Танталовы муки

      Ночь оставалась самым страшным временем для мальчика. Каждый раз он сжимался в комок, лишь бы стать незаметным для них. В свои восемь лет он уже мог определить по походке — отец идёт злой или нет. Бить его будут сильно, или всё обойдётся парочкой пощёчин. Родители никогда не относились к нему мягко, с заботой, окутывая поддержкой и пониманием. Ребёнок видел только боль, страдания, грязь, слышал одни крики, вопли и хрипы матери.       В узкой обшарпанной квартире повсюду витал запах дешёвых сигарет. В гостиной, совмещённой с кухней, были разбросаны бутылки, осколки, реже шприцы. Всё это маленькие детские руки убирали с особой осторожностью. Пол неприятно скрипел под ногами, быстрые тараканы уже не пугали мальчика — привык делить с ними кров. Хоть чем-то заполненный холодильник был настоящим праздником для него. Уроки приходилось делать скрюченным на старой неудобной кровати, порой в темноте, но это всё были мелочи. Настоящий ужас был зимой, когда приходилось дрожать от холода, брать всю одежду, все одеяла, лишь бы укрыться, а потом получать, если какую-то пропажу обнаруживали родители.       — Тэхён! Оглох? — крикнул стальной мужской голос, на что мальчик вздрогнул всем телом, представляя самое худшее. — Сюда иди!       Русоволосый худощавый парнишка нервно высунул ножку и наступил на холодный пол. Руки с нарастанием начали дрожать, ожидая ужаса.       — Сюда подошёл, мать твою!       Тэхён снова вздрогнул, выходя из затхлой комнатки и ступая аккуратно навстречу нему, будто по минному полю. Он выглянул из-за стенки и заметил в руках отца недопитую бутылку пива. Мальчика овладел страх испытать снова боль, особенно этой бутылкой, которую он продолжал видеть в кошмарах каждый раз.       — Мать сказала, ты получил в школе «хорошо», — комнату накрыла гробовая тишина.       Мужчина с шумом поставил бутылку на едва не разваленный стол, схватил мальчишку за предплечье и силой заставил его подойти ближе.       — Говори, когда я к тебе обращаюсь, — с напором озвучил тот, встряхнув сына.       Отец схватился за сигарету в зубах и направил её тлеющей стороной прямиком к руке мальчика, касаясь хрупкой ладошки. Тэхён взвизгнул, пытаясь вывернуться от боли, которая сжирала его. От несправедливости, почему ему досталась такая убогая жизнь. От печали, за что Господь послал его в такую семью.       — Папа, мне больно! — крикнул разрывающимся от горя голосом. — Прости меня, прости!       — Ты должен быть лучше, Тэхён! Остальные — слабые отбросы, — с холодом сказала мать, которая сидела неподалёку и осматривала его скучающим взглядом, что предательски сжимал внутренности.       Хватка на предплечье уменьшилась, и маленький Тэхён судорожно вздохнул, надеясь, что на сегодня мучения закончились.       — Ты совсем неблагодарный, да? — прозвучал низкий голос его собственного палача.       Эхо вопроса звенело в ушах мальчика. Он округлил глаза, уставившись в пол, на котором лежала пара мëртвых тараканов. Этот вопрос в таком тоне значил только одно. Зубы клацали от увеличивающегося страха, который медленно подступал к горлу. Тэхён сжал руки в кулачки, пытаясь собраться с силами.       — Надо снова научить тебя, сосунок, — мужчина закатал рукава рваной с пятнами рубашки, затем замахнулся грубой ладонью и с силой проехался ею по заплаканному детскому лицу.       Мальчик упал, закрывая себя руками, чтобы уменьшить боль и не получить сотрясения. Каждый удар, как смертельный ток, пронизывал тело. Слёзы с выступившей кровью на губе и брови смешались, пачкая серую футболку. Тэхён старался плакать тихо, громкие вопли ещё больше раздражали отца.       В таком ритме приходилось жить восьмилетнему ребёнку, привыкать к вспышкам гнева папы, учиться усерднее, драить бесконечно грязный дом и не плакать. Никогда и ни за что.       Терпеть пришлось прилично, целых девять лет унижений, драк и скандалов.       К своим семнадцати он полностью научился выживать в дикости, хуже, чем среди животных. Наверно, Господь услышал его молитвы, раз родителей не стало в один солнечный день.       Очередная ссора, свидетелем которой Тэхён не был, повлекла за собой непоправимое. В порыве злости мать схватилась за нож и несколько раз ударила им в мужа. Эмоции настолько переполняли чашу равновесия, что женщина бросила нож к его ногам, а сама взялась за верёвку. Алкоголь, наркотики? Что ещё могло повлиять на это поведение? Скорее, психические проблемы. Некие отклонения, которые прилипли мерзкой тварью.       Валявшийся отец, повешенная мать — самая красивая картина, представшая перед юношей. Сам перед сном шептал, лишь бы лицезреть это. И вот они, воплощение гордости, величия. Его сокровище.       Тэхён изучающе смотрел на висящую посиневшую мать и на лежащего в крови отца. Он присел перед ним на корточки, наклонил голову вбок и едва заметно усмехнулся.       — Надеюсь, ты счастлив там, — прошептал, нежно касаясь пальцами его лица, убирая волосы с глаз.       Он, безусловно, должен быть там счастлив. Ад — его место. Всегда им было.       Юноша уставился на него нечитаемым взглядом, затем потянулся к луже крови пальцами. Приоткрыв рот, он с интересом облизал, пока по ним стекала алая жидкость металлического запаха. Тэхён зажмурил глаза и с чмоком вытащил пальцы, затем снова собрал в ладонь кровь, пройдясь языком по ней и размазывая это всё небрежно по лицу, проглатывая жидкость. Он резко посмотрел на нож и схватился за него, уголок губ сам полетел наверх. Парень замахнулся и ударил тело ножом ещё пару раз с явным восхищением. Затем рукой двинул вбок, из-за чего нож почти вспорол его брюхо. Зрелище было мерзким. Хуёвому человеку — хуёвое отношение.       Отец заслуживал быть открытым миру, вот таким жалким и ничтожным, каким он был.       — Может, улыбнёшься наконец, папочка? — схватил рукой его за щёки, устремляя взгляд бешеный и лишённый благоразумия.       Ножом он уткнулся в уголок губ, не скупясь на разрезы. Улыбка ужасающая, но эта улыбка его. Впервые.       Скорая и полиция приехали сразу, как только Ким их вызвал. Вопросов не возникло — жена убила мужа, убила и себя, частый случай в этом городке, никого не удивишь подобным.       Юноша смотрел, как специалисты разбирались с телами, а к горлу подкатывал противный ком. До последнего Тэхён сдерживал его. Он выскочил в уборную, закрывая за собой с грохотом дверь, и будто вывернул свой желудок прямо в туалет. Никого представшая картина не смущала, не пугала, не настораживала. Как иначе мог реагировать ребёнок, у которого больная семья? Перед глазами мальца такая картина. Кто после останется стоять и смотреть на это дальше? Ким вновь почувствовал неприятные ощущения в горле, с противными звуками его ещё раз стошнило в загрязнённый унитаз.       — Он во мне, во мне, во мне, во мне, — судорожно шептал, сжимая стульчак унитаза.       Противная тошнота не покидала, пока он не выблевал всё, что было в нём.       — Нет, нет, нет.       От него не должно остаться и следа. Нигде. Тэхён ощущал, будто тепло совсем другого тела разливалось в нём, захватывало каждую частичку, задевало каждый нерв.       Но отцу не место было здесь, в нём. Тэхён — единственный владелец этого тела. В дальнейшем владелец любой никчëмной жизни.       В таком жестоком мире одно негласное правило. Либо «ты», либо «тебя».       И Тэхён выбрал первое.