Сокровище

Марракеш, 1940.

Их дом стоял в старом квартале, за высоким глиняным забором, скрытый от любопытных глаз. Бежево-розовые стены, выгоревшие на солнце до теплого медового оттенка, были увиты бугенвиллией — ярко-фиолетовой, как закаты над Атласскими горами. Над дубовой дверью с глубокой резьбой в виде арабской вязи висели медные звезды, которые звенели на ветру, напоминая о далеких приключениях. Кристофер купил этот дом на деньги, которые получил после защиты диссертации. Его работа — «Сакральная ботаника древних цивилизаций: от орхидей Храма Звезд до садов Вавилона» — произвела фурор в академических кругах. Скептики называли его безумцем, романтиком, но даже они не могли отрицать: он нашел то, что искали столетиями. А Феликс... Феликс посадил сад. Хаотичный, буйный, живой. Как и он сам. Между пальмами и оливковыми деревьями росли орхидеи — те самые, что они привезли из экспедиций. Алые, как закат, белые, как лунный свет, и синие, как глубины морей. Виноградные лозы оплетали перголы, а в тени финиковых деревьев стоял старый медный стол — подарок одного берберского торговца, который до сих пор смеялся, вспоминая, как Феликс торговался с ним на ломаном арабском. Внутри дом пах сандалом, мятой и кофе. На полках стояли древние артефакты, книги с потрепанными корешками и фотографии — застывшие мгновения их странствий. А вечерами, когда солнце садилось за горизонт и воздух наполнялся ароматом жасмина, они сидели на террасе, пили сладкий чай с мятой и смеялись над старыми дневниками. — Ты до сих пор пишешь, что я невыносим, — ворчал Кристофер, перелистывая страницы. — Потому что это правда, — отвечал Феликс, закидывая ноги ему на колени. И где-то в глубине сада звенели медные звезды, будто напоминая: Теперь у них есть место, куда можно вернуться. А мир за стенами дома был все таким же огромным, полным тайн — и готовым к новым приключениям. *** Их тихое счастье в этом доме продлилось ровно до тех пор, пока в нем не появился Тео – маленький, кудрявый ураган с ямочками на щеках и пальцами, которые умудрялись хватать абсолютно все, что хоть как-то блестело, шуршало или просто выглядело подозрительно интересным. К двум годам этот человечек в полосатых носочках устроил в их некогда аккуратном марокканском убежище настоящий переворот, превратив его в странный гибрид археологического музея и детской площадки. Старинная амфора, которую Кристофер когда-то вывез из Греции под покровом ночи (и о чем Феликс предпочитал не вспоминать, потому что тот случай до сих пор вызывал у него нервный тик), теперь украшалась разноцветными каракулями. — Нарисованный дядя был очень грустный! – серьезно объяснил Тео, тыкая пальцем в изображение бога смерти Аида с нарисованной мелком улыбкой до ушей. — Это не дядя, – сквозь зубы процедил Феликс, сжимая в руках тряпку для пыли. – Это шестой век до нашей эры, Тео! — Ну теперь это веселый дядя из двадцатого века, – невозмутимо заметил Кристофер, подхватывая сына на руки и целуя его в макушку, отчего тот залился смехом. Феликс закатил глаза, но тут же выдохнул, когда Тео, вывернувшись из отцовских объятий, подбежал к нему и уткнулся носом в живот. — Па, не сердись! И все – сердиться было уже невозможно. Хотя, возможно, стоило. Потому что дальше – больше. Их коллекция древних свитков теперь представляла собой необычный симбиоз истории и детского творчества. Тео с упоением "дополнял" пергаменты своими рисунками - неуклюжими корабликами, забавными зверюшками и загадочными значками, которые, по его уверениям, были "очень важными древними письменами". —Смотри, папа, я написал, как настоящий египтянин! — радостно кричал он, демонстрируя Кристоферу свои каракули. Альфа с восхищением качал головой: — Потрясающе! Такой техникой владели только древние писцы Фив! Драгоценный фрагмент египетской мозаики, за который Феликс когда-то готов был отдать половину состояния, теперь украшали детские карандашные шедевры. —Это же очевидно! — хохотал Кристофер, разглядывая очередное "произведение искусства". — Этот красный кружок - несомненно, бог солнца Ра, а эти закорючки - явно священные иероглифы. Наш сын - гений архаичного искусства! Феликс только закатывал глаза, но тайком бережно хранил эти "шедевры" в отдельной папке. Но настоящий переполох случился, когда Феликс застал Тео за "оживлением" каменной богини. Малыш старательно раскрашивал статую акварельными красками, которые Кристофер привез ему из последней поездки. — Она же такая бледная! — оправдывался Тео, добавляя статуе румяные щёки. Кристофер, вместо того чтобы возмущаться, торжественно объявил: — Наконец-то восстановлен древний обряд оживления идолов! Уверен, теперь в нашем доме будет втрое больше счастья! — И, к ужасу Феликса, подал сыну ещё кисточку. Вечером, когда Тео наконец уснул (прижимая к груди "очень древний" черепок с нарисованной улыбающейся рожицей), Феликс ворчал: — Ты совсем его распустил. Кристофер только улыбался в ответ: — Зато теперь у нас есть единственная в мире коллекция артефактов, достоверно подтверждающая, что древние цивилизации обожали детские рисунки. И целовал ворчливого омегу в макушку, пока тот делал вид, что всё ещё сердится. Но несмотря на весь этот хаос – на разрисованные древности, на вечно потерянные где-то под диваном артефакты, на то, что их дом теперь больше напоминал поле битвы, чем жилище уважаемых исследователей, – они были счастливы. Потому что теперь, когда они возвращались из экспедиций, их ждал не только тихий сад и медные звезды над дверью. Их ждал маленький кудрявый ураган, который тут же бросался к ним с криком: — Папуля! Папа! Что привезли?! *** К трем годам он стал неуправляем. Кудрявый, веснушчатый, с огромными глазами, в которых постоянно мелькали авантюрные искорки, он носился по дому, как маленький вихрь, оставляя за собой след из перевернутых горшков, рассыпанных бус и разрисованных древностей. Феликс, который всегда старался поддерживать хотя бы видимость порядка, ходил за ним по пятам, ворча, как старая наседка: — Тео, немедленно положи этот артефакт на место! — Нет, не рисуй на папиных картах! — Клянусь всеми богами Египта, если ты еще раз залезешь на эту полку...! Но Тео только смеялся, ловко уворачиваясь от его рук, и мчался прямиком к Кристоферу, зная, что там — спасение. А Кристофер... Кристофер вечно умилялся. Он сидел в кресле с книгой (или делал вид, что читает), а на самом деле украдкой наблюдал, как Феликс, красный от возмущения, гоняется за их сыном по дому. И когда Тео, запыхавшийся, влетал к нему за спину, Кристофер только ухмылялся и говорил: — Ну что, Феликс, узнаёшь себя? — Что?! — Весь в тебя. Такой же шумный, неуправляемый и совершенно очаровательный. Феликс замирал на месте, открывал рот, чтобы возразить... но тут Тео выглядывал из-за отцовского плеча, строил свою знаменитую "рожицу побитого щенка" (которая, по его мнению, должна была смягчить любого), и Феликс бессильно опускал руки. — Вы оба невыносимы. Но в его голосе уже звучала улыбка. *** А потом наступал вечер. И тогда, при свете масляной лампы, они писали письмо. — "Дорогая бабушка", — диктовал Феликс, а Тео старательно выводил каракули на бумаге. — "Я сегодня нашел сокровище!" — продолжал Кристофер, и Тео, хихикая, рисовал что-то, отдалённо напоминающее кувшин. — "И не разбил ни одной вазы", — ворчал Феликс. — Он врёт, — шептал Тео Кристоферу на ухо, но так, чтобы Феликс обязательно услышал. Феликс закатывал глаза, но все равно целовал сына в макушку, прежде чем отправить письмо в Лондон. Вместе с засушенной орхидеей. Потому что даже самая строгая бабушка не устоит перед этим. И когда Тео, наконец вымотанный за день, засыпал, уютно устроившись между ними, зажав в кулачке какую-нибудь "очень важную находку" — камешек, монетку или кусочек разбитой вазы (которую он, конечно же, не разбивал, она "сама упала"), Феликс размышлял о своей теперешней жизни. Да, их дом теперь вечно перевернут с ног на голову. Да, ни одна древность не находится в безопасности. Да, он постоянно на взводе. Но это их дом. И этот маленький кудрявый ураган — самое драгоценное их сокровище. И он не променял бы его ни на что на свете.