Suncatcher

В глазах Максима можно было утонуть. Нет, не так. Его глаза затягивали, как водоворот, в котором тебе остаётся только поддаться течению. Не то, чтобы Голубин был против. Первое время он, признаться, избегал с ним долгого зрительного контакта, потому что ледяной цвет радужки гипнотизировал его, и он уже не мог думать ни о чем, кроме как о её глубине. Когда Глебу приспичит подурачиться, отделаться от него просто невозможно. Но зато им обоим весело. А как иначе, если они оба бухие и надутые индикой? Лазин втыкает в потолок, лёжа на полу. Когда Голубин устраивается сверху, на его груди, как кошка, Макс посылает к черту всё и целует. Терпеть это уже невозможно. Глеб впадает в ступор на пару секунд, но сразу же и отвечает. Правильно ли целоваться, будучи друзьями? Вряд ли. Но им никто не запрещал. Лазин запускает пальцы в светлые волосы и это ощущается так по-родному. Их поцелуй будто длится вечно, но повисшее после него молчание ещё дольше. — это было... Неожиданно. — наконец произносит Глеб после этой паузы. — неправда. — качает головой Максим, — ты знал, что делаешь. — нет. Я просто прикалывался, это ты начал первый. — скрестив ладони, Глеб кладет на них голову и почти касается лица Лазина своим. — чувак, ты буквально на мне лежишь. — туше... Голубин усаживается на чужих бёдрах и опускается за поцелуем. Намеренно ёрзает, на что от Макса следует логичный вопрос: — что ты делаешь? — развлекаюсь. — улыбается Глеб. Поднявшись, Лазин переворачивается, придержав его одной рукой. Теперь они поменялись местами. — сам этого захотел, пеняй на себя. Голубин притягивает его к себе за плечи, целует, забирается ладонями под футболку. Макс его руки сцепляет со своими, прижимает к полу и Глебу это нравится. Особенно во время поцелуев за ухом и вдоль завитка, когда он слышит дыхание Лазина. В касаниях Макса слишком много тепла и трепета, чтобы назвать это баловством под травой. У Голубина бы не было столько желания отдавать, а не только получать, если бы это был простой пьяный петтинг. Глеб чувствует, что в руках Макса ему хочется оставаться, хочется, чтобы они дарили ему те ощущения, которые дарят сейчас, которых у него ещё не было. — сядь на диван. — шепотом просит он Лазина. Можно ли назвать взаимную дрочку новым уровнем их дружбы? Ни один из них не понимает, дружба ли это теперь вообще. Голубин случайно кусает Макса в поцелуе от нахлынувшего возбуждения, когда чужая ладонь крепче обхватывает его член, скулит виноватое «прости», а тот улыбается и спускается губами по шее. Это все было пиздец как странно, спонтанно и вовсе не романтично, но искренне. — че делать теперь будем? —спрашивает Макс, когда они уже сидят на кухне. — жить дальше, наверное. Можем вместе, если хочешь. — на второй фразе Глеб смеётся. — нас быстро спалят. А так я бы не отказался. — Лазину, кажется, становится спокойнее. У Макса старая привычка укутывать одеялом человека рядом с собой, потому что северные морозы никого не щадят. Глеб от неё бесится, потому что ему чаще всего ночью жарко, а его ещё и по десять раз за ночь снова одеялом накрывают. Режим сна у них был одинаковый (никакой). Спать вместе приносило определенные плюсы: Глеб спит не до обеда, а Лазин засыпает больше, чем на 6 часов. Давние проблемы со сном немного смягчались, когда Голубин был рядом. В его волосы можно было зарыться носом, перекинуть руку через его плечо и улыбаться тому, как он гладит по спине. Утро Глеба теперь начиналось в 8 часов. Начиналось оно с поцелуев: обычно на лице и реже на плечах. Он улыбался, поворачивался к Лазину и открывал глаза. Работа и бытовые вещи в ДД в последнее время сильно выматывают: то ли от того, что осень, то ли от перегруза общения с другими участниками. Глеб находит отдушину в объятиях Лазина. Он уже шутил, что Макс шаманит, как трушный северянин, но в его руках Голубин действительно восстанавливался. После каждого тяжёлого дня, когда они вдвоём оставались на студии последними, он подходил к Максиму и тот сгребал его в свои объятия, перед этим взъерошив волосы и поцеловав в макушку. Отдалились они так же быстро, как и сблизились. Макс все чаще ночевал у себя, а Голубин, как обычно, был не против всеобщего повышенного внимания. Глеб вспомнил, что такое всю ночь колесить по барам, выкидывать испачканные помадой вещи и теряться во времени из-за сбитого режима. Правда, он больше не делит ни с кем сигарету, просто отдает и берет следующую. Лазин больше не целует острые плечи по утрам, зарывается носом теперь уже в каштановые волосы, от которых приятно пахло чем-то сладким, заботливо греет на своей груди вечно замёрзшие ладони и старается по минимуму курить в доме. Никто никому ничего не был должен, ведь так? Обоих это устраивало, если не считать того странного ощущения в груди. К Максу вернулись проблемы со сном и он стал пачками жрать транки, ровно до той поры, когда это вышло ему боком. Глеб старался абстрагироваться от реальности и уйти в работу с головой, ровно до той поры, когда с Максом что-то произошло. Голубин злился и рвал на себе волосы от того, что не может быть рядом, что у него ещё не закончился тур, что Макс ему ничего, блять, не рассказывал... Как только появляются свободные сутки, он летит в Москву. В воздухе пахло весной и табаком. На крыльце пожарного выхода они стояли уже минут десять: Глеб сверлил Макса своими потемневшими глазами, а тот расслабленно курил. — я бы дал тебе пизды, если бы не твое лечение в стационаре. — ну, так дай. Подумаешь, на три дня дольше полежу. — Почему ты молчал? Почему не сказал мне? — как будто тебя это волновало... — Макс выкидывает бычок в урну и достает вторую сигарету. Голубин психует и, вырвав из его рук пачку, выкидывает её. — слышь, блять? — Лазин хватает его за руку. — И так еле живой, ещё и дымишь, как паровоз. Сдохнуть решил? Максим осекся и отвернулся. Может, он не был бы против исчезнуть без следа, но сколько же боли его смерть принесет близким...(Он надеется, что Глебу тоже). Голубин смотрит по сторонам: убедившись, что их никто не увидит, сокращает между ними расстояние до пары сантиметров и впечатывается в чужие губы. Макс по старой привычке прижимает его к себе. — я запрещаю тебе метить в "клуб 27". — отшучивается Глеб, прислонившись к его плечу. Ему страшно. — ладно. — Лазин улыбается. Ему тоже страшно, но уже меньше, когда Глеб рядом. Тур у Голубина заканчивается позже, чем Макса выписывают, поэтому как только он отсыпается, покупает билеты в далёкий северный уголок. coldsiemens Я еду давать тебе пизды, как обещал, жди в 8 ¹⁰'¹¹ znaalmnogo смешно ¹⁰'²² С мамой Лазина он уже был знаком, поэтому его сразу впустили в квартиру и обняли после дороги. Сам Макс же в ахуе смотрел на улыбающегося гостя в прихожей. — ты ебанутый? — одними губами спросил тот. Глеб кивнул в знак согласия. Весна в Москве и весна в Печоре — не одно и то же. Лазин бы постелил приятелю на полу, чтоб неповадно было приезжать без предупреждения, но он запросто может подхватить какое-нибудь воспаление лёгких даже после одной ночи. Дилемма, куда расположить Голубина его значительно озадачила. — Вот тебе чистое, я в зале на диване посплю. — он кидает на кровать постельное. — Стой, кретин. — Глеб встаёт с кресла и берёт его за локоть, — Опять хочешь вместо 8 часов спать в три раза меньше? Со мной оставайся. — Матери я как это по-твоему должен объяснять? — точно так же, как и раньше: «ночи холодные, Глеб мёрзнет". — улыбается парень, понимая, что Макс уже сдается. В метаниях между здравым смыслом и желанием снова быть рядом Лазин, всё же, выбирает второе. Глеб его снова неожиданно целует, и это его окончательно обезоруживает. «Я скучаю|» каждый раз он набирал и стирал в их чате. Даже когда они находились рядом — всё равно были далеко друг от друга. Но сейчас всё ощущается совсем по-другому, будто это опять второй год их знакомства и первый визит Голубина к нему домой. Будто всё снова на своих местах. — надолго ты? — На неделю, если раньше не выгонишь. Они, как и тогда, гуляли по городу, смотрели на заходящее по вечерам солнце и зашли к тёте Тане потискать кроликов. Глеб даже не подозревал, насколько сильно им друг друга не хватало. Как он скучал по чужим губам, рукам, теплу. Максим его садит на стол, стаскивает с него одежду и целует, целует, целует... Голубин прижимается ближе, делится пожаром в груди, покрывается мурашками от каждого прикосновения. Блять, как же он скучал по своему Максу. Лазин оставляет на бледной шее засосы и сжимает его бедра до красных следов, набирает темп до такой степени, что Глеб скулит ему в плечо и задыхается, стараясь быть тише. Светлые волосы касаются его собственной кожи, когда он держит руки на спине Голубина, чтобы тот не опустился на холодный стол. Макс снова смотрит на него самым ласковым и нежным взглядом, от которого он всегда смущается. — Не бросай меня больше. Сам видишь, сгорю без тебя, как спичка. Они никогда об этом не разговаривали, но Глеб знает, что вина целиком и полностью лежит на нём. Он просто испугался и не смог быть рядом. А теперь обязательно будет. — я люблю тебя, Макс. Обещаю. Громкое «люблю» никогда не озвучивалось ни одним из них. — я тебя тоже. — решается произнести Лазин.