земляничное вино

«ты меня обними крепче –

чтобы кости хрустели, ломались,

чтоб соседи били об стены –

ли ж бы тише с тобой обнимались».

***

Таня опешила в ледяном оцепенении. кожа на её спине встала, точно шерсть у кошки, готовившейся защищать своих котят от нежданного врага ценой своей жизни. её сердце колотилось в яростном исступлении, и каждый шорох сейчас воспринимался громким ударом около самого уха. увидев бесцеремонно усевшегося в гостиной уже бывшего партнёра, у неё невольно стиснулись зубы, от чего щёки её заиграли в каком-то непонятном танце злости, смешанного с постепенно уходящим испугом. она ожидала увидеть кого-угодно: маньяка, грабителя, бездомного, пробравшегося каким-то образом в её дом, в конце концов, но никак не собственного мужа, который уже почти и не являлся им. эмоции внезапного испуга, тупого оцепенения и самосохранения быстро сменились холодным равнодушием с долей колючего раздражения и злости на внезапный, совершенно нежданный визит. — а, это всего лишь ты, — она выдохнула с наигранным облегчением и плюхнулась на диван, разминая руками гудящие от резко нахлынувших отрицательных эмоций виски. несмотря на то, что присутствие мужчины сейчас уже ничуть её не страшило, ощущение тревожности и напряжения ужасно портили бывшее недавно чудесным настроение Тани. — что значит «всего лишь»? «целый я», вообще-то! ты чего так поздно вернулась? — мужчина широко зевнул и лёгким движением оказался около бывшей жены. — Жень, ты бесцеремонно ворвался в мою квартиру ради того, чтобы поиграть сейчас в что-то типа «дочки-матери», только «жена-муж»? ты совсем охренел? какого чёрта ты пришёл сюда, не предупредив? или может мне вызвать полицию и сказать, что ты долбанный сталкер? это будет похоже на правду с учётом того, сколько раз в день ты мне названиваешь, — Татьяна постепенно начинала закипать от одного лишь присутствия мужчины в её тихом, одиноком уголке и его тупой бесцеремонности. он и в ус не дул, что сделал что-то не так, и это глупое непонимание и недальновидность весьма ясно и ярко отражались на острых чертах его маленького, вытянутого лица. Евгений был из тех мужчин, которые более всего на свете любили самих себя. откровенно говоря, мужчина представлял собой что-то отдалённо напоминающее нарцисса, не способного увидеть далее своего горбатого носа. само чувство любви ему знакомо не было, он не любил Таню так, как люди любят в простом, искреннем и настоящем смысле этого выражения. он любил свою странную любовь к ней, которая тешило его забитое на дне эго и наполняло его бесполезную жизнь долькой пустотного смысла. он был убеждён в своей уникальности, он считал себя в каком-то смысле божеством, которому все просто на инстинктивном уровне обязаны отдавать не то чтобы любовь свою, а самих себя всецело, всесторонне. и вот, стоило Тане проявить капельку холодности в его сторону во время их соития, как тот счёл это за оскорбление его горделивых чувств, за обесценивание его безудержных стараний и тому подобное — в общем, как обычно из ничего развёл демагогию, но в этот раз немного перестарался, и всё дошло до того, что мужчина первым подал на развод, на самом деле этого не желая и попусту демонстративничая. он до последнего ждал, что жена после поездки в Сочи приползёт к нему с мольбой о его возвращении, что он сможет вдоволь насытиться её перед ним унижением и, в конце концов, сделает ей великое одолжение — вновь станет её любимым, долгожданным и выстраданным мужем. но за своим носом, он видимо и Таню не заметил, ведь той с самого начала было совершенно наплевать, есть он в её поле зрения или же нет его, и выражалось это безразличие во всём, без капли утаек. брак их продлился чуть более года, и согласилась на него Татьяна лишь потому, что мама выела ей всю плешь о замужестве, семье и внуках, а отношения с матерью Таня имела и без того до ужаса натянутые, поэтому, не успев обдумать такого, казалось бы, важного решения тщательно, вышла замуж за Женю. Татьяна Викторовна, судя по всему выше сказанному, к жизни своей тогда относилась намного более проще, нежели чем сейчас. Женя представлял из себя высокого мужчину лет 37, с тёмными, глубокими и большими глазами, большим носом с изящной горбинкой, маленьким лицом круглой, тем не менее, вытянутой формы и большим ртом с тонкими, как ниточка, губами. сам по себе он был худощав, но непомерно силён, и напоминал немного персонажа Тима Бёртона: вечно усталый, с бурыми кругами под глазами и равнодушным, рассчётливо-холодным взглядом. глаза его хоть и были тёмно-тёмно карими, но тем не менее напоминали стекло, треснутое в самой середине. он, в общем и целом, был весьма хорош собой, расположение женщин заполучал без особых усилий, к тому же стоит заметить, что при всех его внешних качествах он обладал природной харизмой и красноречием (являвшимся на деле просто горячо представленным пустословием). Таню же он выбрал лишь потому, что от одной лишь неё, такой яркой, такой необузданной не мог долгое время добиться привычного ему поклонения и слепой покорности, да и возраст у него уже был таков, что и ему хотелось свить что-то типа семейного гнёздышка. из всех женщин она была для него будто самым желанным трофеем, который, как он думал, наконец заполучил, когда та стала ему женой. но он глубоко, глубоко и неисходимо ошибся, потому что всё, что давала ему кудрявая звёздочка в замужестве — это редкий секс, ли ж бы тот отвязался, и такие же редкие "услуги" по хозяйству, потому что она не желала превращаться в домохозяйку и все полномочия разделяла поровну между обоими. Таня хотела, чтобы они жили как соседи, сожители, максимум хорошие друзья с привилегиями, но мужчину данная позиция никак не могла устроить: он ожидал от неё вожделения, ждал, что та целыми днями будет готовить ему лучшие блюда всей кухни мира, подчиняться ему, как единственно существующему на планете королю. стоит также заметить, что Женя был человек достаточно нервный, зачастую даже агрессивный, из-за чего молодожёны часто ссорились и не разговаривали друг с другом днями, а то и неделями. жена всеми фибрами своей тонкой души, с самого начала их отношений ощущала, что он её вовсе не любит, что не ставит её мнение в грош, но её такая картина устраивала вполне, ведь личная жизнь для неё тогда не значила примерно ничего. почему-то она чувствовала, что предначертанное ей счастье совсем не в этом человеке состоит и, короче говоря, совершала необдуманные глупости по большей степени в угоду матери, которую ненавидела так же сильно, как любила. в общем, весь их брак больше походил на какую-то формальность и фикцию, из которой Таня только рада была вырваться, когда тот так поспешно и иступленно подал на развод. но как только она исчезла из его мрачной жизни, мужчина ощутил внутри себя пустоту, немощность — ощутил себя жалким и никому на целом свете не нужным. возможно, он ощущал влияние возрастного кризиса, ведь на его голове мало-помалу начинала появляться лысина; наверное, он всё ещё имел к ней «сожительскую» привязанность и всё ещё хотел, чтобы та извинилась за свой проступок, оплошность, чтобы та сдалась и с белым флагом в руках, с раскаянием на лице пришла к нему готовенькая. — я здесь для того, чтобы дать тебе последний шанс извиниться и вернуть нашу жизнь на привычное русло, — он внезапно посерьёзнел в лице и направил свой глубокий взор на глаза руководительницы. та в свою очередь не желала даже смотреть на него, его «привлекательный» образ вообще никогда особо её не впечатлял. она думала лишь о том, как бы поскорее вытащить эту заносу из квартиры и написать сообщение Марии Генриховне с вопросом о том, в целости ли та добралась до дома. — дать мне что, прости? какой ещё шанс, ты вообще себя слышишь? проваливай немедленно, или я клянусь, я вызову полицию за взлом моей квартиры, и ты в лучшем случае просидишь в обезьяннике. правда, Жень, между нами все давным-давно кончено, к тому же.. я влюблена в другого человека, и там всё серьёзно, — лицо Тани засияло от образа Марии, внезапно всплывшего в её мутных думах. её сердце, тело, всё нутро — помнили и хранили воспоминания проведенного ими вместе времени, как единственное, что достойно было того, чтобы сопротивляться забвению. мужчина, прочитав на лице бывшей жены неподдельный блеск и безмятежность, свойственную влюблённым, нервно переметнул свой взгляд куда-то в сторону, и уголки его большого рта заходили ходуном. он реально, по-настоящему, всем сердцем всё время их разлуки был уверен в том, что Таня преданно его ждёт, лелеет и просто играет гордостью, сотни раз посылая его по телефону. поэтому такой поворот событий, мягко говоря, его не радовал. он нервно улыбнулся, и его брови стрелкой приподнялись в неловком, раздражённом и сконфуженном возмущении. он даже покраснел немного от того, что злость потихоньку разливалась в незначительной душе его. эти её заявления не на шутку задели его самолюбие, что всегда представлялось ему катастрофой вселенского масштаба. Татьяна заметила это сразу, и немного одёрнула себя, зная, что тот в порыве злости может разыграть совершенно ей сейчас не интересную, не нужную сцену. — да ты времени зря не теряла, я смотрю, — тот иронично усмехнулся и откинул редкие чёрные волосы назад, потирая рукой вспотевший от нервяка лоб, — быстро мне замену нашла, оперативно. и кто этот несчастный? кого ты на этот раз будешь мучать своей бессердечностью и чёрствой злобой? — Женя вопросительно уставился на бывшую жену, ощущая как в нём разгорается жгучая неприязнь, но не предпринимая каких-либо попыток остановить начатый процесс. — Жень, ты ведь не совсем глупый, ты понимаешь, что ни я, ни ты никогда друг друга не любили? это всё — просто пустая игра в семейку, привычка и житейская привязанность. давным давно нужно было заканчивать, так что тебе даже спасибо за то, что ты остановил это беспутье, бездумную трату времени. я ошиблась, когда согласилась стать твоей женой, и это всецело моя оплошность, за это — прости, искренне, — Татьяна тяжело вздохнула и поднялась с дивана, рукой указывая на дверь. она не любила извиняться, тем более, перед ним, но ещё сильнее она не любила его присутствие в данный момент в своём доме. — прошу тебя, уходи. я не люблю тебя, я никогда тебя не любила, — она развернулась и хотела было уйти, показательно дать ему понять, что ей всё это по боку. но не успела она сделать и шагу, как тот крепко схватил её за запястье, настолько крепко, что та невольно охнула от неожиданно нахлынувшей боли в костях и мышцах, на миг ощутив прилив испуга вперемешку с решительностью. — сядь на место, — сквозь зубы процедил Евгений, явно уже не рассчитывая собственных возможностей, пышущих через край. спортивным телосложением он никогда не отличался, но от природы наделён был хорошими физическими качествами, а в особенности — силой. — руку отпусти, козёл, — руководительница значительно повысила тон, готовая хоть сейчас броситься в драку и взбешённая беспорядочным поведением мужчины, — ты у нас типа маленький, обиженный мальчик, да? обиделся на то, что я сказала, что не любила тебя никогда? ты думаешь, я совсем дура — не поняла, зачем ты за мной ухаживал, зачем ты женился на мне? все твои помыслы у тебя на лице написаны, ты прост, как пять копеек. всё мечтал, чтобы я в ногах у тебя валялась, да борщи варила целыми днями? — тут она залилась истеричным смехом, не в силах выдерживать этого абсурда и накопившихся внутри неё эмоций, — да пошёл ты, Женя, куда подальше со своей любовью игрушечной — если бы только знал, какой чудесный человек сейчас рядом со мной, тебе было бы попросту стыдно вот так вот заявляться сюда. мужчина неожиданно сделал резкий рывок вверх и, отпустив запястье Тани, со всей силы ударил её ладонью по щеке. та лишь пошатнулась, немного отходя от него и продолжая смеяться. её кудри качались медленно в такт её дрожащим телодвижениям, горящая от безумно крепкого удара щека привела её внезапно в чувства, и исступленная истерика сменилась теперь спокойным хладнокровием. мужчина резко отпрыгнул от неё, тяжело дыша и краснея с каждой секундой сильнее. его неконтролируемый гнев вылился в беспощадный, неожиданный для него самого удар — ему вдруг стало стыдно и совестно за этот жалкий, сиюминутный, но всё уже окончательно решающий поступок. он пытался было собраться с силами и заговорить с ней, оправдаться и найти миллион причин для прояснения возникшей ситуации, но все его оправдания упирались лишь в то, что та его спровоцировала, что она сделала это специально, чтоб заставить его изнемогать от чувства вины и таким элементарным образом вычеркнуть из своей жизни раз и навсегда. — Тань, я.. я не хотел, я просто.. я сам не ожидал от себя, ты же знаешь, я бы никогда и мухи не тронул.. Танюш.. — его голос дрожал и казалось, будто ноги уже не держат его на земле, будто он уже левитирует в воздухе от стыда и позора. — да заткнись ты уже, придурок. где находится выход ты знаешь — вали отсюда, пока я заявление на тебя не написала ещё и за насилие, — кожа на щеке горела пурпуром, и резкая боль эта постепенно переходила в боль ноющую и абсолютно неприятную — будто кто-то изрезал её щеку мелкими, но глубокими порезами. ощущение это напоминало ей её подростковый селфхарм, который к счастью был незначительным и после себя оставил лишь едва заметные шрамики на плече. мужчина, то ли действительно испугавшись заявления, то ли поняв, что женщина эта к нему уже никогда не вернётся и что последний свой шанс он упустил, не обретая, уныло поплыл к выходу, стараясь не смотреть на Татьяну, чтоб не видеть следов своего коварного преступления. наконец, он брякнул дубликатами ключей от бывшей раньше их общей квартиры и захлопнул дверь. Таня набрала в кипящие лёгкие как можно больше воздуха и громко, тягостно выдохнула, понимая, что это — конец их совместной, ничем не примечательной, выматывающей истории. её голова раскалывалась надвое то ли от накопившейся усталости, то ли от того, что она испытала слишком много сильных, потрясающих ранимую душу впечатлений, то ли от того, что удар был сильным настолько, что та еле устояла на ногах, когда жалкий мужчина хлопнул своей широкой мокрой ладонью по её изящному личику. в один момент на неё навалилась такая жуткая, досадная тоска и изнеможение, что она просто рухнула на пол, не в силах больше сдерживать эмоций. Таня измоталась быть сильной, ей хотелось закрыться от всех на тысячи стальных замков, упасть в объятия такой далекой от нее сейчас возлюбленной и долго, истошно плакать, выплакать всю свою боль, которая так мучительно долго копилась в маленьком сердечке её, непонятно как выдерживающем такие горести и нападки судьбы. она пыталась держаться и, всё же, залилась горькими слезами. казалось, что ничего горче слез этих и быть не может на земле: ни моря, ни крепкого кофе без молока и сахара. в ней будто вскипело в миг всё то, что рушило её нутро по кирпичикам всю её осознанную жизнь. Таня потеряла счёт времени, пока лежала одиноко на холодному полу, то плача, то на какое-то время застывая в странном, стеклянном равнодушии. её терзало всё и сразу — вся тяжесть и горесть мира словно навалились на её хрупкие плечики. за окном уже буйствовала ночь, и ветер, походивший на ураган, вихрем бился в пластиковые окна, напоминая о том, что и он может быть суров и беспощаден. шум машин смешивался с ночной суетой в какую-то безобразную кашу, которая лишь действовала на нервы сломанной трескучими обстоятельствами жизни женщине. она очень давно не давала волю чувствам, наверное, с тех пор, как они с треском провалили фестиваль, и сейчас эти чувства рвали ей сердце, душу и тело — щека изнывала в противной, обжигающей боли так, что даже всхлипы давались руководительнице через мучения. только-только Таня успокаивалась, как вновь вспоминала лицо ненавистного ей мужа, его холодную, жесткую, склизкую ладонь — и вновь — бесконечное горе. гостиная превратилась в нескончаемый круг ада, в который Татьяна попала лишь за то, что появилась на свет. непонятно спустя какое время, она, наконец, взяла себя в руки и, побранив себя за излишнюю чувственность, эмоциональность и никому не нужную сцену раскаяния и страдания на полу, поднялась, вытирая хрустальные, падающие с ресничек слёзы. Татьяна дошла до кухни, налила себе стакан воды и выпила его залпом. видимо, жидкость в организме настолько скоропостижно покинула её, что та не могла вдоволь напиться и всё пила и пила, пока в животе её не забурлило. верные друзья Тани — маленькие, забавные собачонки прятались у ней в комнате, явно испугавшись столь неожиданного визита, да и Женю они с самого начала невзлюбили, потому что тот как раз-таки любил их время от времени попинывать за малейшие проступки. услышав бряцанье на кухне, они весело выбежали, виляя маленькими хвостиками и своим бесконечно любящим взором будто подбадривая явно изнуренную хозяйку. та в свою очередь поняла, что одной воды ей достаточно не будет и, скрестив пальчики на руке в надежде на удачу, открыла верхний ящик полки, где обычно хранился алкоголь. но, увы и ах, там не осталось ничего. видимо, после каникул на море, Татьяна активно себя утешала и с горя выпила все запасы. — чёрт.. так впадлу куда-то идти, — сказала она, видимо, самой себе, почёсывая в растерянности затылок, но желание испить крепкого алкоголя и заглушить не покидающую её боль были сильнее лени, и она, накормив питомцев и чмокнув каждого в мокрый носик, поспешно напялила на себя тонкую курточку, очки и маску и открыла дверь квартиры, параллельно бросая злосчастные дубликаты ключей мужа куда-то на полку шкафа в прихожей. движения её были судорожными, в целом, состояние её напоминало аффект — безвольный, эмоциональный и резко интенсивный. как только нога её ступила на внешний порог подъезда, её голова уткнулась во что-то тёмно-коричневое, плюшевое и очевидно тёплое. на секунду ей показалось, что она потеряла сознание или умерла, но спустя мгновение Таня осознала, что упирается головой в чьё-то знакомо пахнущее пальто. спустя ещё секунду на неё вселенским роком упало осознание того, что перед ней сейчас стоит никто иная, как Мария Генриховна. Таня сморщила лицо, как морщат его тогда, когда очень сильно не хотят чего-то делать или видеть, когда встречают преподавателя, которому сказали, что ты болен и на занятие не придешь — короче говоря, Таня в который раз за этот бесконечный день застыла, поражённая количеством событий на буквально один квадратный метр. — Таня? ты куда так поздно собралась? и почему в очках?. а маска зачем?.. — Мария Генриховна совершенно не понимала, что происходит, но внутри неё что-то буйно, неопределенно трепещало. она ощутила что-то неладное ещё когда только-только подходила к многоквартирному дому Тани, но не стала обращать на это должного внимания, уверяя себя в том, что в такой час ничего плохого с ее возлюбленной произойти не может. в руках ее колыхался пакет с какими-то угощениями, а одета она была, как обычно, чрезвычайно стильно — длинное в пол пальто цвета шоколода, любимые ею ботинки на каблуках и тот же пиджак с блузкой, что были на ней вечером в школе. Мария подумала было сначала, что Таня заболела и в столь поздний час собирается пойти в круглосуточную аптеку, но в глубине души она уже понимала, что причина столь поздней вылазки состоит вовсе не в этом. она насторожилась всем своим нутром, чуя что-то совершенно нехорошее и аккуратно, как бы невзначай, заталкивая кудрявую особу обратно на порог квартиры, захлопывая за собой тихонечко дверь. — М.. Мария Генриховна.. да я тут, представляете, приболела. вы поезжайте домой, а то я и вас заражу, — Таня в состоянии шока забыла даже подумать о том, что завуч в позднюю ночь может делать у неё дома, адрес которого она ей не говорила никогда. — дурочку из меня не строй, ну-ка сними весь этот маскарад, — Мария Генриховна кинула небрежно пакет на пол, снимая пальто и педантично вешая его на близ торчащий крючок. глазами она быстро осмотрела квартиру и, убедившись, что кроме собак и их здесь нет никого, уставилась на возлюбленную, уже сгорая от нетерпения понять, что в конце концов тут происходит. её съедало непонятное чувство тревоги, и настроение её, и так уже испорченное мужем, падало ниже плинтуса с каждой секундой. в какой-то момент Мария поняла, что вся эта неразбрериха внутри неё — просто напросто переживания и опасения за состояние Тани, которое явно не было сейчас стабильным и упадок которого она ощутила даже на расстоянии. — Мария Генриховна, прошу, уходите. не нужно вам меня сейчас видеть, правда. со мной всё в порядке, я просто хотела выйти подышать свежим воздухом. погода — чудесная, тем более, — Таня напялила добрую улыбку, но рот её задрожал в каком-то истеричном изгибе. она совсем забыла, что стоит сейчас в маске и от того ей стало легче. но счастье длилось недолго — Мария, не в силах больше выносить этого театра абсурда, сделала навстречу к женщине решительный шаг, протягивая руки к её лицу. — на улице — просто ужасный ветер, крыши сносит, ты что же, не слышишь что-ли? говоришь сначала, что заболела, сейчас же убеждаешь меня, что с тобой всё якобы в порядке, — завуч легким движением сняла с Тани маску и тёмные очки, которые явно не носят осенью и ночью и просто опешила. лицо, которое пару часов назад сияло счастьем и безмятежностью, сейчас померкло в уродливом фиолетово-красном синяке, из-за которого опухла не только щека, но и другая рядом находившаяся часть личика Татьяны. помимо этого от беспрерывного долгого плача у неё припухли глаза, помутнились зрачки, взгляд, устремлённый на завуча в некотором конфузе, точно потух и иссох — но всё же отражались в нём волнение и трепет. брови Марии Генриховны расплылись в тихом изумлении, рот, немного приоткрывшись, не смог удержать вылетевшего «бог мой», женщина побледнела, как статуя, и сердце её забилось во много раз чаще прежнего, обливаясь жутким кровопролитием. всё в этот момент смешалось в её голове — мысли о том, кто мог сделать такое с её возлюбленной, как такое могло произойти за столь короткий промежуток времени, почему её не оказалось рядом в самый подходящий для того момент; чем помочь, как утешить и согреть это маленькое, забитое страданием создание. — эх, ну вот что вы наделали, Мария Генриховна. — Таня уныло выдохнула и, снимая куртку, поплелась еле как к себе в комнату. меньше всего на свете ей хотелось, чтобы Мария сейчас видела её в таком упадническом состоянии. она ещё не успела подумать о том, как будет объясняться перед ней, и сейчас у неё не было никаких придуманных отговорок, фраз, шуток — ничего, абсолютный ноль или даже минус. в ней зияла тупая дыра, все свои эмоции она потратила, изнывая от боли на холодном полу. резкий прилив хотения уснуть часов так на 12 затуманил её помутнённый рассудок, и она рухнула на кровать разбившимся самолётом. Мария Генриховна всё никак не могла прийти в себя от увиденного и взять себя в руки, в такой крайней ситуации она оказалась впервые. ей почти никогда не приходилось настолько глубоко и сильно переживать за кого-то, настолько сильно, что грудь её изнывала от приступа всепоглощающей боли. ей хотелось рвать на себе волосы от того, что она не смогла защитить то единственное, что по-настоящему делало её живой и настоящей. наконец, разум её немного прояснился, она понимала, что сейчас совсем не время стоять как истукан на месте, разинув рот и ничего не предпринимая. она хотела, разорвав на себе рубаху, помочь Тане, отдать ей всю или, если та позволит, хотя бы частичку нежности, поддержки и тихого трепета. она покорно пошла за ней, кротко ступая по её следам, стараясь даже не дышать, чтобы не потревожить изнеможденную. войдя в тёмную комнатку, в которой тускло горела лишь лампа на рабочем столике, Мария робко спросила: — можно я... прилягу рядом? — обнимите меня так крепко, как только можете и давайте просто помолчим — голос у Тани дрожал и казалось, что на ресницах её вот-вот выступит ещё одна невинная слезинка. Мария Генриховна аккуратно легла рядом. места на кровати было достаточно для двоих, но она так сильно прижалась к Тане, что в постель можно было бы положить ещё десятерых. взяв её робко за голову, она одарила женщину тёплым, нежнейшим до хрупкости поцелуем в лоб. — скажи мне лишь одно, Таня. кто? кто сотворил с тобой такое? — интонация завуча чуть изломалась, ей казалось, что она всё делает неправильно, некстати и зря. ей редко приходилось испытывать такое, но теперь, ощутив это, Мария думала о том, что и во весь век не желала бы такого ощущать. — муж, Мария Генриховна. мужики — козлы, — Таня шмыгнула носиком и чуть рассмеялась, зевком давая понять, что на этом её активность себя иссякает. через пару минут та уже сладостно сопела, временами дёргаясь и дрожа, как осиновый листик. завуч всю ночь не сомкнула глаз. она лишь трепетно, точно хрусталь, фарфор, обнимала возлюбленную, сторожа чуткий сон её и проверяя, всё ли с ней в порядке. она хотела было принести льда, чтобы приложить его к раненой щеке, но подумала, что долгожданный Таней сон имел в данную минуту значение более важное. женщина выстроила в уме примерный ход событий, в котором весь этот ужасающий гнёт произошёл и внезапно осознала, что урод мог ударить её не только в лицо. ей вдруг почудилось, что всё тело Тани было усыпано ссадинами и синяками, и от этого у ней захватило и без того потрясённый дух. она как можно тихонько и аккуратно осмотрела тело спящей. не обнаружив там чего-то криминального, она продолжила размышлять дальше. на смену этой пугающей мысли, ей в голову пришёл толк о том, что, на самом деле, чего-то до потери сознания страшного не произошло: ну, ударил он её так, что остался огромный синяк, и заплыла часть лица — казалось бы, у нас половина семей в стране только на этом и строится, а то и хлеще бьют, бывает. никто не умер, никого не пришлось увозить в реанимацию или доставать с того света дефибрилляторами. такие мысли посетили рассеянную усталостью рыжую головошку Марии, но тут же её ужаснули — вдруг ей показалось, что она пытается обратить произошедшее в прах, пыль, пустить по ветру и забыть, как кошмар, только бы перестать себя этим кручинить и мучать. в общем, в мыслях её воцарился беспорядочный хаос настолько, что под утро, не выдержав собственных переживаний и стенаний, Мария всё-таки уснула, не переставая прижимать к сердцу израненное, хрупкое тело возлюбленной.