Моя великая вина (русреал АУ!)

Вмёрзли в лёд по шею, и лица их обращены к низу.

      В храме было холодно.       Это была не лёгкая осенняя прохлада, а могильный, пробирающийся под рясу и царапающий кожу холод, от которого некогда тёплое дыхание превращалось в белёсый пар, а немеющие пальцы становилось тяжело сжимать в кулак. Он не приходил с улицы, а стоял здесь всегда, впаянный в камень старой церкви, что вбирала в свои стены тепло живого, не оставляя ничего, кроме ледяной пустоты. Даже от пола хотелось поднять ноги.       В воздухе чувствовался растворённый запах плесени. Вечной подругой холода была сырость, стекающая вниз по стенам и забирающаяся в каждую трещину старинных фресок, чтобы ни один кусочек иконостаса не остался без её объятий. Много лет назад она разъела некогда аккуратную искусную деревянную резьбу, превратив в тёмную и липкую труху. Через высокие и узкие окна пробивался свет утренних фонарей, но иссечённое временем мутное стекло превращало огоньки в расплывчатые астигматичные пятна. Невозможно было понять, взглянув в окно, есть ли снаружи этой замкнутой скорлупы мир.       На длинных цепях низко висели лампады, и их огонь колебался, то вспыхивая, то снова угасая. Со стороны казалось, что дрожат они совсем не от сквозняка, а от чего-то невидимого, но столь близкого.       Для Воскресенья эта тревожная обстановка была до жути привычной. Он стоял у аналоя, перелистывая пожелтевшие, ветхие страницы требника. Его переплёт слегка трескался, а бумага, несмотря на то, что в церкви стояла вечная сырость, шуршала сухо и ломко, словно ломались чьи-то старые кости. Буквы кое-где стерлись - тому виной частое, даже чрезмерное использование - и текст потерял чёткость. Воскресенье знал их наизусть. Разбуди его среди ночи, и он с удивительной быстротой вспомнит всё, вплоть до знаков препинания. Зачем парень продолжал перечитывать знакомые предложения, да так, чтобы не упустить ни единой строчки, знал только Он. Хотя Воскресенью столь унылый ритуал приносил только успокоение, ведь всё было в порядке.       От книжных страниц пахло ладаном и тонким, сладковатым, едва уловимым ароматом чего-то. Наверное, кто-то много лет назад пролил на страницы благовония, и теперь их дух навсегда въелся между изгибов просроченных строчек.       Бледные пальцы худой руки медленно пробежались по тексту, но буквы расплывались перед глазами. Голова гудела от яростно пульсирующих висков. Утро принесло Воскресенью муть, а сейчас тошнота поднялась ещё выше и сдавливала горло. Вязкая слабость пронизывала и без того хрупкое тело священника: обволакивала плечи, связывала по рукам и ногам, лишая последних уверенной твердости. Честно говоря, он так и не успел привыкнуть к ладану, что заставлял его сесть, закрыть глаза, не думать. Думать было нужно.       Воскресенье поднял взгляд.       Прямо перед мутными желтыми глазами висела большая, тёмная икона Спасителя. Свет лампад никогда не мог осветить именно эту икону полностью, и потому лик утонул в полумраке. Когда-то давно Христовы глаза были яркими, светлыми, полными сострадания - прямо как у Воскресенья. Теперь же копоть сделала их чёрными и пустыми. Чем дольше приходилось смотреть в эти бусинки, тем больше казалось, что Он не смотрит на тебя, не замечает. Или - что ещё хуже - видит, но отворачивается.       Снаружи просыпался шум огромного города, похожего на лабиринт, и стремительно сжимался вокруг церкви в небольшое пространство, в котором время останавливалось и никуда не нужно было бежать. Где-то далеко выла сирена, но вскоре смолкла и растворилась. Мир жил своей жизнью: грязные от дождя улицы, по сто раз наклеенные друг на друга афиши на столбах, тоскливый свет уличных фонарей и люди, торопливо пересекающие дворы. Они вываливались из подъездов многоэтажек, спеша на работу или учёбу, растворялись в закрывающих двери автобусах или корпусах зданий. Их лица не выражали ничего — ни боли, ни радости, ни даже тоски. Вопреки Божьей воле, никому не было дела друг до друга. Каждый сам по себе, каждый брёл цикличными дорогами, изо дня в день делая одно и то же.       Наверное, в глазах Творца мы те ещё эгоисты.       Тонкий, почти осторожный скрип нарушил статичный момент, воцарившийся вокруг Воскресенья, и дверь медленно отворилась. Он не планировал личных встреч настолько рано. Не ждал, поэтому не сразу повернулся. Священник стоял неподвижно несколько секунд с зависшей над книгой рукой, чувствуя, как холодный воздух из проёма толчком ударил в спину. Он поднял голову и посмотрел через правое плечо.       Порог пересекла молодая девушка. Она выглядела так, будто принесла с собой кусочек иного мира – не этого глухого, пахнущего воском и сыростью, застывшего в веках храма, а другого, тёплого, полного воздуха и движения. Вырванная из далёкого мира, сейчас она стояла чересчур живая и лёгкая, нелепая для обстановки. Длинное, летящее пальто цвета утреннего неба легко бы слетело с её плеч, сделай только малейшее движение, и тонкая его ткань мягко обрисовывала фигуру, словно это был весенний ветер. Под пальто угадывалось воздушное платье, сотканное из чего-то едва ощутимого, похожего на облачную дымку. На голове у неё был повязан платок с едва заметным шёлковым блеском, как утренний иней на траве. Завязан он был, как полагается в церкви, но небрежно. Казалось, девушка давно отвыкла от ненужной вещи или попросту не умела завязывать её как следует. Из-под платка выбивались несколько прядей волос, и они были... голубыми. Светло-голубыми, но совсем не небесными, а скорее блёклыми и похожими на подёрнутый туманом лёд зимней реки. Цвет был мягкий, некричащий и неуместный, как и вся девушка в этих стенах, среди тусклого золота и темени древесины.       Воскресенье смотрел, не веря.       — Зарянка… — голос сорвался, став шёпотом.       Она тоже не двигалась.       Только глаза – большие, зелёные, с отблеском свечей в глубине зрачков – смотрели прямо на него. Воскресенье помнил эти глаза другими: искрящимися и полными какой-то детской восторженности, а теперь в них была усталость, вдавленная в самую глубину, как отпечаток того, что нельзя стереть.       — Привет, — тихо сказала она. Голос низкий, чуть хриплый, как у тех, кто долго пел или долго молчал. А может, как у певицы, которая долго не пела. Перед ним была его сестра, что когда-то стояла здесь же, в этом храме, под сводами, пропитанными священными запахами, и пела. Голос её звенел, поднимался вверх, и там сливался с тихими изображениями ангелов на старых потолках. Брат знал, что её всегда тянуло к свету, и в какой-то момент этого света ей стало мало.       «Я устала так жить.»       Она уехала.       А теперь вернулась.       — Ты… — парень прокашлялся, в горле внезапно пересохло, — ты как?       Зарянка чуть склонила голову. Её губы тронула едва заметная улыбка – почти безжизненная, как наброшенная на лицо ткань савана.       — Жива, — сказала она.       И вдруг, так же неожиданно, как прошла внутрь небольшой комнаты, спросила:       — Можно войти?       Странный вопрос. Как он мог ей отказать?       Воскресенье почувствовал, как что-то липкое противно оторвалось от сердца в груди.       — Конечно, — выдохнул он.       Дверь за её спиной захлопнулась медленно, с долгим, протяжным умирающем стоном. Лампады качнулись, сдвинув тени, но никто из них этого не заметил. В этой застывшей тишине теперь было двое, чьё внимание было насильно пришито друг к другу. Тишина между ними растянулась паутиной в углу старого, заброшенного дома — тонкая, липкая, почти невесомая, которую не хочется нарушать, чтобы не ощутить кожей противные, тянущиеся, невидимые в темноте нити. Никто из двух родственников не хотел первым обронить слова, которые оттолкнуться от каменных стен и упадут, разбившись, на пол. Но что значат слова в мире, где люди, искалеченные ими, прыгают с крыш? И если бы асфальт умел говорить, он бы точно поделился тем, что выкрикивают люди перед смертью, и о слезах, впитавшихся в тротуар. Жаль, что холодный бетон не способен к речи. Да только человек, вздумавший перечить Богу, научил говорить мёртвый камень - он создал искусство скульптуры, наделив мрамор чувством. И Зарянка стояла у порога, словно вытесанная из этого мрамора. Ни единого движения, и дыхание её казалось замершим, едва заметным. Её волосы, когда-то такие же, как у брата — золотистые, солнечные, сейчас отливали холодной синевой.       Воскресенье смотрел на неё. Пристально. Изучающе. Холодно. Он искал в ней прежнюю Зарянку. Ту, что пела в церковном хоре — голосом чистым и звонким, дрожащим звуком колокольчика. Ту, что носила белый сарафан по праздникам и смеялась в солнечных коридорах их дома, легкомысленно крутясь на месте, пока мамино ожерелье рассыпало вокруг себя свет горстью золотых монет.       Ту, которая когда-то казалась ему святой.       Но теперь перед ним стояла другая девушка. Незнакомая и чужеземная. Глаза, всё такие же светлые, но уже глубокие и умные, смотрели прямо на него без былой робости и без смущения, и в их глубине не было ни вины, ни раскаяния. Лишь странное, непонятное спокойствие. Словно два года назад она переступила не только порог дома, но и порог осознания того, что Воскресенью никогда не было дано, и теперь ничего не боится.       Два года.       Два года, как она уехала.       Два года, как он остался один.       Два года без писем, без звонков.       И теперь она вернулась как ни в чём не бывало.       — Ты одна? — наконец спросил Воскресенье, голосом хриплым, как старая церковная дверь, которая слишком долго стояла без движения и теперь отзывается на каждое прикосновение надрывным скрежетом.       Зарянка незаметно приподняла бровь. В этом движении было что-то ленивое, нарочито небрежное. Она слышала этот вопрос уже сотню раз, и он успел её утомить.       — А ты ждёшь, что за мной войдёт толпа поклонников?       Её голос прозвучал мягко, но от этой мягкости сквозил холод едва уловимой, но острой как кончик иглы усмешки, тронувшей её губы.       Священник не повёлся. Не моргнул.       — Я жду ответа.       Она смотрела на него какое-то мгновение, чтобы ответить коротко, едва заметно поджав губы:       — Одна. Пока что.       Пока что.       Как будто в этих двух словах скрывался размытый, тревожный только для Воскресенья намёк. Парень чуть прищурился, впиваясь в её лицо взглядом.       Он искал. Искал следы той жизни, которую она выбрала. Следы чужих рук, чужих взглядов и слов.       Зарянка не выглядела сломанной, испуганной или подавленной. В её позе не было ни смирения, ни раскаяния — только странное, до ужаса неприличное и несвойственное сестре спокойствие, напряжённое, как натянутая струна. Она изменилась.       Брат вдохнул медленно, почти неслышно.       — Ты хоть понимаешь, — произнёс он, медля со словами, как если бы проверял их вес перед тем, как бросить в неё, — что так не делается?       Зарянка слегка наклонила голову вбок, разглядывая его с невинным любопытством, каким смотрят на смешного зверя за решёткой в зоопарке.       — Что именно?       — Ты исчезла на два года. Не писала, не звонила. Просто взяла и…       — И стала жить своей жизнью?       В её голосе не было злости или оправданий, а слышалась лишь тихая уверенность, но напрягала она ничуть не хуже, чем накал воздуха перед грозой.       — Разве эта жизнь является твоей? – В голосе Воскресенье мелькнуло слабое осуждение.       — А эта — твоя?       Зарянка бросила ему этот вопрос как тяжелый камень в воду, нарушив тихую душевную гавань.       Он не ответил, а она и не настаивала.       — Ты мог бы обрадоваться, — едва ли обиженно сказала она.       — Обрадоваться?       — Да. Не каждый день возвращается блудная сестра. Разве не так, отец Воскресенье?       Она нарочно произнесла это «отец» с лёгким нажимом, смакуя, как нечто чуждое ей, словно пробовала на вкус.       Молодой человек понял, что она хочет его задеть, и решил пресечь её внезапную дерзость на корню.       — Ты не блудная, — его голос был холоден. — Ты просто глупая.       И вновь незаметная улыбка заиграла на губах девушки, но это была улыбка человека, уже услышавшего в жизни слишком многое. Оставалось только покачать головой.       — Точно как он, — вдруг сказала она.       Воскресенье напрягся от подступающей глухой боли в висках. Никто, кроме неё, не заметил бы, как пальцы его едва заметно сжались в рукавах рясы, а дыхание стало глубже от попытки удержать неприятные предложения внутри.       — Кто?       Губы Зарянки не шевелились от застывшей улыбки, но не насмешливой. Это была улыбка человека, который сказал правду и ждёт, пока её признают.       — Ты знаешь кто.       Он знал. И она знала, что он понял, но всё равно сказала.       Тени на стенах дрогнули, будто тень третьего человека шевельнулась в глубине храма. Лампады качнулись от сквозняка, и лёгкое пламя свечей колыхнулось, вырываясь из восковых тел.       Зарянка отвела взгляд, медленно оглядывая храм.       — Ты даже смотришь, как он, — произнесла она тихо, как бы про себя. — Всё так же — с этой… настороженной правильностью. Словно внутри у тебя уже есть готовый ответ на любой вопрос. Всё в этом мире должно стоять, как тебе нужно, не так ли, Воскресенье? Люди должны оставаться неизменными и быть там, где ты хочешь. Жить по твоим запретам и правилам.       Брат не двигался.       — Перестань.       Простое слово, сказанное без ярости, но с оттенком предупреждения.       Зарянка пристально всматривалась в его лицо.       — Почему?       Она шагнула ближе. Совсем неслышно, но в тишине, которая разлилась по храму, слышно было сухое шуршание её платья и стук каблучков на маленькой ножке.       — Потому что тебе неприятно?       Где-то на улице хлопнула калитка. Ржавый звук отлично вписался в разрушение ткани пространства. Воскресенье был единственным, кто молчал. Его жёлтые глаза скользили по лицу сестры, будто стремясь разобрать на части, найти изъян, уличить во лжи. В этом взгляде не было ни радости, ни удивления, ни даже гнева, который мог бы оправдать его молчание; только придирчивая и беспощадная оценка стоявшей перед ним не сестры, а предмета, который следовало бы взвесить, измерить и определить, годится ли он для использования. А ещё разочарование от человека, который теперь стал не частью своей семьи, а чем-то испорченным, сбившемся с пути и требующим исправления.       Зарянка на удивление выдержала его взгляд и не попыталась спрятаться, как, вероятно, он ожидал. Она была непоколебима, как луч света, пробившийся сквозь плотный сумрак, не ослепляющий, но и не поддающийся этой тьме.       — Ты не рад меня видеть, — сказала она наконец. Не вопрос, не обвинение, просто факт.       Воскресенье молчал.       Её губы чуть дрогнули в почти невидимой усмешке, но она тут же погасла.       — Значит, я права? – спросила девушка уж совсем небрежно.       Парень вдохнул, но глубже, чем нужно, собираясь с силами, чтобы сказать то, что следует.       — Я не ожидал, что ты вернёшься.       — Но ты ведь знал, что рано или поздно я приеду.       — Я не знал. – И пусть его голос был спокойным, за ним таилось искреннее раздражение, похожее на сталь под бархатной тканью.       Зарянка приподняла бровь, едва заметно.       — Правда? — В её голосе проскользнуло лёгкое сомнение, едва уловимый оттенок насмешки. — Ты и не ждал?       — Я не жду тех, кто уходит.       Певица кивнула, будто услышав что-то ожидаемое.       — Удобная позиция, — заметила она. — Проще не ждать, чем допускать мысль, что человеку позволено жить своей жизнью.       Он не ответил сразу. Его глаза снова медленно пробежались по её лицу, по платку, по светло-голубым прядям, выглядывающим из-под ткани, по тонким пальцам, чуть согнутым, будто она сдерживала что-то внутри себя.       — Ты не такая, — наконец произнёс он.       — Конечно, не такая, — согласилась она легко. — А ты ожидал, что я замру где-то в прошлом и буду ждать, пока ты меня позовёшь?       — Я ожидал, что ты сделаешь правильный выбор.       Она усмехнулась — тихо, коротко, без настоящей весёлости.       — И всё же я здесь. Значит, что-то да сделала правильно? — Зарянка произнесла эти слова с лёгким, почти неуловимым оттенком вызова, который висел в воздухе. Она не шевелилась, не смущалась, как если бы этот вопрос был частью её естественного состояния — без зазоров, без сомнений.       Воскресенье лишь медленно покачал головой, будто слова её не вполне соответствовали тому, как он видел мир, и даже её присутствие здесь казалось ему нарушением некой невидимой гармонии.       — Ты вернулась. Но ты не там, где должна быть, — его голос был тихим, но в нём не было эмоций. Был вывод, который он сам для себя обозначил, и который, казалось, был непередаваемо важен.       Глаза Зарянки остро скользнули по чертам лица брата, впитывая любое движение.       — Ты всё тот же, — сказала девушка, но её слова были не обвинением, а как бы констатацией. В её голосе не было ни осуждения, ни насмешки, только какая-то невидимая тяжесть, словно она не могла поверить в то, что говорит. — Ты хочешь, чтобы всё оставалось как прежде, чтобы я была той, кто тебе удобен, тем, что ты представляешь. Чтобы мир был таким, каким ты его видишь — чёрно-белым, с чёткими границами между правильным и неправильным.       Она сделала шаг вперёд, и её волосы, светло-голубые, как свежий лёд, выскользнули из-под платка, который упал на плечи, и теперь играли с тёплым светом лампад.       — Ты не изменился, Воскресенье, — добавила она. — Ты всё так же держишься за свои убеждения, пытаешься вернуть мир в тот момент, чтобы ты был уверен, что всё можно контролировать.       Её слова звучали тихо, но в них была такая сила, что они, казалось, давили на него, заставляя почувствовать её точность. Брат мог бы возразить, но её взгляд был настолько твёрдым, что каждое слово, что могло бы быть сказано в ответ, умирало на губах, не оставляя места для обсуждения.       — Ты стоишь здесь, как всегда, с этой неизменной уверенностью, что всё должно быть так, как ты хочешь. Но мир давно изменился. Я изменилась. Изменилось всё, кроме тебя.       Воскресенье смотрел на неё так, будто сестра говорила, что солнце заходит на востоке.       — Ты хотел бы всё вернуть назад, да? Чтобы я была той самой девочкой, что пела в церковном хоре, что не осмеливалась бы шевельнуться, не оглядываясь на твои ожидания? Чтобы я пошла по пути, который ты считал правильным?       Её глаза загорелись в тусклом свете, и она посмотрела на него свысока, не боясь его реакции. Она до сих пор была частью этого места вместе с его холодом, сыростью и вечностью.       — Это был не просто правильный путь. Это был путь, который вёл к свету, — его голос был спокойным, но в нём звучала старомодная убеждённость, которую он не мог и не хотел отринуть.       Зарянка стояла, сжимая руками плечи на своём платье. Она с трудом сдерживала ярость, которая теперь бурлила в ней, рвущаяся наружу.       — Тебе кажется, что ты можешь всё объяснить, что всё, что ты говоришь — правильно. — Её голос стал почти шипящим, полным отчаяния и гнева. — Но не замечаешь, как ты всё больше похож на того, от кого пытался убежать.       — Ты не знаешь, что было со мной эти два года, — сказал он,пытаясь оборвать припасённое так некстати сравнение.       — А ты не можешь понять, что меняло меня, — её голос стал низким, почти тихим. — Ты хочешь, чтобы я снова стала тем, кем ты меня помнишь, но я не вернусь на тот путь, который ты выбрал для меня.       — Я не могу поверить, что это верный путь для тебя.       Воскресенье хотел продолжить, оправдаться, но она не дала ему времени. Зарянка повысила голос, её слова становились всё более резкими и обострёнными.       — Ты пытаешься быть другим, ты пытаешься казаться лучше, но ты такой же, как он. Ты хочешь управлять всем, всеми, и особенно мной. Ты хочешь контролировать мою жизнь, как он контролировал нас. Ты не видишь, как ты превращаешься в его тень. Он хотел сказать что-то в ответ, но её слова как будто вонзились в его мозг, заставляя его чувствовать, как тот, кого он всегда пытался превзойти, всё ближе и ближе.       Зарянка сделала шаг назад, не отрывая взгляда от него.       — Ты так и не понял, не правда ли? Ты не можешь отпустить. Ты не можешь принять, что я не вернусь в ту клетку, которую ты для меня выстроил.       Девушка развернулась и направилась к двери, её шаги звучали глухо и решительно. В момент, когда она уже собиралась выйти, она остановилась, оглянувшись на него с таким выражением лица, что священник почувствовал, как его внутренний мир рушится.       — Ты так и останешься один, — произнесла она, и её слова словно холодный ветер пронзили его душу. — Оставайся в своём сокровенном мире, если он тебе так дорог.       И с этими словами она ушла, хлопнув дверью и оставив его стоять в тишине, в яме, которую сам себе вырыл.