару секунд и вновь зажужжала вибрацией – и только сам дьявол знал, с каким трудом Ханма удержал на лице каменное выражение. Перед глазами всё расплывалось. Ханма с трудом сфокусировал зрение на Кисаки — тот сидел чуть поодаль, в кресле с высокой спинкой, делано-скучающе водил пальцем по экрану планшета. Спокойный и холодный, безупречный в своём костюме от кутюр, с идеально уложенными волосами и очками, сидящими ровно на переносице. Баловался режимами игрушки. Вот ублюдок. И на него не смотрел подчёркнуто – не взглянул ни разу с тех пор, как в машине приказал надеть на член кольцо и сидеть так весь ужин. “Считай это своим наказанием,” — бросил тогда он, выходя из машины. Ханма забавлялся, пока не началась встреча. Когда игрушка сжалась на его члене (так, как сжимался Кисаки, такой же мягкий и податливый внутри), когда завибрировала, заставив его подавиться виски – вот тогда стало не до смеха. Хотелось только застонать, опустить ладонь вниз и сорвать чёртово кольцо, которое не давало кончить. Но нельзя – да. Это было чётко ясно даже без приказа. Поэтому Ханма сжимал зубы так, что болели челюсти, привычно тянул виски, не чувствуя вкуса. Слушал, как Кисаки спокойно объясняет условия новой сделки, как его высокий голос проникает под кожу, словно игла, оставаясь где-то над сердцем очередной ядовитой татуировкой. Время тянулось дешёвой жвачкой. Каждая секунда казалась пыткой, каждое движение Кисаки – провокацией. Он перекидывал ногу на ногу – и Ханма чувствовал, как его член пульсирует в ответ. Он поправлял очки – и Ханма вспоминал, как эти же пальцы царапали его спину, оставляя красные полосы. Он делал глоток вина – и Ханма представлял, как этот же рот обхватывает его член, как язык облизывает головку, как Кисаки смотрит на него снизу вверх, с тем выражением спесивой гордости, на которую был способен только он один. Ханма медленно сходил с ума. До слуха уже не доносился манерный голосок Коко, который что-то говорил про новые контракты или вульгарный смех Пачина. Нос не ощущал запаха дорогого парфюма или сигаретного дыма. Был только Кисаки – а ещё эта чёртова вибрация, боль и желание. Когда Ханма услышал заветное “Думаю, на сегодня можно закончить”, сил хватило только на то, чтобы вяло ухмыльнуться и салютнуть Чифую, спесиво вскинувшему тонкий нос. Всё тело будто превратилось в камень, кроме члена – тот пульсировал, горел, требуя разрядки. Как только за последним членом Тосвы закрылась дверь вип-зала, Ханма рухнул на пол. Колени больно ударились о ковёр, а потом – ткань тёрлась о него с едва различимым шорохом, пока Ханма полз к Кисаки, медленно, на четвереньках, словно пес. Тот сидел всё так же – закинув ногу на ногу, с бокалом вина в одной руке, с планшетом в другой. Всё ещё не смотрел на Ханму, делал вид, что читает документы. Но Ханма зуб готов был дать – ни хрена он там не читал. Просто ждал и наслаждался. — Киса… — прижавшись щекой к колену Кисаки, протянул Ханма хрипло. — Понял, принял, усвоил. Ну же, дай мне кончить. Вибрация игрушки стала сильнее, и Ханма застонал, не сдерживаясь – уже ни к чему. Оставил поцелуй на остром колене поверх гладкой ткани – один, второй, третий, зажмурился, сжимая ноги. Кисаки хмыкнул едва слышно. И наконец опустил на него взгляд. О, Ханма обожал этот сучий взгляд. Холодный, насмешливый, полный власти. Сдерживаться не было сил, и он потёрся носом о ткань дорогих брюк, попытался лицом раздвинуть чужие ноги. Но Кисаки не дался – только ударил его без размаха острым мыском ботинка куда-то под рёбра. — Послушные псы не тявкают без команды, — наконец хмыкнул Кисаки, разглядывая Ханму сверху вниз. Отставил бокал на стол и, потянувшись вниз, больно прихватил мелированные пряди. — И пасть свою не раскрывают. Ханма запрокинул голову, скалясь. Татуированные ладони легли на бедра Кисаки, погладили тяжело, с нажимом – так, как он знал, Кисаки нравится. — Ну, Киса, уж как воспитал, — разбито ухмыльнулся Ханма. Вибрация игрушки снова пошла на спад от одного лишь взмаха тонкого пальца.— Я был плохим мальчиком. Но мой хозяин хорошо меня наказал. Ещё один короткий жест – игрушка замерла. Дала Ханме выдохнуть блаженные несколько секунд, мягко завибрировала и сжалась так, что перед глазами вспыхнули звезды. А Кисаки всё молчал – только смотрел с холодным прищуром, как Ханма хватал ртом воздух, сжимал пальцы в его волосах всё сильнее. — Раз ты пес… — выпустив из пальцев длинные пряди, Кисаки вдруг отшвырнул Ханму от себя и пнул вполсилы ботинком в грудь. — Давай, можешь трахнуть мою ногу, — приказал он, вытягивая ногу, и в голосе его прозвучала жестокость. — Кончишь только так. Даже если бы Кисаки сказал ему сейчас дрочить о ножку стола – Ханма подчинился бы с радостью. Молния вжикнула так быстро, что чуть не зажевала белье, брюки вместе с трусами остались болтаться на уровне колен. Налившийся кровью, побагровевший член почти выпрыгнул из белья, и Ханма задушенно простонал, инстинктивно обхватив основание ладонью – ровно поверх чёрного, поблёскивающего кольца, которым так расчётливо управлял сегодня Кисаки. Впрочем, по запястью тут же прилетел болезненный удар ботинком. — Я разве разрешил тебе прикасаться к себе? — ледяным голосом спросил Кисаки – ответ явно был не нужен, но Ханма торопливо мотнул головой. — Моя нога. Давай. И не смей снимать игрушку. Послушно опустив руки, Ханма подполз ближе. Ладони опустились на бедра Кисаки, обтянутые в дорогую ткань, упругие и крепкие. Вжавшись в них лицом, Ханма выдохнул горячо, зажав тонкую ногу между своих бедер. И начал тереться. Медленные, тягучие рывки становились всё быстрее. Член скользил по гладкой ткани, оставляя мокрые следы. С губ срывался скулеж, словно Ханма и правда был собакой – но, пока он был псом у ног Кисаки, его всё устраивало. Каждое движение отдавалось болью и наслаждением одновременно, вибрация усиливалась – Кисаки, потягивая вино, игрался с режимами, переключая их с едва уловимого на жёсткий, отключал, словно давая передохнуть, включал снова, хаотично переключая скорость. Это сводило с ума, Ханма не знал, чего ожидать следующим – короткой передышки, которая только обострит ощущения или выламывающей кости неприрывной стимуляции, когда горло сжималось в спазмах и стонах? — Псина, — бросил Кисаки сухо, когда Ханма особенно громко зарычал, впившись зубами в его бедро. Из уголка губ текла слюна, но Ханма даже не замечал. Всё тело дрожало, мышцы напряглись, а член пульсировал так, что было больно. Лицо Кисаки оставалось невозмутимым, но в его глазах, бликуя за стёклами очков, горел огонь. И вдруг он наклонился. Взял Ханму за подбородок, заставил поднять лицо. Брезгливо, будто рассматривая грязную тряпку, оглядел его: совершенно остекленевшие глаза, пересохшие губы, щёки, пылающие от возбуждения. — Грязная псина, — повторил он, упираясь пальцем в уголок покрасневшего рта. — Что, похож я теперь на девчонку, а? Ханма хотел сказать: “Ещё больше, чем обычно”. Или, может, “Ты такая сучка”. Ещё лучше – спросить: “Кем это делает тебя, раз ты трахаешься с собакой?". Но он только задушенно заскулил. И, распахнув рот, втянул в него большой палец Кисаки, больно врезавшийся в уголок его губ. Кисаки не вырвал руку. Посмотрел на него, долго, пристально. И вздохнул досадливо. — Можешь снять, — наконец разрешил он, нажав мыском ботинка на мокрый член. Ханме не нужно было повторять дважды. Чёртово кольцо он сорвал не с первой попытки – руки дрожали безбожно, ебаная резина скользила. Отшвырнул на пол и, зажав ногу Кисаки между своих бёдер, начал трахать её в бешеном темпе. Чтобы кончить хватило нескольких рывков. С громким, хриплым стоном, он испачкал дорогие брюки Кисаки спермой, тело выгнулось дугой, пальцы впились в ткань, а лицо исказилось в гримасе облегчения и боли. Кисаки даже не дёрнулся. Только отдёрнул ногу и потянулся за салфетками. — В порядок себя приведи, — бросил он равнодушно. И, наконец отключив вибрацию, опустил планшет на стол. — Через десять минут поедем. На ответ Ханму не хватило – только на то, чтобы подняться с пола, кое-как натянув брюки, и на негнущихся ногах пересечь вип-зал. Хорошо, что тут был отдельный туалет. Дверь клацнула замком. В ладони ударил холодный фаянс раковины. Ханма смотрел дико на собственное отражение. Покрасневшие скулы. Очки, кажется, остались на полу, слетев с лица. Волосы взлохмачены, будто после хорошей драки, губы припухли, в следах зубов. Врубив воду, Ханма уткнулся лицом в ладони и заржал – бессовестно, в голос. Это было восхитительно. Через пару месяцев стоит провернуть ещё разок. С девчонкой уже было… Может, напомнить Кисаки о Тачибане? О, это его точно выбесит. Ханма почти хрюкал от смеха, растирая ледяной водой полыхающее лицо. Нет, ну а что? Разве он виноват, что Кисаки так очаровательно злится?..