Жажда

Hoy en mi ventana brilla el sol

Сегодня в моем окне светит солнце,

Y el corazón

А сердце

Se pone triste contemplando la ciudad

Грустит, глядя на город.

¿Por qué te vas?

Почему ты уходишь?

Como cada noche desperté

Как и каждую ночь, я проснулся,

Pensando en ti

Думая о тебе,

Y en mi reloj todas las horas vi pasar

И смотрел, как проходят все часы на моих часах.

¿Por qué te vas?

Почему ты уходишь?

       У них с Пашей изначально всё пошло слишком криво и слишком не так. Лёша даже не был удивлён, что всё кончилось так, как кончилось, что они оказывались в объятиях друг друга со слишком завидной периодичностью и таким же пониманием, что это никогда не станет чем-то большим, чем-то… официальным. Не та страна, не те люди, не те времена, не те дороги. Они повзрослели, жизнь установила им разные маршруты, но эта нить постыдной связи между ними и не думала рваться. Она обрастала костями и мышцами, тянулась, как новая конечность: оборвать не выйдет — останешься инвалидом. Каждый раз был похож на драку. Вечная борьба, перенесённая с ринга в горизонтальную плоскость. Чаще всего Паша был более быстрым и сильным. Сказывалась работа, которая всегда продолжала гнать его куда-то. Лёшу раздражало это в большей степени потому, что это куда-то находилось в совершенно противоположной стороне от него, а не потому, что Паша чаще выходил победителем. Иронично, но собственный род деятельности нисколько не укрощал это жадное и вечно голодное в Фоме существо. Скорее наоборот: аппетиты росли в геометрической прогрессии. Это становилось похоже на долгую, изматывающую игру, в которой Лёша ставил на кон всё, прекрасно зная, что проиграл бы с вероятностью девяносто девять процентов. Он был порой слишком азартен — Паша говорил — но в этот раз дело было совсем не в этом. Это было больше похоже на жажду, потребность, укоренившуюся в нём где-то на физическом уровне. Хотелось побеждать чаще, хотелось брать и брать, заявляя права на каждую чертову клеточку существа этого упрямого идиота. Собственничество, на которое у него не было права, не остановили ни свадьба Паши, ни рождение Саши. Только Паша скакнул выше. Выбрался из их района, как сбросил с себя старую шкуру, а Лёша остался. Разрыв между ними вырос на несколько километров, а нить натянулась, впиваясь в мясо, грозясь порваться и вырвать какой-то слишком жизненно важный кусок вместе с собой. Раздражение в нём мешалось с острой потребностью взобраться на тот же уровень. Не прыгнуть выше головы — а лучше сразу превзойти, чтобы оказаться ещё ближе, чтобы никакая гнида не могла просто взять и решить казнить Пашу за сломанную не тому человеку челюсть. Лёша Пашу знал. Слишком правильный, чтобы не тявкать на незнакомца, даже не прикинув собственных сил. От того и рычал озлобленной псиной под развязно-дипломатичной улыбкой — хотелось горло перегрызть ублюдку на его мента позарившегося, но размаху крыльев не хватало. Пока что. Паша в тот день пил водку, а после пришёл под утро, как делал слишком редко, почти никогда, потому что не хотел светиться в квартире Фомы. В тот раз не было никакой борьбы. Лёше было не за что драться — крепость сдалась без боя, ворота оказались открыты. Чудовище в нём смаковало этот момент, довольно облизываясь. Ему так редко удавалось урвать победу так чертовски просто.       Вот только это была близость с привкусом отчаяния и водки. Лёше хотелось съязвить: он бы никогда не бросил Пашу на растерзание волков, как его коллеги — но все слова были сказаны ещё днём. В тишине машины, между слишком понимающими взглядами и поцелуями через горлышко одной бутылки. Что толку было разводить суету теперь, когда страх не успеть уже не туманил голову? Лёша так наслаждался этой мимолетной покорностью, что казалось, упускал картину целиком. Он должен был ещё тогда заметить, что привычная пашина броня шла трещинами, что обнажённое и болезненно воспалённое нутро проглядывало через эти просветы, как будто приглашая всадить нож поглубже и провернуть. С ним тоже случались осечки. Эта обошлась слишком дорого.       

Todas las promesas de mi amor se irán contigo

Все обещания моей любви уйдут вместе с тобой.

Me olvidarás

Ты забудешь меня.

Me olvidarás

Ты забудешь меня.

Junto a la estación lloraré igual que un niño

На вокзале я буду плакать, как ребенок.

¿Por qué te vas?

Почему ты уходишь?

¿Por qué te vas?

Почему ты уходишь?

¿Por qué te vas?

Почему ты уходишь?

¿Por qué te vas?

Почему ты уходишь?

       Лёша помог Юле, потому что не знал, как не помочь подруге детства. Да и даже не будь она ею, Юля была женой Паши, а Саша — сыном. Для Лёши естественно было бы позаботиться о них даже при таких скудных вводных. Однако что-то пошло не так. Прогнило то ли в королевстве, то ли в них самих. Намного раньше, чем он сделал Юлю директором магазинчика. Возможно, ещё когда Паша разламывался на части в его кровати, а Лёша не смог не то что собрать его обратно, но даже заметить этого. Панцирь устрицы развалился, не выдержав встречи с канкалецем. Юля, в конце концов, стала поводом, но не первопричиной. Последняя капля и только.       

Bajo la penumbra de un farol

В полумраке фонаря

Se dormirán

Усну́т

Todas las cosas que quedaron por decir

Все несказанные слова.

Se dormirán

Усну́т.

Junto a las manillas de un reloj

Вместе со стрелками часов

Esperarán

Замрут

Todas las horas que quedaron por vivir

Все часы, которые нам осталось прожить.

Esperarán

Замрут.

             Паша смотрел на него загнанным в угол зверем и с каждым его тяжелым, слишком неловким движением, слишком не пашиным выпадом, Лёша понимал, что никакой брони больше и не было. Паша был оголён и искрил, как провод под напряжением, словно постоянно прибывал где-то не на ринге, а метался между собой и чем-то ещё. Лёше стоило тогда отступить. Один единственный раз дать заднюю, но он по своей природе тоже был тем ещё долбаёбом, из одного двора вышли. Паша был слишком отвлечён, слишком занят чем-то или кем-то другим — и это не просто чиркнуло Лёшу, а опалило изнутри, взъелось в самую суть. Ту самую тёмную, жадную и требовательную, которая годами хотела друга только для себя (друзья же всегда трахаются, желая присвоить друг друга и, как вещь, поставить на полочку). Обожгло даже не столько ревностью, сколько нежеланием Паши этим поделиться. Эта его самостоятельная и одинокая уверенность, что ничего личного он доверить никому кроме рюмки не мог, калила больнее любого клейма. Лёша чинить чужие души не умел, а по хрупкой материи чувств проходился тяжелым кулаком. Найти нужные слова казалось в тот миг такой неподъемной задачей, как будто всё его желание впиться за Пашу в чужую глотку обернулось ощерившимся волком и укусило дающую руку. Наверное, было иронично, что именно он оказался тем, кто всадил первый нож, глядя Паше прямо в глаза. Наверное, было иронично, что после взглянуть не смог и просто ушёл. Он должен был обернуться, что-то сказать, но гордость не позволила, потому что Лёша не сделал ничего ужасного (пока ещё). Даже в собственной голове это звучало, как оправдание. Он ненавидел это даже больше, чем растущую с каждым днём пропасть между ними.       

Todas las promesas de mi amor se irán contigo

Все обещания моей любви уйдут вместе с тобой.

Me olvidarás

Ты забудешь меня.

Me olvidarás

Ты забудешь меня.

Junto a la estación lloraré igual que un niño

На вокзале я буду плакать, как ребенок.

¿Por qué te vas?

Почему ты уходишь?

¿Por qué te vas?

Почему ты уходишь?

¿Por qué te vas?

Почему ты уходишь?

¿Por qué te vas?

Почему ты уходишь?