Твой любимый джаз

      В тот вечер они сидели в ресторане, за столиком подальше ото всех остальных, в наглаженных пиджаках, как подобает всем приличным людям в этом иронично неприличном обществе. Даже Кокичи сегодня вместо лиловой полосатой рубашки надел белый костюм, рубашку тоном поспокойнее и бабочку. Но Шуичи-то видел, как тот каждый удобный момент оттягивал галстук и недовольно фыркал, глядя на важных мужчин за соседним столом. А ещё Шуичи точно знал: у Кокичи под этими приличными брюками насмехаются над важностью разные носки. Да плевал он на эти формальности. Дразнить там, где этого не видно – настоящая мода. Но ради Шуичи, который впервые за месяц решил сходить куда-то, кроме работы, можно и принарядиться, да. Пускай Кокичи и не говорит этого прямо, со слащавой улыбкой на губах, будто какой-то душевный романтик своей надушенной даме, однако абсолютно точно имеет это в виду: он ради Шуичи готов пойти на многие крайности. Даже на такие! Удивительно, правда? А пришли-то зачем? Послушать слезливую скрипку, пианино в углу и завывающую певицу в бордовом платье. И вкусно поесть, конечно. В Америке вкусная еда бывает и в Макдональдсе, и в таких вот ресторанах. Проблема лишь в цене – они себе такие роскоши позволить далеко не каждый месяц могут. А готовить самим, по рецептам из книги – гиблое дело. Шуичи всё твердит, что из интересных блюд на ужин может приготовить лишь пасту Болоньезе, но Кокичи на это закатывает глаза. Сам же к плите не суётся. Но, мы это к чему. Поесть-то вкусно всё равно хочется иногда, да? Вот Шуичи и привёл их сюда, в хорошенький такой, со свечами, милыми официантками, и, конечно, живой музыкой, ресторан. Шуичи, с его любовью к джазу, тут сразу понравилось. Стоило им зайти, как у него тут же – Кокичи хохотнул на это – загорелись глаза. Не так ярко, конечно, как в те приятные моменты, когда они в маленькой комнате – свет луны бьёт в окно, грудь тяжело вздымается, жаркие губы мажут по шее – одни. Совсем не так, но, что ж. Глаза-то блестят мягкими искорками, натыкаясь на огонёк свечи за столом. Шуичи радуется, точно ребёнок, но в ту же секунду поджимает губы в каком-то смятении. Будто стесняется своей радости. А Кокичи, закинув ногу на ногу за столом, смешливо фыркает: — Я хотел предложить сходить сюда, вообще-то. Блефует. Не хотел. Он-то не в восторге от джаза и здешней интеллигенции. Но это, во всяком случае, полуправда. Возможно, он думал пригласить Шуичи в более интересное, по его мнению, место. Но его, какое разочарование, опередили. Тот вопросительно вскинул бровь, но, наткнувшись на хитрый прищур, понимающе улыбнулся. Всё Шуичи знает – давно стал понимать, где блеф, а где правда. Кокичи, несмотря на это, всё равно с ним интересно и хорошо. Взрослые люди, в конце концов. За шесть лет совместной жизни сумели понять и принять каждый недостаток друг друга и ужиться вместе. А Кокичи повезло, всё-таки, найти его в толпе скучных незнакомцев и тех, кто осуждает. Как там пелось... Все кого-нибудь встречают где-то. И любовь находят, где не ждут. Вот и ему повезло сидеть сейчас с Шуичи в этом ресторане в воскресенье вечером. Хотя он этого, конечно, вслух не признает. Возможно. Пока они ждут заказ, облокотившись локтями на стол как самые-самые неприличные люди, в другом конце ресторана, рядом с пианино и, соответственно, пианистом, становится десятая за вечер певица. У первой было, кажется, платье голубое, пышное, у второй жёлтое в полоску, а у третьей... Голос писклявый. Зато эта поёт, неожиданно, приятно. Пританцовывает, выставляя ножку в каблуке вперёд; пианист драматично поджимает плечи над инструментом, проезжаясь пальцами по клавишам. Кокичи эта музыка не очень-то интересна. Просто у кого-то хорошая память и любопытство ко всем деталям. Скучая, он поворачивает голову на сидящего напротив. У Шуичи по-прежнему блестят глаза, а на коричневом пиджаке синий волос, который Кокичи тянется смахнуть. — Что такое? — тихо вскидывается Шуичи. — Да у тебя тут волос, подожди... Опустив голову, Шуичи следит за мимолётным движением его руки. А у Кокичи на безымянном пальце кольцо – такое же, как и у него. Поблескивает серебром, переливается на свету свечи. Рядом с кольцом, заменяющем обручальное, – жениться, как надо, они, к сожалению, не могут – тоненькой белой полосочкой выглядывает шрам. Проспорил как-то одному знакомому и сыграл в "ножички" – вот результат. Шуичи своими мягкими руками потом бережно обматывал его палец бинтом. Им тогда было, кажется, по двадцать четыре. Семь лет уже прошло. А когда им было двадцать девять – недавно совсем – Шуичи как-то вскользь упомянул, о том, что хотел бы купить кольца. Такой вот он романтичный человек. Как итог – Кокичи купил их сам. Откладывал деньги пару месяцев, ходил в ювелирный магазин – продавщица тогда смотрела на него с неуверенной улыбкой, потому что Кокичи в тот день надел свою самую скандальную – как он любит говорить – рубашку яркого, вырвиглазного фиолетового цвета и смешные брюки со смешными полосатыми носками. Во всяком случае, вышел он оттуда с уверенной улыбкой до ушей и мыслью, что Шуичи определённо точно это понравится. Понравилось, разумеется. В тот вечер он в радостном смятении схватился за ладонь Кокичи и принялся её целовать. Тот всё говорил, что это пустяк, но Шуичи, не прекращая, благодарил весь вечер, а затем ещё несколько недель привыкал к диковинке на безымянном пальце, разглядывая её под лампой. И, честно говоря, до сих пор радовался, стоило взгляду зацепиться за это самое кольцо. Кокичи и сам относился к этому серьёзно. А кольцо всегда, неизменно, было на нём. Хотя обычно он и не заглядывался на серебро, обхватывающее палец, так же сильно и часто, как Шуичи, однако сейчас, поддавшись атмосфере вечернего ресторана, невольно всматривался. Скрипка затихла в ожидании следующего номера. Смахнув волос с пиджака, Кокичи, хитро улыбнувшись, тыкнул Шуичи в нос. И несмотря на то, что он делал так уже не первый год, тот каждый раз фыркал от неожиданности и вздрагивал. А Кокичи это неизменно забавляло. Вот и теперь – нравится ему, как через спокойную, серьёзную в меру натуру детектива, пробивается его знакомое смущение и неловкость. Шуичи уже тридцать один, а в его агентстве он лучший работник, но – Господи, как же слезливо это звучит – в некоторые моменты Кокичи всё ещё видит в нём этого стеснительного, совсем молодого стажёра. Да-да, и не говорите. Кокичи сам уже понимает, что мыслит как дед. Но, ладно. У них ещё вся жизнь впереди – ещё столько джаза надо переслушать, столько померить разноцветных носков. О, а вот уже и еду принесли. Кокичи, смешливо прищурившись, в очередной раз поправляет галстук и, не выдержав, ослабляет его. На недовольный взгляд Шуичи он почти собирается показать ему язык, но вовремя останавливается. Хотя... Что его останавливает? Интеллигенция? Возраст? Пф, конечно! Плевать ему – Кокичи вообще считает, что жить надо на полную катушку и позволять внутреннему ребёнку иногда шалить. Вот вроде взрослый человек... Кокичи чавкает за столом и оттягивает бабочку на шее ещё сильнее, а после бокала красного и вовсе расстёгивает первые пуговицы. Пару лет назад, когда они решили сходить в какой-то простенький ресторанчик, Шуичи всё смущался и краснел, думая, что на них постоянно смотрят с соседнего столика. Но сейчас он, хоть и слегка недовольно хмурится на такие вот несерьёзные выходки, совсем не беспокоится. Уверенности и терпимости в нём за несколько лет заметно прибавилось. Когда кто-то в зале случайно разливает на рубашку вино, Шуичи поднимат глаза с тарелки и, качая головой, улыбается: Кокичи едва слышно хихикает в бокал. Тогда он решает – в шутку, конечно – пихнуть его под столом ногой. Это того стоит: распахиваются аметистовые глаза, улыбка мгновенно стирается с губ. Но это ненадолго, нет. Потому что в следующий момент в глазах Кокичи уже искрит вызов: «играть решил?». И ещё более хитрая, коварная ухмылка ползёт на лицо. Он неряшливо сдувает фиолетовую челку – лак уже не так хорошо держит укладку, волосы начали лезть в глаза – и, найдя под столом ногу Шуичи, тыкает носком туфли в голень. — Эй, — шипит недовольно тот. Но Кокичи-то видит, как дрожат, сдерживая улыбку, его губы. — Перестань... Деловой тридцатилетний Кокичи только ребячливо сверкает глазами и улыбается до ушей. Пожимает плечами, мол, чего? А в этот момент, в другом конце зала, звонко хохочет подвыпившая дама от какой-то глупой шутки. Кокичи думает: точно из-за них смеётся, ну точно! Но это, конечно, не так. У Кокичи тоже щёки розовые от выпитого вина, воротник сбился. Всякое приличие – какое приличие? – исчезло из его вида, махнув рукой. Что ж, он хотя бы попытался. Но сидеть с обворожительно улыбающимся Шуичи за одним столом оказалось намного сложнее, чем он думал. Да и тот уже не так уж и старался соблюдать нормы этикета – смеялся с оттянутым галстуком, мял в руке салфетку и уже давно отложил нож, пользуясь одной только вилкой. Ну и ладно! А стейк, кстати, неплохой здесь. И Шуичи со своей маленькой улыбкой тоже очень, очень хорош. Он вообще этот вечер – да и всю жизнь – ему скрасил. А стейк это так, приятное дополнение. Кокичи хочет наплевать на все взгляды и взять его за руку прямо здесь, за столом, однако знает, что Шуичи, в отличие от него, стесняется ужасно. Именно поэтому он находит его левую руку под столом и сжимает её так, хотя и это не очень-то и незаметно. Просто Шуичи так спокойнее. — Так... — тянет Кокичи, щекоча его пальцы, — Когда там у тебя отпуск? — Через две недели, — оливковые глаза щурятся, понимающе ему улыбаясь. Шуичи поднимает бровь; знает, что за этим последует. — Ты уже билеты собираешься покупать куда-то? Точное попадание, мистер детектив. — Конечно! У меня всё по плану расписано, между прочим! — Кокичи важно вскидывает подбородок, но, вопреки всему, с этим замыленным взглядом и бордовыми щеками выглядит не важно, а скорее смешно. — В Нью-Йорк поедем тогда. Ты же не против? Конечно, не против. Что они, зря пять месяцев деньги откладывали, что-ли? Шуичи согласно кивает и откладывает, наконец, вилку. Видит по взгляду Кокичи: тот так и рвётся встать и заорать на весь зал «кто готовил этот стейк?! Он, блин, великолепный!». Будь он лет на восемнадцать младше, так бы и сделал. Юный Кокичи вообще очень громким был, выкручивал каждую эмоцию на максимум. Сейчас, конечно, более сдержанным стал. Но не то чтобы сильно... — Мистер детектив, а что это у вас на лице... — шутливо нахмурившись, спросил он, протягивая вторую руку к его лицу, — О! — и снова довольная ухмылка появляется на лице, стоит Шуичи смущённо вздёрнуть уголки губ. — Это же ваша очаровательная улыбка! Ай-ай-ай, выглядеть так прекрасно – незаконно... На сцене у банкетных столов запевает очередную джазовую песню женщина в полосатом красном платье. Да у этой дамы платье такого же цвета, как и у Шуичи щёки! Ну, может быть, не такое яркое... Шесть лет подряд Кокичи Ома сбивает его с толку своими комплиментами в неожиданные моменты, а он всё никак не привыкнет. Стесняется. — Да ладно тебе... — в смятении бормочет он, утыкаясь взглядом в белоснежную – или почти, потому что кое-кто пролил туда вино – скатерть. И решает ответить своей правдой: — А ты всегда так хорошо выглядишь. Неужели я влюблён в преступника?.. Кокичи, ожидаемо, хитро смеётся. — Кто знает... На этом замолкают. Шуичи позволяет себе на мгновение прикрыть глаза. В руке тяжелеет тёплая ладонь, в уши льётся романтичная музыка из пианино, трубы и женского голоса. Кокичи глядит на него с интересом. Потом отводит взгляд на музыкантов. Выгибает бровь, всматриваясь в движения женщины у микрофона. Он все эти песни никогда особо не любил, предпочитая им рок, но видел, как они нравятся спокойному, ласковому Шуичи, и всё понимал. Дома висит целая полка с пластинками, а на комоде стоит виниловый проигрыватель. Хотя Кокичи и не любил джаз, однако с каждым месяцем и годом жизни с этим прелестным человеком бок о бок ему, кажется, начало нравится. Самую малость. Совсем чуть-чуть. Просто когда он шёл по оживлённой улице вечером один и натыкался на кафе, откуда слышались джазовые мотивы, в голову всегда приходил Шуичи. Так и замирал на минуту другую, вслушиваясь в слова. Его, детектива с загруженностью на работе, порой не хватало. И Кокичи, конечно, брал от таких вечеров, как сегодня, всё. И сжимал его пальцы под скатертью, разглядывая под нежным светом свечи, как трогает губы мягкая улыбка.

***

      Ушли где-то через полчаса – ещё посидели немного, послушали музыку. Сегодня вечер выдался тёплым. В пальто было жарковато, но Кокичи, с его иммунитетом, не осмелился его расстегнуть. Дома он шутливо потянулся руками к Шуичи, стягивая с него лёгкий шарф. И за смешливым прищуром последовал поцелуй. Кокичи вечно лез целоваться, едва ли они переступали порог дома – будь ему двадцать четыре или тридцать. И, кажется Шуичи, это не изменится и через много лет. Он и не против, в любом случае. Только и ждёт этого, уходя поздним вечером с работы. Тикают в прихожей часы. Шуичи приобнимает его за плечи и покачивает на месте, прижимаясь щекой к щеке в каком-то ласковом, кошачьем жесте. Чувствует губами ямочку у рта и весёлую улыбку, когда Кокичи всё же удаётся снять с него пальто. В гостиной зажигается теплый свет лампы. Шипит пустой виниловый проигрыватель. Проникшись атмосферой вечера, Шуичи вдруг ощущает себя по-глупому счастливым в этом маленьком моменте, где ставит пластинку с любимой песней в проигрыватель. На кухне Кокичи заваривает зелёный чай, гремя чашками. Это у них традиция такая – устраивать чаепития в выходные вечером. Кокичи придумал, кстати. В Японии, откуда он родом, на чай принято приглашать тех, кому доверяешь. Он уже, может, и не в Японии давно – уехал оттуда ещё студентом – но традицию эту очень любит. Пока начинается новая песня, Кокичи успевает принести чашки в гостиную и, шутливо наклонившись, отодвинуть Шуичи стул у стола. — Приятного чаепития, сэр, — с абсолютно серьёзным лицом говорит он, оттопыривая мизинчик, когда хватается за ручку чашки. И тут же хохочет, едва ли не расплескав весь чай на колени. Шуичи смеётся и шикает на него: — Аккуратно, обожжёшься ещё... — О-ой, Шуичи, не волнуйся ты так. За окном выглядывает луна. Вскоре песня заканчивается, и Шуичи неспеша встаёт с места, собираясь взять новую пластинку. Проходится пальцами по ряду на полке, задумчиво прикусывает губу. И хватается за ту, которая, вроде как, нравится Кокичи больше всех. Действительно – эта песня энергичнее и громче остальных – подстать его яркой натуре. Шуичи любит более спокойные мелодии, но и эта неплоха. Он в принципе ценит спокойствие, но всё равно каким-то чудесным образом умудрился полюбить взрывного Кокичи всем сердцем. Его энергия и жизнерадостность поддерживает в трудные времена как ничто другое, но и спокойным, внимательным к словам он тоже бывает. А ещё Кокичи бывает ужасно романтичным. Умеет же удивить его внезапным проявлением нежности... И сейчас – именно такой момент. Шуичи поворачивается, вздрагивая от неожиданности: тот подкрался, хитрый, и теперь стоял лицом к лицу, улыбаясь. Он всё ещё выглядит неряшливо после похода в ресторан – воротник помялся, бабочка висит на груди. Но глаза, эти родные светлые глаза так искренне смотрят на него, что Шуичи уже, честно говоря, всё равно на всю неопрятность. — Ты сейчас специально мою любимую песню выбрал, да? — обхватывая его плечи, шепчет Кокичи игриво. Уводит Шуичи в сторону, становится напротив в центре гостиной. — Давай потанцуем? Тот, разумеется, соглашается. Он с ним, кажется, на всё согласен. Шуичи знает, что завтра уйдет на работу в детективное агентство, а Кокичи будет сидеть на проводе телефона по делу весь день, но в этот момент позволяет себе забыть обо всех проблемах и раствориться в неумелом танце и мягких ладонях на плечах. Кокичи думает, что джаз, на самом деле, не так уж и плох. Не знает, правда – то ли это песня так хороша, то ли это Шуичи оказывает на него влияние своим присутствием. Ай, неважно. Главное, что всё у них ещё впереди.