пока дышу – надеюсь

      Ланосте задыхается.       Он уже давно перестал считать лепестки, срывающиеся с губ. Раньше их было немного, а сейчас он выплёвывает почти сформировавшиеся бутоны. Их цвет — глубокий, тёмно-синий, почти чёрный при слабом свете. Они пахнут холодом, ночным воздухом и кровью.       Они пахнут отчаянием.       Он не борется, не умоляет, не ждёт жалости. Только принимает неизбежное со сдержанной покорностью, с какой-то извращённой радостью поставив на своей жизни крест.       Киэльнод не должен знать.       Он и не знает — или делает вид, что не знает.       Ланосте почти надеется на второе. Он эгоистично хотел, чтобы Киэльнод знал. Хотя бы догадывался.       Киэльнод проницателен, слишком внимателен, чтобы не заметить очевидные изменения: тени под глазами, тихие приступы кашля, всё чаще наступающую тишину между ними. Но он ничего не говорит. Никогда не спрашивает. Никогда не тянется к нему первым.       И это… правильно.       Ланосте не хочет требовать. Не хочет вынуждать. Киэльноду любовь не нужна, не интересна, не желанна. Это всего лишь пустой звук, нечто бессмысленное, обременительное. Он не знает, как любить. Он никогда не пытался. И Ланосте не станет заставлять.       Он знал, на что шёл.       Он не дурак. Никогда не был. Любовь не делает его слепым — только обречённым. Он не надеялся на взаимные чувства, он и не старался их добиться.       Не ждал, что Киэльнод когда-нибудь посмотрит на него иначе, что его взгляд смягчится, что он скажет хоть что-то, способное вернуть Ланосте к жизни.       Нет. Он просто продолжал любить.       И тихо считал дни до того, как цветы прорастут колючими шипами сквозь грудную клетку.       — Вы выглядите ужасно, — однажды замечает Киэльнод, склонив голову набок. Его голос лёгкий, безразличный, почти насмешливый. — Вы снова не спали?       Ланосте привычно улыбается.       — Не спал, — подтверждает он. — Но это не важно.       Киэльнод молчит, оценивающе глядя на него. В его взгляде нет тревоги, только мимолётное, ленивое любопытство. Он не станет спрашивать дальше. Ему неинтересно, неважно. Дела Ланосте слишком далеки от него, слишком незначительны.       Ланосте снова улыбается — мягко, без обиды. Он не ждёт другого ответа. Ему и не нужно.       Вечером он задыхается сильнее, словно что-то с силой выбило из него весь воздух. Цветы вырываются из груди, растут в лёгких, в горле, заполняют его целиком. Он не может дышать, не может даже вскрикнуть от боли, мучительно пытаясь сделать вдох сквозь рвущиеся цветы. От нехватки воздуха и боли глаза инстинктивно слезятся, и Ланосте отчаянно кашляет, выплёвывает бутоны и листья. Лепестки слипаются от крови, ложатся на пол тяжёлыми, влажными пятнами, и он ложится рядом. Падает, лишаясь последних сил.       Киэльнода нет рядом. Он не придёт. Ему было всё равно.       Ланосте знал об этом с самого начала.       Он закрывает глаза.       Последний вдох он делает с усилием, но страха не было. Только спокойное смирение, впившееся в его горло шипами.       Он знал, на что шёл.