mea maxima culpa

Путь ведёт к какому-то заброшенному метрополитену, на ветку, незнакомую Андрею. В глаза бьёт резкий, ядовитый красный неон от столба с эмблемой-эмкой. Наверное, если долго смотреть на такой, можно сойти с ума. Невольно вспоминаются строчки Лёхи Никонова. Рассудок особенно цепляется за «все единицы — ноль». Андрей всегда чувствовал себя единицей, крохой, но достаточно важной крохой, чтобы влиять. Сейчас вся эта важность растворяется, кажется чем-то глупым, наивным, и несуществующим. Ведь сейчас Андрей не выбирает, а покорно следует за чужим человеком. Красный сменяется на зелёный, окутывающий окружающее дымкой. В метро — ни души, только сквозняк беспрепятственно разгуливает зайцем. Выход на другую сторону перекрыт. Дмитрий наконец оборачивается и с усмешкой спрашивает: — Ты когда-нибудь умирал? Андрей отрицательно качает головой. Что такое смерть он представлял. У неё множество оттенков и множество развилок после. Но на своей коже никогда не ощущал. — Сегодня попробуешь. Забавный аттракцион. — с невыразимой беспечностью Дмитрий спрыгивает вниз, прямо на рельсы. Андрей колеблется и ступает вниз, за ним. — Зачем так? — Я же сказал, у меня есть план. — по лицу Нюберга скользит тень раздражения, но быстро сходит на нет. — Сейчас увидишь. Громогласным скрипучим голосом, нарочито дикторским, таким, будто человек не имеет никакого отношения к этой профессии, решил картинничать, по всей подземке разливается звук: — На посадку подаётся электропоезд. Подойдите к краю платформы. Крохотная разница, совсем крохотная. Но подумать об этом Андрей не успевает. Зелёная дымка сменяется слепящей белизной, округу заполняет свист, стук, и скрип, а сам Андрей ощущает, как на него надвигается тяжёлый и крупный силуэт. От особенно резкого звука Андрей падает на рельсы, прижимается к ним — неосознанно хочет остаться под поездом, чтобы тот просто промелькнул сверху. Надо умереть. Но совсем не хочется. Последнее, что ощущает Андрей до того, как слепящий белый заполняет его голову и внутри — как отчётливо колесо становится ему на грудь, и облегчённый выдох Дмитрия. Приходит в себя Андрей в каких-то тёмных руинах всё ещё под землёй. Колонны с искусными узорами так и норовят подсказать, что что-то здесь одолжили у Древней Греции, но островки мусора и сорняки всё-таки уводят от этих мыслей. — Что это было? — спрашивает Андрей и укоряет себя. Слишком много последнее время от него вопросов. Ощущает себя новичком, недоучкой, хотя за столько лет мог бы уже разобраться в азах. — Нас подвезли в качестве компенсации за моральную травму. Вообще можно было бы проехаться в вагоне и в сознании, но боюсь, тебе бы не понравились виды из окна. Спорить с Димой Андрей не намерен. Наблюдать за адом ему действительно не хочется. — Ага. И зачем мы здесь? Или ты искушением занимаешься? Дима хмыкает, смотрит на Андрея с лёгким наклоном. — Какое-то не особо привлекательное искушение. Только отбитый порадуется, если его пригласят погулять дорожками ада. Нет, у нас здесь другая миссия. Идите за мной, не оставайте. Андрей послушался и зашагал по витиеватой тропинке. Поразительным стал факт того, что в аду росли цветы. Небольшие, полевые, похожие на те безымянные растения в любой глухой деревеньке, нежные и светлые. Что-то в них было крайне трогательным. На мгновение Андрей отстал, засмотревшись на это чудо подземелья. Дмитрий недовольно обернулся, щурясь — несмотря на то, что под землёй яркий свет отсутствовал, Дмитрию, видимо, этого было мало. — Хватит эту дрянь разглядывать. Насажают же абсолютной безвкусицы по программе эллинизации. Никакого своего колорита. И как будто бы застыдившись этих слов, как будто бы поверив во свою вторичность и решив предпочесть жалкому влачению существования благородную смерть, цветы один за другим принялись вянуть и усыхать. — Зачем? Они же красивые были. — Совершенно не к месту. Здесь, дорогой мой, царство готики. Андрею ничего не оставалось, как вздохнуть и последовать за Дмитрием, продолжая разглядывать окружение. На деревянных кольцевидных конструкциях были расставлены свечи, кое-как освещающие путь. Андрей засмотрелся на одну из них. Внезапно они разом потухли, и всё окружила тёмная серость. Где-то раздался хрипловатый смех Димы. — Вот блять, а ещё Пирокинезисом назвался. Теперь придется идти наощупь. Крепкая жилистая рука из темноты ухватила Андрея за запястье и потащила следом. В Андрее в ту же минуту что-то взбунтовалось, догнав Диму на том уровне, чтобы видеть очертаниями размытое лицо в темноте, он вырвал руку. Дмитрия, кажется, это не смутило. Его глаза в темноте казались какими-то крайне расширенными, как будто впитывающими окружающее. В сочетании с переломанным носом крайне птичьи очертания выходили. Ну да, этот же чёрт себе как фамильяр совиных подобрал, думалось Андрею. Внезапно сквозь темноту можно было разглядеть что-то слегка светящееся. Андрей прищурился — ему виделся постамент с чашевидным углублением, по бортам расположились начертания рун. Почему-то до одури манит этот странный круг, испещренный витиеватыми символами, тянет несуразной, непонятной энергией, зовёт своим каменным гулом. Кажется, где-то в этом постаменте скрыто дерево — подходя ближе, у Андрея получается разглядеть на его боках грибы, похожие на родные, знакомые с детства, вешенки. Каким образом здесь могло оказаться дерево? Разве что, пожалуй, какой-то пень стал каркасом для этой вещицы. Заметив любопытство Андрея, к каменному сооружению неспешно подходит Дмитрий, двигаясь плавно, словно воздух подталкивает его в спину. Он здесь свой — об этом кричит всё. Впрочем, и он сам в том числе. — Я предполагаю, у тебя вопрос, что это за штуковина, правильно? — Всё так. Вообще я думал, что оно из пня. — неуверенно протягивает Андрей, постукивая кончиком пальца о какой-то наименее подозрительный побитый временем камешек. Дмитрий ухмыляется. Серые глаза слегка блекнут — он ещё сильнее сливается с этим местом. Мёртвое к мёртвому, живое к живому. — Ох, Андрюша. Наивное небесное дитя. — до неприятного слащаво протягивает он, растягивая своё удовольствие, слегка даже глумлясь — мол, знай, что неуч, и ничего ты с этим не поделаешь. — Известно ли тебе что-то о концепте древа жизни, либо же, говоря большей частью конкретно, древа мира? — Известно, конечно. Но это же далёкая от реальности концепция и ничего общего с правдой не имеет. — Андрей недоуменно пожимает плечами. Ведь действительно, и рождён был Адам из божественной воли, и рождена была Ева из ребра… Древо — это что-то из глубинного языческого мира, чужого, еретического. Хотя кто знает, можно ли действительно назвать еретическими обстоятельства, в которых они все сейчас существуют. Дмитрий смеётся, как-то гортанно, закидывая голову, закатывая глаза, да так сильно, что радужки этих самых глаз исчезают, опять морочат мыслью о мертвечине. После же направляет взгляд прямо на Андрея. — Хоро-о-ший ответ. — протягивает самодовольно. Андрей готов поклясться, будь сейчас у него в руках сигарета, Дмитрий бы выдохнул ему облако дыма прямо в лицо. — Но должен признать, с матчастью у тебя проблемы. Учи матчасть! — щёлкает Андрея по самому кончику носа и снова смеётся. И тут же, не дав Андрею и рта открыть, продолжает: — Да, верно мыслишь. Древо жизни действительно скорее принадлежит тем верованиям, в которых присутствовал пантеизм. Ты называешь их «языческими». А вот Люцифер считал не совсем так. Отрицая бога, превратившись в его антипода, владыке преисподней нужно было отринуть и все старые законы, в которых он вырос. Порою, кстати, даже доводя это до абсурда. И один из его поступков был сделан в пользу того, чтобы совершенно извратить понятие о вере у малых дьяволят. Этот алтарь был построен действительно поверх пня. Искорёженного, загнивающего, в каких-то кусках рассыпающегося в труху. Как антипод тому самому языческому древу жизни, здесь алтарь был построен на мёртвой древесине. Шутка в том, что дерева жизни никогда на самом деле на небесах и не существовало. — И для чего же нужен этот алтарь? Андрею кажется, что этим вопросом он сейчас обратил всё в гниль. Словно из-за угла на него должна выскочить стая разъярённых бродячих собак, и разодрать его в клочья. Должна разверзнуться земля. Должны наконец быть уплочены все до единого долги. — Чтобы здесь кто-то из нас наконец умер. — с донельзя будничной улыбкой отвечает Дмитрий. Растерянно тухнет собачий лай в голове Андрея, перестаёт звучать дрожь земли, исчезает ощущение обволакивающей слизи. Зато теперь его пронзает страх, страх, неизлечимый ни в одном живом существе — страх смерти. — Почему? Разве ты не обещал, что мы спасём хотя бы себя, если уж не весь мир? — Обещал… Ты что-то знаешь об обещаниях на самом деле, дорогой? У меня своя игра, игра пороков и страстей. И по твоей вере я буду ходить самыми грязными сапогами. Хоть тебя иногда и жаль. — Но ведь если не прекратить — погибнешь ты тоже! — А кто сказал, что я не собираюсь стереть смерть — смертью? Предпочтительно, кстати, твоей. Андрей, должно быть, побелел. Он слишком пышил жизнью для измождённой, израненной, изгаженной тьмой обстановки. Теперь он сам начинает мертветь и коченеть на глазах. Глаза распахиваются так, что, пожалуй, чтобы прикрыть их, малы будут пять копеек. — Расслабься. — говорит вдруг Дмитрий уже без смеха. — Какой же ваш народец до тошного мнительный. И слушай меня повнимательнее. — Сейчас не будет смерти? — еле слышным голосом, с совершенно деревянной дикцией, произносит Андрей. — Не будет, не дрейфь. Было бы глупо иначе так долго с тобой провозиться. У меня просто есть до одури надёжный план, которому, пожалуй, позавидовал бы в своей мудрёности любой уличный богослов времён мистического бароко. Для начала разъясню картину — алтарь этот для жертвоприношений. Он напитан кровью веков. Тысячами людей. И вот в чём штука, солнышко моё — эта махина имеет свойство один раз за ошеломительное количество лет поработать в сторону условного добра и восстановить баланс небесных сил. Правда, у этого есть одно условие. Наконец сумев расслабить застывшие губы, Андрей смотрит на алтарь задумчиво. Что может от жертвы требовать алтарь сверх самой жертвы? — И что так хочет получить этот твой алтарь? Какие ему нужны условия? — Это самое интересное. «Да возляжет на алтарь не человек, не эфир, не тьма. Не искушённый пороком, не вербованый светом. Любви не предававшийся, при том невинности избавленный. Смерти предаться должен без страха и без счастья. Известно всем об этом быть должно быть, и в тот же момент — никому». Так гласит древнее пророчество. Среди людей, как ты понимаешь, подходящего кандидата мне отыскать за долги годы не удалось. Так что придётся выкручиваться каким-то образом. Андрей, кажется, обезумел слегка от количества оксюморонов. Разве можно подобное действительно сотворить? За что такие мучения и издевательства? Эти древние пророки, они что, с ума сошли? Последнюю фразу он ненароком злобно выплёвывает вслух. Дмитрий впервые за сегодня не язвит, а спокойно кивает. — Возможно. Они точно были не в своём уме. Их ум был на тот момент поглощён, богом или дьяволом, всё одно не их. — Я не могу понять одного. За какие именно грехи бог ниспослал нам такие испытания? — тянет Андрей задумчиво, Дмитрия почти не слушая и перебивая. — Странный вопрос. За все. Люди грешны, пред собой, пред богом, пред богами, просто пост фактум одного из рождения. Должно быть, этот старикашка на небе уже и не осознаёт, каково это — грешить, и совершенно не думает, что у некоторых людей в жизни, которую он им дал, выбор может отсутствовать. Так что это не вина. Он просто так их стирает. Знаешь, когда не хочешь исправлять десяток мелких ошибок, перечёркиваешь всё. — Но разве бог не милосерден? Разве это не он действительно дал нам выбор изначально? Мы все должны быть ему признательны. Просто не все выбирают с самого начала. Некоторые — иногда перестают. Но это же не умаляет их людское. Бог лучше знает, что нужно этому обществу! — И именно из-за того, что Бог лучше знает, ты сейчас потащился в ад с отвратительным тебе человеком? Андрюш, выбор сделан. А за слова отвечать надо. — хмыкает Дмитрий. Андрей замолкает, пытаясь сказанное ему осознать. Ведь всё-таки прав Дмитрий, как бы сейчас не хотелось вскрикнуть, поспорить, отринуть это неверие из своего сердца. Всё равно, даже если это действительно просто уничтожение, чтобы не изнывать от маленьких решений — просто надо так. Надо. Андрей привык многое себе так объяснять.