Моя великая вина (русреал АУ!)

      В Авантюрине всегда присутствовала ярко выраженная животная сущность, столь сильная, что порой в своих отношениях блондину было сложно не поддаться примитивным инстинктам, рождавшимся из глубины его существа. В такие моменты было бы естественно следовать этим первобытным порывам, отдаться им, не задумываясь о последствиях, но сейчас всё было иначе. Авантюрин отчаянно сдерживался, мысленно стоя у края пропасти как самоубийца, пытаясь не дать этим желаниям вырваться наружу. С каждым днём его любовь к Сандею становилась всё глубже и болезненней, но вместе с ней росло и чувство вины за то, что Авантюрин некогда сделал с бывшим священником в прошлом. И это терзало его, не давая покоя. Тревога сковывала его день за днем, вонзаясь в душу и связывала по рукам и ногам. Нежнейшие чувства и вина переплетались в невообразимую, неразрывную связку. Внутренний зверь, столь сильно требовавший внимания, теперь был заточён железным кольцом этого конфликта, и Авантюрин не мог и не решался переступить ту тонкую грань, где терялась мораль и начиналась бездушная страсть. Не после того, что он делает. Всё, что он на данный момент мог — это терпеть, бороться с собой, изо всех сил удерживая под контролем свои самые тёмные порывы.       Авантюрин почувствовал, как тело Сандея сдалось, не сопротивляясь, но это было больше, чем просто капитуляция — это было признание. Признание, которое Воскресенье точно не хотел бы произнести вслух, но которое уже звучало в тишине их дыхания, в каждом движении, в каждом мимолётном, почти нечаянном прикосновении. Блондин видел в глазах возлюбленного ту короткую, состоящую из двух слов, фразу. И пока он не знал, что делать с этим признанием в момент, когда его руки охватывали Сандея, как этот человек дрожит и как его сердце бьётся в унисон с собственным.       Ах, как Сандей поддавался! Оставалось только гадать, какие мысли роились в его голове. Был ли страх? А стыд, который он постоянно обвязывал вокруг сердца, как отчаянный вешает себе на шею веревку, привязанную к камню? Вряд ли. Давно ли это произошло? Давно ли его руки стали тянуться ко мне, а губы стали ядовито искать поцелуи? Что же. Все есть яд и все есть лекарство. Только доза делает лекарство ядом, а яд – лекарством. А он берет уже вторую.       Опухшие от поцелуев губы Авантюрина на мгновение замерли, словно прочитав всё, что скрывалось в немых жестах. Он отстранился, едва ли на сантиметр, но его руки продолжали держать Сандея, чей взгляд был таким острым, что мог бы порезать воздух. Сандей пытался сказать что-то, но слова застряли в горле, смешавшись с этим новым, мучительным, невыносимым ощущением, которое поглотило его целиком. Всё внутри него было расшатанным, распадающимся, и не было больше ни правды, ни лжи, ни пути назад. Только он и этот человек, их тела, их дыхания, их безумие. И когда Авантюрин снова приблизился, когда его губы вновь нашли его шею, когда его дыхание стало жарким и почти нечеловеческим, Сандей понял, что больше не может, и тонкий звук вырвался из его рта.       Не проронив ни слова, Авантюрин уставился на Сандея. Взгляд блондина потемнел, будто налился смолой, в глубине глаз тлел тревожный, хищный огонь. В следующее мгновение он сделал нечто, граничащее с безумием, то, что ещё минуту назад он сдерживал.       Он опустился ниже, медленно, с той ленивой грацией, проводя горячими руками по чужому телу и спускаясь к длинным, стройным и крепким ногам Сандея. Он спускался, как будто преклонялся, но не перед телом, а перед чем-то более сокровенным. Его ладони прошлись по животу, по бокам, по бедрам до тех самых ног, длинных, сильных, пронзительно красивых в своей мужской четкости. Блондин ясно ощутил легкую дрожь Воскресенья и напряжение его взбудораженного тела.       В какой-то миг он почувствовал, как пять пальцев судорожно вцепились в его плечо, как будто Воскресенье пытался оттолкнуть его прочь.       Жалкая, почти детская попытка — вялое сопротивление, за которым не стоит воли. Это было всё, на что он сейчас способен?       Но именно это слабое, обречённое на провал «нет», подлило масла в огонь. У Авантюрина перехватило дыхание от хлынувшего желания. Он хотел разорвать Сандея, взять его, подчинив без остатка, утонуть в страсти так, как когда-то Сандей тонул в молитвах. Он знал, чего хочет. Знал, что Сандей дрожит от напряжения. Дыхание Авантюрина уже коснулось внутренней части бедер и твердого под тканью бугорка парня, но даже зная, насколько сильно сейчас его желание, блондин не спешил давать волю рукам. Склонив голову набок, Авантюрин коснулся подбородком самой чувствительной части тела Сандея, едва прислонившись щекой к его ноге, а затем начал неспешно целовать сквозь ткань внутреннюю часть бедер.       Сандей весь напрягся, сглотнув так резко, что кадык дернулся, будто натянутая струна. Пальцы его впились в плечо блондина до боли, но тот даже не дрогнул. Реакция Воскресенья лишь разожгла пламя, и теперь Авантюрин с наслаждением раздувал этот внезапный огонь вожделения, вспыхнувший между ними в свете дня.       Он знал: Сандей — человек выдержки. Если сорвать с него остатки одежды и взять грубо, тот лишь стиснет зубы, не дав и капли удовольствия. Нет, игра требовала тонкости.       И всё же… Как бы Сандей ни сопротивлялся, его тело уже предавало его. Холодок ниже пояса, предательская дрожь внутри… он почувствовал это, бросив взгляд вниз. И тогда сорвалось, дико и нелепо:       — Ты что, блять, делаешь?!       Разве не очевидно? Авантюрин от услышанного испытал небывалое воодушевление и возбуждение.       Что за дурацкий вопрос! Хочу тебя, конечно же!       Освобождая тело Сандея от пут ткани, Авантюрин медленно расстегнул пряжку, позволив одежде сползти вниз, словно ненужной шелухе. Кожа священника, бледная и гладкая, мерцала в солнечном свету, будто мраморная статуя. Нижняя часть его тела, зажатая в тиски незримого напряжения, дрогнула при первом прикосновении. Но бежать было некуда: блондин уже ощущал дыхание Сандея, горячее и прерывистое, но не видел его лица. Только тень сопротивления в каждом мускуле.       Ладонь. Жесткая, словно высеченная из камня. Скользнула по волосам, впилась в затылок, затянулась узлом в блондинистых прядях. Воскресенье держал его за волосы, как держат жертву на заклании.       – Хочешь же…       Слова растворились в тишине, но ответом стал жар, пульсирующий между ними. Головка члена, налитая кровью и будто обжигающая, уперлась в горло блондина. Ощущение было не слишком приятным, но Авантюрин и не думал отступать, принимая этот дискомфорт как должное и упрямо засасывая член Сандея еще глубже, чтобы принять его в себя до самого конца.       Даже теперь, когда губы Авантюрина сомкнулись вокруг него, Сандей не издал ни звука. Лишь легкая дрожь в кончиках пальцев да влажный блеск в глазах выдавали его. Самообладание, отточенное годами, все еще крепко держало его в цепях, но цепи эти звенели, и это было потрясающе.– Тебе не нужно… — голос сорвался, смешав протест с стоном.       В тот миг, когда его член погрузился в глотку Авантюрина до самого предела, Сандей прикусил губу, сжимая зубы так, что челюсть свело судорогой. Брови сомкнулись в мучительной складке, ресницы вздрогнули, а по щекам разлился предательский румянец.       Авантюрин не давал ему передышки, горячий рот сжимался в ритме, имитирующем соитие, и каждое движение заставляло Сандея глубже впиваться пальцами в его волосы. Удовольствие, острое и запретное, накрыло волной, но следом хлынул стыд густой и удушающий, как дым от костра. Он сжался внутри, подавляя каждый стон, каждое предательское движение тела, которое так жаждало отдаться.       — Ты же знаешь, что я не могу, — Сандей хрипло рассмеялся, но смех вышел сдавленным, почти надтреснутым.       Авантюрин отстранился с мокрым звенящим звуком, губы блестели.       — Попробуй не думать. Покажи, что хочешь. Не этого… а меня.       И вдруг всё перевернулось.       Лёд в глазах Воскресенья. Холод. Разрыв.       — Говори, — выдохнул он, и голос звучал как лезвие меча, рассекающего воздух. — Исповедуйся. Прямо сейчас. Ты же тогда хотел.       — В чём? — Авантюрин оскалился, но дрожь в пальцах выдавала его. — В том, что я жажду тебя? В том, что ты в этой чёртовой вере, а я готов сжечь весь мир, лишь бы…?       — В том, — Сандей перебил резко, — что ты знаешь. Что я не должен был. Что это грех. Что ты наслаждаешься тем, как я ломаюсь ради тебя.       Он рванул Авантюрина за волосы, впился в его губы поцелуем жёстким, неровным, почти злым. Дрожал. Цеплялся. Всё его тело кричало: "Я не должен. Я не умею. Но я не могу остановиться".       И Авантюрин чувствовал, как тает.       Ответом стало лишь прерывистое дыхание и мутный от вожделения взгляд. Природа мужчин жестока в своей простоте - достаточно искры прикосновения, чтобы животный инстинкт превратил разумное существо в дрожащее от похоти создание. Авантюрин, резко откинутый назад, даже не почувствовал боли от захвата волос - его сознание уже плыло в омуте желания.       Пальцы впились в запястье Сандея, пригвоздив его к креслу, рядом с которым бесформенной змеиной кожей лежал ремень. Когда их тела пригвоздились друг к другу, оба не смогли сдержать сдавленный стон - звук, в котором смешались и мука, и блаженство.       Молчание Авантюрина было красноречивее любых слов. Его глаза горели безумным огнем, а напряженное тело будто высекли из мрамора - твердое, неумолимое. Чудовищных размеров возбуждение пульсировало между ними, оставляя влажные следы на бледной коже. Потеряв последние остатки рассудка, он прижался к Сандею, размазывая прозрачные капли по той самой розовой складке, что так невыносимо манила его.       Ирония ситуации была горькой: совсем недавно Сандей стискивал зубы, подавляя стоны, а теперь Авантюрин из последних сил сдерживал безумное желание вонзиться в него, разорвать эту тонкую грань между болью и наслаждением. Каждая мышца его тела окаменела от напряжения, кровь гудела в висках, а в голове звучал лишь один примитивный приказ: взять, покорить, сделать своим.       – Приподнимись... - его голос звучал хрипло, словно пересохший от жажды, - и сожми меня... сильнее…       Последний проблеск разума угас. Грубо развернув Сандея, Авантюрин втиснул свой пылающий член между чужих бедер, начав яростные, почти звериные толчки. Перед глазами поплыли кровавые пятна, но он лишь сильнее обхватил узкую талию, продолжая это безумное движение. Каждый новый толчок приносил не облегчение, а лишь новую волну неудовлетворенности, разжигая в нем темную, первобытную ярость.       Ни слов, ни стонов - только тяжелое дыхание и влажный звук кожи о кожу. Он впивался в тело Сандея с ожесточенной решимостью, будто пытался через боль и трение слиться с ним воедино, стереть последние границы между ними. Мир сузился до этого единственного движения, до этого невыносимого, сладостного трения, что сводило его с ума. На этот раз он не сквернословил, только лишь ожесточенно и усердно проталкивал обжигающе горячий член, все плотнее прижимаясь к Сандею, отчего его лобок интенсивно терся о его промежность, а мошонка шлепала по бедрам.       Под этим неистовым натиском сознание Воскресенья поплыло, растворяясь в вихре противоречивых ощущений. В отличие от него, Авантюрин сохранял ледяной контроль — его свободная рука скользнула вниз, уверенно обхватив член Сандея, и начала ритмичные движения в такт своим яростным толчкам.       — Ах... — сорвалось с губ Сандея против его воли.       Ответом стали острые зубы, впившиеся в шею. Боль, острая и сладкая, заставила его вздрогнуть. Губы Авантюрина коснулись уха, и горячий шепот обжег сознание:— Молчать.       И Воскресенье замолчал! Его взгляд стал мутным, влажным от переполняющего желания. Он замер между двумя ощущениями — нежными движениями руки спереди и грубым, почти жестоким вторжением сзади. Это противоречие сводило с ума. Неловкий порыв, и Сандей попытался повернуться, чтобы поймать губы Авантюрина, но лишь резко дернул шеей. Блондин мягко отстранился, его поцелуй за ухом был неожиданно нежен:       — Не двигайся. Доверься мне.       Но в его голосе, под слоем показного спокойствия, бушевала буря. Авантюрин отодвинулся на мгновение, и в ярком свете комнаты Сандей ясно увидел в его глазах то, что так старательно скрывалось: безумие, едва сдерживаемое за тонкой пленкой контроля.       И тогда случилось неожиданное.       Прежде чем Авантюрин осознал происходящее, Сандей резко перевернулся и соскользнул на колени к ногам блондина.       — Сандей?.. — голос Авантюрина дрогнул, впервые за весь процесс потеряв уверенность.       Тишина. Только горящие совиные глаза да алые, как грех, мочки ушей выдавали состояние Воскресенья. Он молчал, но всем своим существом кричал о том, что уже не может — и не хочет — сопротивляться.       — Сегодня ты будешь слушаться меня. Без обсуждений, — наконец прозвучало сквозь сжатые зубы.       Его пальцы дрогнули, скользнув по влажной коже внутренней поверхности бедра Авантюрина. Этот робкий жест вызвал молниеносную реакцию — мурашки побежали по спине, кровь ударила в виски.       — Не надо... — голос Авантюрина звучал хрипло, почти умоляюще. — Потом будешь жалеть.       Но Сандей уже переступил черту. Когда этот человек что-то задумывал, остановить его было невозможно — упрямство было его второй натурой. Спина Авантюрина превратилась в натянутую струну. Противоречивые чувства разрывали его: с одной стороны — жгучее желание, чтобы Сандей сам оседлал его, отдавшись страсти; с другой — панический страх перед этой перспективой. Его животная тяга к этому священнику была настолько сильной и бурной, что в этот момент он мог думать только о том, как спрятать его ото всех, запереть в этой большой квартире, днями напролет никого не видеть и заниматься с ним любовью. Трахать его, положив на живот, прижав к стене и кровати, чтобы он сам раздвинул свои длинные ноги и, оседлав его член, неустанно объезжал его, снова и снова принимая его и толкаясь ему навстречу.       Самое прекрасное, чем он хотел бы любоваться вечно, это как выебанный им Сандей рыдает в голос и молит о пощаде, как, кончая в его руках, не в силах сдержаться истекает от желания… и самый сладкий кошмар — навсегда остаться внутри этого человека, слиться с ним воедино, достигнув предельного экстаза.       Осознавая, какая первобытная стихия бушует под тонкой оболочкой цивилизованности, Авантюрин сглотнул ком в горле. Его фиолетово-синие глаза, обычно холодные, теперь пылали отчаянной мольбой:       — Прошу... не делай этого…       В этом предостережении звучало нечто большее, чем просто страх — это было признание собственной слабости, страх потерять контроль над темной страстью, что вот-вот должна была вырваться наружу.       — Я сам решу, — голос Сандея дрожал, но в нём звенело упрямство. Щёки пылали алым от стыда, от страха, от невыносимой храбрости.       Он не дал Авантюрину ни секунды на размышление. Рванулся вперёд, как будто нырнул с обрыва в ледяную воду, прежде чем разум успел передумать. Всё его тело дрожало, но руки действовали с пугающей решимостью — так быстро, что даже его собственное сердце, казалось, не поспевало. Он просто… взял его в рот.       Авантюрин дернулся, выдохнув с такой силой, словно его пронзило молнией от копчика до темени.       — Блять… — вырвалось у него, срываясь на хрип.       Живот напрягся, грудь с шумом наполнилась воздухом, пальцы судорожно вцепились в волосы возлюбленного. Он зажмурился от невозможности выдержать этот момент. Оттого, что всё было слишком. Слишком живо. Слишком сильно.       — Ангел… мой ангелочек…       Из уголков глаз, помимо воли, выступили слёзы — непонятно от чего: от волнения, боли, любви или потрясения, но они были. Горячие, тяжёлые, откровенные. Внутри рта Сандея его член продолжал твердеть, наливаться, жить отдельной, неуправляемой жизнью. Он казался слишком большим — агрессивным, плотным, венозным, почти неуместным в этой интимной близости. Чудовищно откровенным. Сандей никак не мог охватить его полностью. Но он и не пытался убежать. Он — робко, с заметной дрожью в губах — продолжал. Его движения были неловкими, сдержанными, исполненными страха, но за этим страхом стояло подлинное желание угодить, сделать как надо, сделать правильно. Он лизал, прикусывал, посасывал, стараясь подражать Авантюрину, как тот ранее делал с ним. Учился на ходу, впитывал каждым нервом.       Стыд обжигал кожу, но в груди медленно, горячо загоралась искра вожделения.       Он поднимался всё выше: сначала неуверенно, потом смелее. И когда головка упрямо упёрлась ему в горло, ощущение оказалось таким острым, таким плотным, что его вырвало из мира на долю секунды. От вкуса, от тепла, от неумолимого давления, от острого, почти непереносимого импульса — всё внутри него сжалось. В горле отозвался рвотный позыв — телесный, неконтролируемый, болезненный. Он едва не отпрянул, но стиснул губы и остался.       Он сражался с собой.       С телом, которое бунтовало. С разумом, который кричал. И с сердцем, которое било в груди с такой яростью, будто это был последний бой.       При виде его стараний сердце Авантюрина болезненно сжалось — в жалости, в нежности, в благоговейном трепете. Он не сразу понял, как ответить, но всё же попытался остановить его, словно отговаривая:       — Вставай, ты не…       Он не успел договорить. Слово оборвалось, захлебнувшись в глухом, сдавленном стоне. Сандей не отступил. В своём упрямстве, в этой кроткой решимости он был непреклонен. Он начал двигаться, медленно, неуверенно, словно учился дышать заново. Его губы замкнулись, и, посасывая член Авантюрина, он постепенно втягивал его, будто с благоговением. Это было неумело, трогательно, неловко и — до боли возбуждающе. Авантюрин никогда не был особенно чувствителен — сколько женщин на работе пытались польстить ему, угодить, найти ключ к его телу, — всё это казалось пустым и формальным. Ни одна из них не вызывала в нём настоящего волнения.       Но обхвативший его бедра Сандей, который неумело целовал и сосал его член…       Сандей, бесстыдно стоявший у колен, обхватывающий бёдра, неуверенно целующий, берущий в рот с осторожной страстью… Всё померкло перед глазами. Мир вспыхнул нестерпимым светом, и тут же утонул в мареве, в ослепляющем, влажном тумане.       Он не мог больше сдерживаться. Откинув голову назад, тяжело дыша, Авантюрин запустил пальцы в его шелковистые, светлые волосы, поощряя, направляя, хрипло и горячо стонал, почти беззвучно зовя его.       Его идеал.       Священник. Пусть и теперь уже бывший.       Единственный в мире божественный мужчина, к которому не посмел бы прикоснуться ни один смертный без дрожи в душе.       И вот он — сам, без понуканий, без принуждения — захотел сделать для него это.       Собственной волей.       Да, он не был мастером. Скорость и ритм сбивались, прикосновения иногда были резкими, а зубы оставляли неприятные ощущения. Но всё это терялось в сиянии одного — в искреннем, трепетном желании Сандея доставить ему удовольствие. В его застенчивом стремлении быть нужным, быть рядом, быть хорошим. Быть с ним.       И когда наконец оргазм обрушился на него, Авантюрина прорвало. Горячие слёзы покатились по щекам, бесконтрольно, неожиданно, неотвратимо. Он сжал Сандея в объятиях, крепко прижал к себе, засыпая его поцелуями — в лоб, в щёки, в кожу, которую так боготворил. Сердце будто трещало от любви и боли, от той душевной нежности, что была почти невыносимой.       — Моё солнце, — шептал он ему на ухо снова и снова, — Воскресенье…       Сандей поднял на него влажные, будто затуманенные глаза, золотые, полные смущённого жара. Но тут же опустил веер ресниц, прячась. Прошло несколько секунд, прежде чем он обрёл в себе силы хрипло спросить:       — Тебе… понравилось?       Этот тихий, неуверенный вопрос пронзил Авантюрина насквозь. Он почувствовал, как этот голос проникает прямо в кровь, в плоть, оставляя след. Боль — нежная, невыносимая. Он обнял его ещё крепче, прижав к себе, как к спасению.       — Понравилось, — выдохнул он медленно, срываясь.       Уши Сандея вспыхнули алым. Он больше ничего не сказал — не потребовалось. Его молчание было полным доверием. Авантюрин продолжал гладить его волосы, вновь и вновь, осторожно, как будто боялся спугнуть это хрупкое прикосновение между ними.       — Я тебя люблю, — прошептал он, — люблю тебя больше всего на свете.       Так сильно, что не знаю, куда себя деть от этого чувства.