земляничное вино

как быть с тобою мне?

(так тяжело дышать, и сердце ломит..)

как не любить тебя?

как сохранить?

ответь же, как нам быть с тобою?

***

Мария Генриховна, приоткрыв рот, чуть приподнялась, держа всё это время талию руководительницы в своих тоненьких руках. ей казалось, что всё происходящее сейчас происходит не с ней; что всё это лишь визуализация мечты перед сном, которая наполняет скучную, однообразную жизнь, в которой желания сбываются редко, очередным маленьким, но важным смыслом; что горячее, изящное, бьющееся в агонии желания тело женщины перед ней может внезапно раствориться, исчезнуть и превратиться в едва заметную дымку, следы которой только и останется, что ловить руками. завучу предвиделось, будто этот душный, заставленный кучей вещиц и предметов кабинет, вот-вот схлопнется и размажется пятном по окрестностям; будто всё это — происходит в совершенно для неё незнакомой вселенной, из которой совсем не хотелось исчезать. но Мария Генриховна ошибалась — жившие сейчас моменты творились именно здесь: в самой, что ни на есть нашей вселенной, в самой настоящей реальности, не во сне и не в мечтах перед сном. от этого осознания по её веснушатой, рыжей, как она сама, коже пробегало стадо мурашек, которое на своём пути сейчас могло сбить бы целое войско. Мария просто не могла переметнуть пристального, стеклянно-утончённого взгляда с фигурного, гибкого, какого-то даже немного кошачьего тела Тани, не могла и желать остановиться. за окном в это время смеркалось, и на падающем в кабинет туманном свету её тело представало тщательно выгравированной скульптурой гениального мастера. завуч не могла нормально даже дышать, она совершенно смешалась в собственном смущении и клокочащем внутри неё влечении. её руки мёртвой хваткой сцепились на гладкой вздрагивающей талии, и она не знала, что делать дальше. Татьяна Викторовна, будучи эмпатом или просто наблюдательной натурой, почуяла это смешение сразу, и от того в её сердце играла какая-то детская радость, волнение и сладостное предвкушение. руководительница упивалась взором Марии, как сладким вином, ей всего было мало, до остервенения мало, ей хотелось ещё и ещё, пока она не упадёт замертво от несносного человеческим организмом количества выпитого. она вертливо, как змейка, извивалась на коленях возлюбленной, руками потихоньку, будто бы невзначай снимая с Марии Генриховны пиджак, блузку и бюстгалтер. женщины не могли более ждать: они ждали этого момента, кажется, всю прожитую как будто в размытом неведении жизнь. та могла лишь покорно отдаться ей, поднимая руки и сдаваясь: эту войну завуч проиграла давным давно, как только её рука впервые так ропотно и неловко коснулась лица Тани. тело Марии Генриховны, как и ожидалось, вдоль и поперёк было усыпано маленькими, коричнево-оранжевыми пятнышками, как будто само Солнце благославило её при рождении. оно трепетно подрагивало и вздымалось каждый раз, когда Таня проводила по гладкой коже рукой, рисуя какие-то вычурные узоры, понятные только ей самой. её пальцы невольно сжимались на груди завуча, и та, тихо, сладко постанывая не в силах сдержать более разрывающих её нутро чувств, прикусывала казалось до крови влажные, дрожащие губы. женщины вновь слились в истошном поцелуе, в этот раз двигаясь по-настоящему страстно, нетерпеливо, как это бывает в фильмах о любви. — приятно тебе, наверное, касаться тела старушки, — завуч, тяжело дыша и глазами бегая от глаз до стройной фигуры Тани, чуть улыбнулась, и в улыбке этой Таня ощутила след некой печали. — ваше тело — это лучшее, что человек и природа могли бы когда-либо создать, Мария Генриховна. не говорите больше таких глупостей. я готова поклоняться вам пуще чем Богу, — Татьяна с колен завуча переместилась в пространство между ними, стягивая с женщины нижнюю одежду. у Марии плыл рассудок, ей казалось, что её тело сейчас взорвётся от силы пульсаций, от жара и нескончаемого желания. — Мария Ген... — Таня не успела договорить, как завуч, резко поднявшись с дивана, заткнула ей рот очередным горячим поцелуем. — долго ты ещё выкать собираешься? — я ж говорила — я вас достану своими обращениями, и вы от меня убежите — только пятки сверкать и будут, — Таня лукаво ухмыльнулась, параллельно принявшись целовать ноги и бёдра изнемогавшей от хотения женщины. — Тань.. я.. перестань так делать.., — Мария выгибалась телом вверх от каждого поцелуя, которые оставляли на её теле влажные, прозрачные следы. — вы хотите, чтобы я остановилась? обманывать — совсем не ваш конёк, — руководительница, естественно, останавливаться не собиралась, и уголки её рта самодовольно хмыкнули. её губы и язык исследовали каждый уголок тела Марии, ласково, медленно и бережно пробираясь к местам, которые являлись точкой невозврата. — Мария Генриховна.. я могу?.. — Таня чутко уставилась на возлюбленную, покорно ожидая ответа, словно всё это происходило в первый раз. та в ответ лишь еле заметно кивнула головой, руками прикрывая лицо и прикусывая уголок внешней стороны ладони, чтобы не издавать предательски вырывавшихся из глубины души звуков. — школа.., — неровное дыхание завуча подводило её, — школа скоро закроется, и охранник будет проверять кабинеты.. нам нужно заканчивать это как можно скорее, кажется.. поэтому пожалуйста.. у меня такое ощущение, будто я сойду с ума прямо сейчас, — такой нетерпеливый, умоляющий вид Марии Генриховны заставлял Таню трепещать и терять кудрявую голову. кровь клокотала в ней лавой, закипающим на кухне чайником и бурно падающим водопадом. — это закончится тогда, когда закончите вы, — Татьяна Викторовна ухмыльнулась и сделала решающий, долгожданный рывок. они прикасались друг к другу, прижимались друг к другу, целовались и смеялись, словно подростки, сбежавшие от строгих родителей лишь за тем, чтобы любить друг друга — по-настоящему, без правил и запретов. и им действительно снова было 16, они ощущали весь спектр пышущих огнём эмоций так, словно и не жили до этого совсем. Таня рассказывала Марии Генриховне истории своей жизни: порой смешные, местами печальные, но самые-самые искренние. она давно ни с кем не разговаривала так глубоко, и слова, запечатанные далеко в сердце, сейчас рвались наружу бесконечным потоком. а Мария всё слушала, смеялась и расстраивалась, переживая все моменты жизни возлюбленной, как свои; молчала и слушала, слышала. руководительница театрального кружка задавала кучу вопросов, на которые отвечать завуч зачастую не желала, потому что совсем не привыкла к тому, что кто-то о чём-то её спрашивает, интересуется по-настоящему, ведь с мужем они разговаривали редко и обыкновенно ни о чём. но она всё равно переступала через себя, ведь в глубине её наполненной горестями души уже не было места для тоски и печали. она понимала прекрасно и отчётливо, что говорить необходимо, и когда завуч это делала, она чувствовала, как душа её выходит из холодного, ледяного запустенья, как она расцветает тюльпаном, раскрывая свой цветочный запах всему миру и Тане в особенности. всё было донельзя хорошо, вольно, просто потрясающе, и женщины, упивавшиеся друг другом, как водой в пустыне, не могли выразить толком того счастья, что билось у них тихонько под кожей, остерегаясь напастей злого мира. да им и не нужно было этого выражать, ведь всем и так всё было предельно ясно. — Мария Генриховна, а вы занимаетесь чем-то ещё, кроме работы? если честно, вы выглядите так, будто работа — это вся ваша жизнь. неужели вы так любите свою профессию и детей? — Таня перебирала в руках короткие волосы завуча, изредка поднося их к носу, чтобы почувствовать запах женщины и ещё раз убедиться в том, что сейчас она здесь, рядом с ней. — ну, знаешь.. не хотела об этом распространяться, но мне очень нравится живопись. я и сама время от времени что-то рисую, если можно так выразиться. но когда я была моложе того возраста, в которым пребываешь сейчас ты, я увлекалась танцами, — Мария мечтательно запустила взгляд в потолок, с толикой грусти вспоминая юные годы. она осознавала только сейчас, насколько безжалостно и быстротечно время забирало всё то, что так трепетно и чутко хранил под сердцем человек. в то же самое время ей казалось, что сейчас она не упускает и секундочки этого драгоценного материала зря — и это её согревало. она смотрела на Таню, улыбалась и держала её за руку — о большем и мечтать было напрасно. — ну, то, что в вас умерла балерина я прекрасно помню, — Татьяна хихикнула с долей свойственного ей сарказма, — но то, что вы рисуете — это неожиданно. я думала вы там.. не знаю.. что-то менее романтичное, что-ли, — Таня внезапно задумалась и, приподнявшись на локоть, уставилась на бесконечно красивое лицо женщины, — слушайте, а меня нарисуете? — улыбка скользнула на её лице лучиком света. — кто знает, если выдержишь позировать пару часиков — может и напишу твой портрет. вот только мне кажется, что ты и тридцати минут не выдержишь, — Мария Генриховна рассмеялась, и звон её смеха разлился по кабинету музыкой, — нам нужно уходить, времени уже.., — она достала свой телефон, — бог мой! а времени то уже! Араик мне всю трубку обтрезвонил. срочно, одеваемся и по домам, — завуч вскочила и напялила на себя беспорядочно разбросанную в порыве страсти одежду. — пф, возьму и выдержу. вообще-то, я уже позировала для картины, так что вы не зарекайтесь, — Таня лениво встала с видимой маской уныния на лице, — куда вы мой лифчик закинули? не могу найти. Мария Генриховна, эх, ну вот не стыдно вам? в школе, такие дела. просто ужас! знали бы дети, чем у них завуч занимается в стенах школы, пока их тут нет, — руководительница улыбнулась, подошла к завучу и чмокнула ту в пунцовую щёку, — просто шучу. завуч недовольно фыркнула, словно лиса, на которую, кстати говоря, была сильно похожа, но не могла сдержать улыбки от внезапного поцелуйчика. — тебя подвезти? — нее, я на автобусе доеду. поезжайте домой скорее, а то у вас же там этот.. грозный богатырь Араик.. Араратович? — Татьяна Викторовна пребывала в чудном настроении и просто не могла не шутить свои до ужаса саркастичные шуточки. — у армян есть и другие имена, помимо Арарата. ну какая же ты дурочка, — завуч залилась глубоким смехом и, отворяя дверь закрытую предусмотрительно Татьяной на ключ, вышла из кабинета, руками прикасаясь к зелёным стенам помещения, чтобы навсегда запомнить это место и этот чудесный день. Таня действительно доехала до дома на автобусе. когда она тряслась по убитым дорогам Калуги, подпрыгивая от каждой кочки, лицо её озаряла сияющая в темноте улыбка. она до сих пор не могла отойти от произошедшего пару часов назад, её одежда насквозь была пропитана парфюмом Марии Генриховны, а руки хранили прикосновения к её телу, как последний грошик. она готова была взорваться от счастья на месте, и её совсем не волновали сейчас ни заботы о разводе, ни толки о предстоящем будущем, которое всё ещё представляло собой сумрачное, туманное нечто. за окном уже всей красой разгорался осенний вечер со всеми его прелестями: свежий, тихий и спокойный он радовал сердце, исцелял раненную душу и своим игривым ветерком освежал рассудок, который чаще всего пребывал в неведении. и люди в автобусе были самые разные, и у каждого была своя собственная, большая или маленькая история, переписать которую не представлялось возможным со всеми её мелочами и деталями. деревья колыхались в такт порывам ветра, и это постепенно убаюкивало, успокаивало трепещущую душу Тани, которая металась из одной стороны в другую в поисках чего-то. она уже начинала скучать по Марии, вспоминала её очаровательные глаза, которые как хамелеон меняли свой цвет в зависимости от её настроения, начиная темновато зелёным, заканчивая глубоким, ледяным голубым. глаза завуча напоминали Татьяне капельки утрененей росы, в отражениии которой они проживали всю свою жизнь. такие утончённые, хрупкие и манящие. приехав, наконец, домой Таня ощутила резко нахлынувший прилив знакомой ей до боли тревоги. когда она вошла в квартиру, на пороге стояла пара обуви, явно мужской. на её спине встала шерсть, и она как хищник аккуратно пробралась в гостиную, вооружившись на всякий случай лопаткой для обуви. — ну, наконец-то. я уж подумал, ты там сдохла где-то. ну, привет, что-ли, любимая жёнушка?