Сокровище

Особняк семьи Ли был вычурным. И Феликса от этого тошнило. Белоснежный, как свадебный торт королевы Виктории, он возвышался над Челси, окруженный чугунной оградой с позолоченными наконечниками — будто даже воздух вокруг должен был знать свое место. Фасад, утопающий в резных завитках ионических колонн, был усыпан капризными барельефами: херувимы с томными лицами цеплялись за карнизы, а мраморные нимфы на ступенях застыли в вечном изумлении перед тем, кто осмелится войти. Парадные двери — тяжелые, дубовые, инкрустированные панелями малахита — открывались в мир, где каждый дюйм пространства кричал о богатстве. В холле пол был выложен красно-белым мрамором в шахматном порядке, а с потолка свисала трехъярусная люстра Богемии, чьи хрустальные подвески звенели при малейшем сквозняке, словно стайка насмешливых фей. Гостиная, куда леди Ли допускала лишь избранных, была обтянута шелком цвета увядшей розы, а мебель — золоченые кресла с гнутыми ножками и диваны, утопающие в бархатных подушках — казалась слишком хрупкой, чтобы на ней сидеть. Камин, обрамленный мраморными кариатидами, пожирал целые дубовые поленья, отбрасывая дрожащие тени на портреты предков, чьи холодные глаза следили за Феликсом с высоты своих золоченых рам. Но сердцем особняка был зимний сад — стеклянная палатка, пристроенная к южному крылу, где даже в лондонские туманы царило вечное лето. Сводчатые потолки, оплетенные витражами, окрашивали орхидеи в синеву, пурпур и изумруд, а под ногами скрипела мозаичная плитка с узором из павлиньих перьев. Здесь, среди каскадов Vanda, Oncidium и редчайших Paphiopedilum, Феликс проводил дни, сидя на кованной скамье, украшенной ажурными завитками. Мать запрещала ему открывать окна — «Ты же знаешь, как лондонский воздух губителен для нежных созданий» — и потому он дышал только тем, что пропускали через себя цветы: сладким, густым, почти удушающим. На втором этаже, за дверью с вставкой из слоновой кости, находилась его спальня — обитель, больше похожая на будуар декадентской куртизанки. Стены, обитые серебристым шелком, отражали свет от канделябров в форме виноградных лоз, а кровать с балдахином из кружевного муслина казалась одновременно и троном, и клеткой. Зеркало в раме из черного дерева — огромное, как портал в иной мир — показывало ему лишь бледного юношу с глазами, слишком большими для этого лица. Особняк жил, дышал, шептался паркетными скрипами и шелестом штор. Но для Феликса он был всего лишь красивой тюрьмой, где даже воздух принадлежал не ему, а орхидеям. Единственным, что нравилось Феликсу в собственном доме, были, пожалуй, кабинет отца и библиотека. Кабинет сэра Августа Ли был не просто комнатой — это был священный склеп знаний, застывший во времени, где даже воздух казался густым от древних тайн и чернильной пыли. Дубовые панели стен, потемневшие от возраста и табачного дыма, скрывали за собой потайные шкафы с реликвиями, привезенными из экспедиций в Каир, Дели и Тибет. Над массивным письменным столом, вырезанным из красного дерева, висели старинные карты с зияющими "Terra Incognita", испещренные пометками его отца — резкими, как порезы бритвы. Чернильница в форме сфинкса, подарок от какого-то османского паши, вечно стояла полуоткрытой, будто готовая проглотить очередную тайну. Но главной гордостью была библиотека — двухъярусный зал, утопающий в полумраке, где свет просачивался лишь через витражное окно с изображением Минервы. Полки, тянущиеся до самого потолка, ломились под тяжестью фолиантов в кожаных переплетах, пергаментных свитков и ящиков с глиняными табличками. Здесь стоял запах старой бумаги, воска для печатей и чего-то еще — возможно, миазмов проклятий, слетевших с страниц запретных манускриптов. В углу, под стеклянным колпаком, покоился череп неизвестного гоминида, привезенный сэром Августом из Африки, а рядом — шкатулка из слоновой кости с выгравированными демонами, внутри которой лежали высушенные пальцы какого-то святого (или еретика). На отдельном пюпитре, словно на алтаре, размещался манускрипт "De Vermis Mysteriis" в оковах серебряными цепями — отец Феликса шутил (или не шутил), что книга иногда шепчет по-латыни, когда в доме никого нет. Сам сэр Август проводил здесь ночи напролет, склонившись над увесистыми томами, его профиль, острый как у ястреба, освещался лишь дрожащим пламенем масляной лампы. Он редко замечал сына, если тот осмеливался заглянуть в дверь — его сознание всегда было где-то далеко: среди руин Вавилона, в склепах забытых культов или в пыльных архивах Ватикана. Пока он сам не пропал в последней экспедиции в Египте несколько лет назад. Бесследно. Хотя леди Ли с тех пор и запрещала сыну прикасаться к «слишком грубым и опасным» трудам сэра Августа, Феликс давно нашел лазейку в этом запрете. Он знал, что по ночам, когда особняк погружался в сон, а горничные переставали шнырять по коридорам, можно было пробраться в библиотеку отца — не через парадную дверь, а через узкий потайной ход, скрытый за шкафом с китайским фарфором в гостиной. Этот проход, обтянутый шелком, пахнущий пылью и лавандой, вел прямо в сердце запретного знания. Феликс приходил сюда с украденной свечой (настоящие свечи, а не эти новые электрические лампы — только их трепещущий свет подходил для чтения древних текстов). Он садился в кожаное кресло отца, еще хранящее отпечаток его тела, и с жадностью набрасывался на книги, которые мать считала «неподобающими для омеги». Но больше всего его манили записки отца из экспедиций — потрепанные кожаные тетради, испещренные шифрованными заметками, зарисовками странных артефактов и выцветшими фотографиями раскопок. Там, между сухими отчетами о стратиграфии, вдруг проскальзывали обрывки чего-то личного: «Сегодня нашел амулет в форме глаза — местные боятся его, говорят, что он «смотрит». Черт возьми, я чувствую то же самое». Или: «Лунной ночью в Фивах кажется, будто тени фараонов шепчутся за спиной. Может, это лишь ветер… а может, и нет». Феликс перечитывал эти строки снова и снова, словно пытаясь через них понять отца — человека, который был раньше так близко, за одной дверью, и в то же время бесконечно далеко, в своих мирах, куда сыну не было хода. Иногда, в особенно дерзкие ночи, он даже осмеливался прикоснуться к артефактам из коллекции отца: Египетский скарабей из лазурита, холодный, как могила, на спине которого был выгравирован знак, заставлявший глаза слезиться, если смотреть на него слишком долго. Глиняная табличка с иероглифами — отец утверждал, что это проклятие, но Феликс тайно верил, что это любовное письмо, ведь треснувшие знаки так нежно обвивали друг друга. Кинжал с рукоятью из слоновой кости, который, по словам сэра Августа, однажды принадлежал критскому жрецу. Лезвие до сих пор пахло миррой — или это была кровь? Однажды, в особенно холодную лондонскую ночь, Феликс нашел запертый ларец с гравировкой «Qui legit, intelligat» (Да поймет тот, кто читает). Ключа не было, но после недели попыток он подобрал отмычку из маминой шкатулки для рукоделия. Внутри лежала золотая пластина с искусно нанесенной картой звездного неба, и записка: «Я выхватил его из рук контрабандистов. Сохрани для меня, Ф.Р.». Сердце Феликса бешено заколотилось. Это был его шанс. Если он не мог стать настоящим исследователем в глазах отца, то хотя бы разгадает эту тайну. Но на следующее утро леди Ли, словно почувствовав его непослушание, объявила, что орхидеи требуют больше внимания и отныне он будет проводить с ними все дни под присмотром садовника. *** Жизнь Феликса была безумно скучна — до того дня, когда он, впервые за двадцать лет, взбунтовался. Это случилось после особенно унизительного выговора матери за то, что он осмелился взять без спроса «слишком тяжелый» том по ассирийской мифологии. В ярости он разбил вазу династии Мин (подлинник, конечно), крикнув, что лучше женится на первом же альфе из трущоб, чем проведет всю жизнь, «как болотная орхидея — красивая, бесполезная и никому не нужная». Леди Ли остолбенела. И тогда было заключено перемирие: раз в месяц Феликс будет просматривать каталог самых богатых и респектабельных женихов Лондона (с пометками матери о том, у кого «хорошая родословная, но дурной вкус в галстуках»), а взамен — получал право раз в неделю (под присмотром двух невозмутимых охранников, конечно) посещать выставки и библиотеку Королевского археологического общества. Именно там, в полумраке читального зала между фолиантами о забытых цивилизациях, он наткнулся на статью 1897 года — «Потерянные реликвии народа майя: проклятие или вымысел?» Желтоватая страница шептала ему историю о Золотом компасе Храма Солнца — артефакте, способном, по легендам, указывать путь к «местам силы». «…украден конкистадорами в XVI веке, затем пропал… последнее упоминание — в коллекции некоего британского исследователя, вывезшего его с Юкатана контрабандой в 1889…» Сердце Феликса замерло. Ларец отца. Все сходилось. Но самое интересное было в последнем абзаце: «…местные жители верят, что компас не просто инструмент, а живое существо. Он выбирает, кому показывать путь. И если владелец недостоин — стрелка укажет прямо в сердце джунглей… откуда никто не возвращается.» Феликс чувствовал — это был знак. *** План был идиотским. Найти авантюриста, готового рвануть в джунгли Юкатана — уже задача не из легких. А уж убедить его взять с собой изнеженного омегу, даже под личиной беты? Чистое безумие. Но Феликс был отчаянно готов на безумие. Он уже представлял, как прихватит с собой настоящий компас из потайного ларца отца (мать, конечно, сведет его в могилу, если узнает), зальется блокаторами, чтобы скрыть сладковатый запах омеги, и сможет втереться в доверие к какому-нибудь искателю приключений. Оставалось лишь найти того самого безумца. И вот, в один из тех бесконечных дней, когда он, как прилипшая к книгам тень, копошился в пыльных архивах Королевского археологического общества, его взгляд упал на афишу: "Сокровища Майя: мифы и реальность" Выставка. Завтра. А внизу мелким шрифтом: "Впервые в Лондоне — легендарный Золотой Компас Храма Солнца!" Феликс фыркнул. Подделка. Потому что он точно знал, где настоящий. На следующий день он, с лицом примерного омеги, уговорил мать отпустить его в Общество — "ну просто посидеть в читальном зале, честное слово!" — и, как только его вечные тюремщики-охранники задремали в креслах у камина, дал деру. *** Выставка проходила в роскошном зале с колоннами, где под стеклянными витринами мерцали золотые артефакты, а на стенах висели карты с маршрутами испанских конкистадоров. Феликс, стараясь не выделяться среди нарядной публики, протиснулся к главному экспонату — тому самому "Золотому Компасу". Он был почти как настоящий. Почти. Но Феликс, месяцами изучавший отцовские записи, видел разницу. "Жалкая пародия", — подумал он с презрением. И тут же почувствовал горечь. Потому что вокруг витрины толпились десятки людей — богатые альфы в дорогих сюртуках, омеги с веерами, важные седые ученые — и никто не смотрел на компас. Никто. Они болтали о скачках, о последнем скандале в парламенте, о новых нарядах из Парижа — и ни единого взгляда, ни единого вопроса о настоящем сокровище, лежащем перед ними, пусть и поддельном. Феликс сжал кулаки. "Им всем плевать. Они даже не понимают..." И тогда он увидел его. Молодой альфа. Высокий, с волевой линией скул, вьющимися темными волосами и взглядом, который, казалось, прожигал стекло витрины. Он стоял вполоборота, но Феликс разглядел его профиль. На нем не было вычурного фрака, как у остальных гостей, а простой, но безупречно скроенный костюм-тройка. Элегантный. Идеальный. Сердце Феликса забилось чаще. "Вот он. Тот самый безумец." Альфа наклонился ближе к витрине, его пальцы слегка постукивали по карману, будто он что-то проверял. И вдруг — Блеск металла. Феликс замер. В руке альфы мелькнула отмычка. "Черт возьми..." Прекрасный незнакомец оказался вором. Что теперь? Кричать? Или... предложить помощь? Ведь если этот человек готов украсть поддельный компас прямо в день выставки среди шумной толпы — значит, он точно знает, для чего нужен настоящий. А это делало его идеальным попутчиком. Даже если он — преступник. *** План сработал. Кристофер Бан — так представился этот альфа с волевым подбородком и взглядом, полным холодного расчета. Позже Феликс вспомнил, что видел его имя в материнском каталоге женихов: «Богат. Перспективен. Но слишком самоуверен — возможно, сложный характер». Идеально. Безумец, готовый на авантюру, да еще и из списка леди Ли? Это было даже лучше, чем Феликс мог надеяться. Они договорились встретиться завтра без четверти полночь у особняка — в саду, за оранжереей, куда не доносился свет из окон. И снова удача была на стороне Феликса: мать как раз собиралась к леди Монтгомери — той самой, чей сын-омега уже третий сезон коротал в одиночестве, несмотря на все старания родительницы. «Бедняга, — вздыхала леди Ли, — но, слава Богу, мой Феликс хотя бы не так безнадежен». Ирония ситуации была восхитительной. А пока... Феликс брел по улицам, окутанным ночным туманом. Фонари мерцали сквозь пелену, как далекие звезды, а под ногами хлюпала сырая мостовая. Он кутался в пиджак, но холод пробирал до костей — или это была дрожь предвкушения? Он думал о том, как будет оправдываться перед матерью за сегодняшний побег. «Я познакомился с Кристофером Баном» — вот что он скажет. И это будет правдой. Ну, почти. Леди Ли, конечно, придет в восторг: богатый, знатный, из хорошей семьи. Она сразу же начнет строить планы: «О, мистер Бан! Да он идеальная партия!» А Феликс будет кивать, притворяясь смущенным, и не станет уточнять, что познакомились они во время несостоявшейся кражи. Единственная причина, по которой мать не запрет его в оранжерее на ближайшие годы, — это «перспективное знакомство». Нужно было лишь подыграть. Особняк встретил его темными окнами — только в спальне матери горел свет. Она, наверное, сходила с ума от того, что Феликс сбежал. Феликс пробрался через черный ход, скинул промокшие ботинки и замер у зеркала в прихожей. На него смотрел заговорщик. Бледное лицо, слишком большие глаза, губы, сжатые в тонкую полоску. «Ты действительно это сделаешь?» Он улыбнулся своему отражению. Да. Скоро он сбежит по-настоящему. А пока... Пора готовиться. План был прост: Украсть компас из тайника отца Подкупить садовника (старик Грэхем обожал виски — бутылка шотландского односолодового должна была помочь). Дождаться Кристофера и... Тут план становился немного туманным. Но Феликс был уверен: раз уж альфа готов воровать поддельный компас, то настоящий его точно заинтересует. А дальше... Дальше будет приключение. Или катастрофа. Но даже катастрофа звучала интереснее, чем еще один день в золотой клетке. *** Леди Ли встретила его в прихожей, застывшая, как мраморная статуя Медузы Горгоны. Ее пальцы сжимали веер так крепко, что костяные пластинки трещали под давлением. Взгляд — ледяной, острый, готовый пронзить насквозь. "Тебе крышка, сынок" — говорило ее лицо без единого слова. Феликс поднял руки в примирительном жесте, но не опустил глаз. Он знал, что сейчас — его единственный шанс. И потому зашел с козырей. — Я познакомился с наследником семьи Бан, — выпалил он, делая голос чуть более взволнованным, чем нужно. — И он предложил сбежать. Пауза. — Он такой... — Феликс закатил глаза к потолку, изображая томный восторг. — Такой шикарный альфа, я не мог отказаться. Эффект был мгновенным. Лицо леди Ли сначала вытянулось, будто она только что проглотила лимон. Потом — расплылось в хищной ухмылке, обнажая слишком белые, слишком острые зубы. Весь скандал, что копился в ней последние несколько часов, испарился в одно мгновение. Достаточно было одного слова. "Наследник". — Крошка моя... — ее голос стал сладким и тягучим, как патока, с легкой дрожью восторга. Она сделала шаг вперед, и тяжелый аромат духов — жасмин, амбра, что-то удушающе-дорогое — окутал Феликса. — Неужели? Тебя заинтересовал альфа настолько, что ты сбежал с ним? Она произнесла это так, будто речь шла не о дерзком побеге, а о пикнике на берегу Темзы. — Тот самый наследник семьи Бан? — продолжала она, уже почти мурлыча. — Сын торгового магната? Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок. "Она уже подсчитывает приданое", — мелькнуло у него в голове. — Да, — он выдавил из себя нелепую улыбку, которая, как он надеялся, выглядела влюбленной. Леди Ли вздохнула — томно, театрально, прижимая руку к груди. — О, мой мальчик... — она провела пальцами по его щеке, будто проверяя, не мираж ли он. — Ты даже не представляешь, как я счастлива! Феликс едва сдержал нервный смешок. "О да, представляю. Особенно если узнаешь, что он вор..." Но вслух он только пробормотал: — Мы... встретимся завтра. — Конечно, конечно! — леди Ли уже мысленно примеряла шляпку для помолвки. — Только, ради Бога, не убегай больше без предупреждения! Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась, и ее глаза сверкнули. — И, Феликс... — Да, мама? — Постарайся не разбить ему сердце. Дверь в гостиную закрылась. Феликс замер. Потом тихо рассмеялся. "О, мама... если бы ты знала..." Но это было неважно. Главное — победа. Теперь никто не помешает ему сбежать по-настоящему.