лекарство от недоверия

— ты доволен? доволен, ваше высочество, простите, чем? костя отвлекается от своего занятия — попыток разблокировать фактически замуровавшую их здесь дверь, к матвееву оборачиваясь. ловко орудуя фонариком на телефоне, матвеев с момента брошенных им слов уже успел к косте спиной повернуться, что-то на полках ища; почему матвеевский рот открывается прежде, чем эта прекрасная голова начинает думать? костя уже в который раз матвеева за этим ловит, убеждаясь в том, что дима вначале делает, и только потом уже думает. это какаое-то персональное матвеевское проклятье? костя не хотел бы им заразиться, безэмоционально уставившись в юношеский затылок. а сколько вообще матвееву лет? может ему едва-едва восемнадцать стукнуло, а костя придумал его осуждать за еще не закончившийся подростковый максимализм. может у него, у матвеева, гормоны играют и глупость как из ведра хлещет исключительно по наитию? но даже если так, то кто вообще матвееву дал право так себя вести? что он за человек такой за ебучий, при виде которого у кости руки сами по себе в кулаки сжались? костя не из тех людей, кто свою злость — да и, в целом, любую негативную эмоцию — будет выставлять публично. костя лучше сожмет кулаки. или сомкнет пальцы на шее. это, в прочем, происходило куда реже, потому как выдержка у кости — позавидовать можно. но куда, как говорится, с добром. матвеев — катализатор. катализатор костиного почти перманентного раздражения на протяжении последних дней. последней недели в частности, потому что именно тогда этот несностный комок хаоса и желания треснуть ему да посильнее в его жизни появился. что он творит? дима до последнего уверен, что это все — глупый розыгрыш. потому что ему это начинает постепенно надоедать в крайней степени. потому что отсутствие как таковой реакции с его стороны на выпады кости вовсе не означает, что ему плевать и этим можно пользоваться! потому что, судя по всему, костя именно что пользуется. один раз сдачи не сдали и можно продолжать хватить за руку? это что, фетиш какой-то ублюдочный? дима головой мотает, замирая с зажатым в руке телефоном. ну а кто, если не костя, виноват в сложившейся ситуации? вовсе не обязательно было свою ебучую мускулинность демонстрировать таким образом. не обязательно хватить за руки, заламывать и в тёмные уголки утаскивать. костя вообще знает, что такое личное пространство? но им по-хорошему нужно думать не об этом. поэтому, пользуясь тем, что костя испытывает одно сплошное негодование, волнами диму захлестывающее со спины, норовя утопить, дима хотя бы пытается выход найти. а не только грозится, хватая губами воздух в немом возмущении, что размажет по стенке. все дима понимает! и то, столько к нему отвращения: переваренного и не очень, и то, что косте тяжело даётся замереть там, у заблокированной двери. и ничего не делать. дима бы, наверное, если столько эмоций одновременно испытывал, то тоже бы с ума сходить начал. да только наблюдательность димина шепчет заботливо о том, что костя не похож на человека, который этому поддаётся. значит, у него есть..примерно ничего. дима не успевает сориентироваться. — эй, что ты делаешь? опасливо спрашивает, хотя видит, что делает. только это больше походит на гребаное помешательство. дима даже во мраке служебного помещения, освещённого лишь фонариком на телефоне, прекрасно ощущает, как сильно изменился костя. дима не видит его глаз. наверное, если бы увидел, то ему сразу бы все стало понятно. но дима не видит. и это лишает его преимущества. костя не сразу осознаёт, что с ним что-то не так. потому что по началу раздражение сходит на нет. отступает, позволяя пелене ослабнуть. а потом бьет. ощущение, что чья-то рука, застав его врасплох, хорошенько так приложила головой об стену, вышибая рассудок. косте кажется, что его черепушку просто встряхнули хорошенечко, растормошив мозги. почему, блять, так больно? матвеев что-то там ищет, ковыряется в пыли со своим фонариком. и спиной поворачивается. костя на него смотрит взглядом глупым. все менее, менее и менее осознанным с каждой следующей секундой. почему? это тоже матвеев с ним сделал? но зачем? на кукольном личике и без него было написано, что не рад тому, как костя с ним обошёлся. и, возможно, жгучий стыд бы костю заставил задуматься, но этого не случилось. потому что неведомое помешательство перекосило мысли, искореживая сознание. косте невообразимо захотелось сомкнуть пальцы на своих висках. выбросить из головы глупые, навязчивые мысли, которых вдруг стало почему-то невообразимо много. а что если сомкнуть пальцы на шее у матвеева? а что если хрустнуть этой тоненькой шейкой, глядя на то, как вывернутся наизнанку хрящи и кости? представить, как кровь тёплым водопадом заструится по пальцам. медленно вытекая из тела вместе с жизнью. чего вообще стоит такая жизнь? быть таким, как матвеев. знать о людях абсолютно все. каждую мелочь. иметь возможность залезть в голову, перевернуть мысли, поковыряться в грязном белье. знать не только про живых, но и про мертвых. это ли то, чего матвеев хочет от своего жалкого, никчемного существования? это ли та жизнь, которую он заслужил? бедный мальчик. на несколько мгновений его даже жалко делается. а каково ему вообще? жить, зная все наперед. есть ли в такой жизни вообще смысл? ну ничего. костя ему обязательно поможет. обязательно избавит от страданий, в которые матвеев был погружен столько времени. ⲅⲇⲉ-ⲧⲟ, ⲅⲇⲉ ⲏⲉ ⲃυⲇяⲧ ⲇⲣⲩⲅυⲉ, ⳝⲣⲟⲇυⲧ ⲗυⲭⲟ. ⲩ ⲗυⲭⲟ, ⲅⲟⲃⲟⲣяⲧ, ⲩⲣⲟⲇⲗυⲃⲟⲉ ⲟⲇⲏⲟⲅⲗⲁⳅⲟⲉ ⲗυцⲟ, ⲥⲡⲩⲧⲁⲏⲏыⲉ ⲃⲟⲗⲟⲥы, ⲇⲗυⲏⲏюպυⲉ ⲕⲟⲅⲧυ. υ ⲕⲟⲅⲧяⲙυ эⲧυⲙυ ⲥⲁⲙыⲙυ ⲗυⲭⲟ ⳅⲁⲧⲁⲥⲕυⲃⲁⲉⲧ ⲃ ⲥⲃⲟυ ⲏⲉⲗⲁⲥⲕⲟⲃыⲉ ⲟⳝъяⲧυя ⲏⲉⲡⲟⲥⲗⲩⲱⲏыⲭ ⲇⲉⲧυⲱⲉⲕ. ⲁ ⲡⲟⲧⲟⲙ ⲡⲟⲿυⲣⲁⲉⲧ υⲭ. ⲃыⲉⲇⲁⲉⲧ ⲡⲟⲧυⲭⲟⲏⲉⳡⲕⲩ, ⲗⲟⲿⲉⳡⲕⲁ ⳅⲁ ⲗⲟⲿⲉⳡⲕⲟύ. υⲗυ ⲩ ⲗυⲭⲟ ⲏⲉ ⲗⲟⲿⲕⲁ, ⲁ ⳅⲩⳝⲁⲥⲧⲁя ⲃυⲗⲁ, ⲣⲁⲥⲕⲣⲟⲙⲥⲁⲃⲱⲁя ⲥⲃⲟю ⲡⲟⲥⲗⲉⲇⲏюю ⲿⲉⲣⲧⲃⲩ ⲏⲁ ⳡⲁⲥⲧυ? ⲇⲟ ⲥυⲭ ⲡⲟⲣ ⲃⲏⲩⲧⲣⲉⲏⲏⲟⲥⲧυ ⲧⲟⲣⳡⲁⲧ ⲏⲁ ⲡυⲕⲁⲭ, ⲥⲃυⲥⲁя ⲩⲣⲟⲇⲗυⲃⲟ. ⲏⲉⲕⲣⲁⲥυⲃⲟ. ⲟⲧⲃⲣⲁⲧυⲧⲉⲗьⲏⲟ. ⲙⲏⲟⲅⲟ ⲗυ ⲗυⲭⲟ ⲏⲩⲿⲏⲟ, ⳡⲧⲟⳝы ⲃⲗⲁⲥⲧь ⲏⲁⲇ ⳡⲉⲗⲟⲃⲉⲕⲟⲙ ⲃⲟⳅыⲙⲉⲧь? ⲥⲟⲃⲥⲉⲙ, ⲥⲟⲃⲥⲉⲙ ⲏⲉⲙⲏⲟⲅⲟ. ⲗυⲱь ⲟպⲩⲧυⲧь ⳅⲗⲟⲥⲧь. ⲏⲉⲅⲟⲇⲟⲃⲁⲏυⲉ. ⲣⲁⳅⲟⳡⲁⲣⲟⲃⲁⲏυⲉ. ⲗюⳝⲁя, ⲁⳝⲥⲟⲗюⲧⲏⲟ ⲗюⳝⲁя эⲙⲟцυя ⲇⲗя эⲧⲟⲅⲟ ⲡⲟⲇⲟύⲇⲉⲧ. ⲗυⲭⲟ ⲉⲉ ⲏⲁ ⲥⲃⲟυ ⲡⲁⲗьцы ⲕⲟⲥⲧⲗяⲃыⲉ ⲏⲁⲙⲁⲧыⲃⲁⲉⲧ, ⲧⲟⳡⲏⲟ ⲡⲁⲩⲧυⲏⲩ, ⲇⲁ ⲕ ⲏⲟⲥⲩ ⲡⲣυⲕⲗⲁⲇыⲃⲁⲉⲧ, ⲃⲧяⲅυⲃⲁя ⲡⲣυяⲧⲏыύ ⳅⲁⲡⲁⲭ. ⲏⲟⲃⲁя ⲿⲉⲣⲧⲃⲁ ⲃыⳝⲣⲁⲏⲁ. — ⲡⲟⲥⲗⲩⲱⲁύ ⲙⲉⲏя. ⲥⲗⲩⲱⲁύ ⲙⲉⲏя. ⲥⲗⲩⲱⲁύ. ⲡⲩⲥⲧь ⲏⲉⲏⲁⲃυⲥⲧь ⲃ ⲧⲃⲟⲉⲙ ⲧⲉⲗⲉ ⲃⲟⲥⲡыⲗⲁⲉⲧ, ⲡⲩⲥⲧь ⲣⲁⲥⲥⲩⲇⲟⲕ ⲧⲃⲟύ ⲡⲟⳝⲗⲉⲕⲏⲉⲧ. ⲡⲩⲥⲧь ⲙⲉⲥⲧⲟ ⲩⲥⲧⲩⲡυⲧ ⲧⲟⲙⲩ, ⳡⲉⲅⲟ ⲭⲟⳡⲉⲧⲥя ⲧⲉⳝⲉ. ⲣⲁⲥⲕⲣⲟύ ⲿⲉⲗⲁⲏυя ⲥⲃⲟυ, ⲃⲙⲉⲥⲧⲉ ⲣⲁⲥⲕⲣⲟⲉⲙ. ⲇⲁⲃⲁύ ⲅⲟⲃⲟⲣю ⲃⲙⲉⲥⲧⲉ, ⲃⲙⲉⲥⲧⲉ... ⲿⲩⲿⲿυⲧ ⲃ ⲅⲟⲗⲟⲃⲉ ⲗυⲭⲟ ⲏⲁⳅⲟύⲗυⲃⲟ, ⲧⲟⲡυⲧ, ⲧⲟⲡυⲧ, ⲧⲟⲡυⲧ. υ ⲥⲟⲡⲣⲟⲧυⲃⲗяⲧьⲥя ⲧⲟⲙⲩ ⲏⲉ ⲡⲟⳅⲃⲟⲗяⲉⲧ, ⲏⲉ ⲇⲁⲉⲧ, ⲏⲉ ⲟⲧⲡⲩⲥⲕⲁⲉⲧ. ⲗυⲭⲟ ⲣⲩⲕⲁⲙυ ⲣⲩⲕⲟⲃⲟⲇυⲧ, ⲣⲁⲥⲥⲩⲇⲕⲟⲙ, ⲥⲟⳅⲏⲁⲏυⲉⲙ — ⲗυⲭⲟ ⲃ ⲏυⲭ ⲧⲉⲡⲉⲣь цⲁⲣь υ ⳝⲟⲅ, ⲟⲏⲟ, ⲣⲟⲇυⲙⲟⲉ. и костя делает. хотя на несколько мгновений в сознании его зарождается сомнение. страшная догадка, что мысли ему эти не принадлежат. весь костя себе в эти мгновения мучительные не принадлежал. он не был собой. все ощущал, но ничего не мог сделать. не удавалось ему проконтролировать собственное тело, беспомощное, больше напоминающее марионетку в руках у опытного кукловода. часики тик-так. капельки воды по дну ржавой раковины кап-кап. и косте больно. косте хочется выть. как будто бы он — не он, а кто-то чужой. кто-то инородный в его тело забрался, обезоружив и обездвижив. что же делает он, чему именно повинуется, когда медленные, тяжёлые шаги со свистом разрезают воздух? матвеев все ближе. и жажда крови усиливается. косте хочется впиться в мякоть кожи, хочется разорвать, разобрать на волокна. послушать, как матвеев будет кричать. визжать, умолять. костя этого не может хотеть. не должен хотеть. но костя хочет. или хочет не костя, а что-то, что паразитировало в его голове мучительно, отобрав не только волю, но и тело? костя должен сопротивляться. как бы не была его злоба в отношении к матвееву сильна, как бы не граничило желание поставить выскочку на место с стоическим терпением — он не должен. у него нет такого права. костя не может. костя — представитель порядка. к нему люди идут с целью помощь отыскать, защиту, справедливость. а он, как бездумная, безумная кукла движется вперёд, под влиянием чего-то, на что не способен никак повлиять в ответ. а что он может? язык даже толком не поворачивается, чтобы матвеева окликнуть, предупредить, может. предупредить о чем? я не понимаю, что со мной происходит, дима, уходи? куда? они в маленьком, замкнутом помещении без света. куда дима уйдет, даже если очень захочет? а зачем ему уходить? маленький, невысокий, хрупкий. что будет, если, например, сломать ему руку? но не просто переломить на две части, а медленно, прохрустывая каждым его хрящичком. слушать, как дима скулит. как пытается выбраться из объятий медвежьих, да только куда ему. костя его сильно превосходит во внешних данных. да и по силе тоже. а если неаккуратно, под неправильным углом руку сжать, то перелом превратится в открытый. и высунется, зияя алыми подтеками, пара костей — локтевая и лучевая. а дима уже не кричит. дима хрипло сопли глотает, осев где-то в ногах, таким же безвольным чучелом, в котором для полноты картины не хватает только сена и швов свежих. чучело — прекрасный вариант для такого, как дима. выбросить к чертовой матери из него все органы, как мусор бесполезный, а его набить соломой и неровной, лёгкой руки стежками зашить то, что останется. чучела не чувствуют. они лишь отпугивают любопытные вороновы глазки. матвеев как фарфоровая статуэтка в коллекции опытного, понимающего ценность работы, коллекционера. её даже если сломать — собирать потом будет в удовольствие. чем костя и займется. у него не получается сопротивляться. откуда бы корни у ужасных, уродливых мыслей не росли, это было отвратительно. мерзко. провоняло гнилью. а потом на глаза опустилась пелена. если бы костя мог этому сопротивляться..но он слаб. слаб перед своими же эмоциями. перед собой. и это отвратительно, потому что ощущения сравнимы то ли с глубоким алкогольным опьянением, то ли с наркозом, въевшимся в вены да смешавшимся с кровью. голова внезапно становится тяжёлой, а сознание — мутным, лишая костю всего, ради чего он вообще боролся. боролся, кстати, достаточно долго по меркам неведомого — даже слишком. иначе ведь цель не оправдает средства. и вот матвеев перед ним. хрупкий, нежный дима матвеев — руки смыкаются на его шее, одним точным рывком развернув да приложив затылком к металлическим полкам. и тогда диме действительно становится страшно. разве может вообще чего-то бояться человек, которому пророчено работать с далёкими от реальности и понимания силами? дима никогда и ничего не страшился. пока другие дети так или иначе прошли через этап неспокойного сна, если вдруг выключился ночник, чудовищ подкроватных да в шкафах живущих, высоты, глубины, замкнутых пространств..дима так на себе этого и не ощущал. потому что диме неизбежно казалось, что нет смысла бояться чего-то, ведь они рано или поздно все умрут. придерживаться этой позиции были просто. даже будучи маленьким ребенком. а у детей, говорят, одна проблема — игрушку в песочнице отобрали. или недруг из соседнего двора где-то крапиву нашел. вот и повоевали. диму однажды в крапиву сталкивали тоже. лет десять ему было, кажется. смеялись над ним долго, спорили, что же лучше — оставить в одиночестве и слезах или напоследок высыпать на голову пакет с мусором, который мама сказала выбросить? вот уж чего дети не ожидали, так это того, что димка матвеев не просто вылезет из колючих зарослей, так еще и в них грязью швырнет, с собой прихваченной. именно такое у димы было отношение ко всему, что с ним происходило. стабильно по вине сверстников. не сидеть и размазывать сопли, а давать сдачи. где важно, на сколько соперник больше или опытнее. у димы зубки заточились как-то сами по себе. об сталь, с которой ему приходилось работать — в частности. дима не боялся крови. не боялся боли. ничего. и трансформацию болезненную его страхи не проходили тоже, как это случилось с другими. другие боялись будущего. боялись не найти себя. боялись эмоций. а дима единственное, чего боялся — что акция на его любимые шоколадки закончится быстрее, чем удастся у мамы вытянуть умоляющими глазками деньги, в очередной раз историю придумывая о том, на что ему там опять понадобилось. или того, что мать рано или поздно поймает его с сигаретой за руку. в прочем, так однажды ведь и случилось. и не понял дима, чего именно он так пугался. это ведь, в конце концов, его жизнь. и ему жить с этим. а мама просто расстраивается. в очередной раз головой качает и дима глядит на неё удрученно, глазками щенячьими. что, что он ещё может для неё сделать? мама, пожалуйста, не плачь, мама. я ведь твой единственный сын. дима устал от этого. от того, что в глазах человека самого близкого он был разочарованием. « — ты любишь меня, мама? — тихо спрашивает мальчик, пряча неловко под длинной, драной футболке свои искромсанные колени. видно, что футболка ему велика, но мальчик не сдается. делает вид, что все нормально. так и должно быть. мальчик размазывает по щекам грязь, глядя на маму с попытками понять — почему мама плачет? он ведь не специально это все. оно как-то само происходит! это люди глупые создания. а не он. это люди его не понимают. люди его не принимают. люди только смотрят с тяжело звенящим осуждением. он такой же ребенок, как и другие. так почему он должен коленями вытирать кожу об асфальт, если он такой же? если ничем не отличается? а его единственный близкий человек смотрит сквозь слезы. почему, мама? дима не понимает, почему мама плачет. почему когда другие дети приходят к родителям, родители обнимают их, а ему самому маму бы обнять? не его успокаивать, а её. диме кажется, что так не должно быть. он ещё слишком маленький, чтобы познать те вещи, которые от него даже не пытается спрятать мама. если бы у димы был отец...может быть в его, в диминой жизни, все было бы совсем по-другому? маме не пришлось бы говорить ему, что он должен быть мужчиной. взрослым. дима мальчик. дима хочет как другие дети — бегать под закатным солнцем на речку и бояться зайти домой, потому что обратно не пустят. мама. дима вспоминает о ней, когда в затылке вдруг жечь начинает. и ладно бы если только в затылке — крепкие руки смыкаются на его шее. мама? что с костей происходит? дима пытается разобраться, но в его сознании ничего нет. звенящая пустота, которую бесполезно заменять чем-то. и пустота эта самая усиливается с каждой новой секундой, с каждым мгновением. не что происходит. а почему происходит? где кроется истина? диме тяжело дышать. диме нечем дышать. ещё немного и от нехватки кислорода ему действительно станет плохо физически. мобильный из пальцев, естественно, выскальзывает, рухнув на пол с характерным звоном — благо, не разбился, а просто заботливо напомнил о том, что с таким не шутят. диме не до шуток. дима своими пальцами касается крепких, почти каменных рук кости. телефон грохнулся фонариком вверх и непонятно, хорошо это или всё-таки не очень, но дима видит глаза костины и до него постепенно, сквозь боль, трещащую в затылке, ужас и страх, начинает доходить смысл увиденного. это не костя. это, блять, морок. — ⲟⲏ ⲃⲥⲉ ⲡⲟⲏυⲙⲁⲧь ⲏⲁⳡυⲏⲁⲉⲧ. ⲡⲟⲏυⲙⲁⲧь, ⲡⲟⲏυⲙⲁⲧь, ⲡⲟⲏυⲙⲁⲧь. ⲏⲩ, ⲇⲁⲃⲁύ. ⲣⲁⲥⲡⲣⲁⲃьⲥя ⲥ ⲏυⲙ. ⳡⲉⲅⲟ ⲧы ⲿⲇⲉⲱь? ⲣⲁⳅⲙⲁⲿь эⲧⲩ ⲙυⲗⲩю ⲅⲟⲗⲟⲃⲕⲩ ⲡⲟ ⲥⲧⲉⲏⲉ. ⲃыⲇⲁⲃυ ⲉⲙⲩ ⲅⲗⲁⳅⲁ. ⲡⲩⲥⲧь ⲟⲏ ⳝьⲉⲧⲥя ⲃ ⲕⲟⲏⲃⲩⲗьⲥυяⲭ, ⲡⲩⲥⲧь ⲿⲁⲣⲟⲙ, ⲃⲟⲏью υ ⲥⲟⲗⲉⲏыⲙ ⲥⲕⲣⲉⲿⲉⲧⲟⲙ ⲡыպⲉⲧ ⲉⲅⲟ ⲧⲉⲗⲟ. ⲇⲁⲃⲁύ я ⲧⲉⳝⲉ ⲅⲟⲃⲟⲣю, ⲇⲁⲃⲁύ. ⲇⲉⲗⲁύ. ⲗυⲭⲟ-ⲗυⲭⲟ, ⲅⲇⲉ ⲿⲉ ⲧы ⲡⲣяⳡⲉⲱьⲥя, ⲕⲩⲇⲁ ⲕⲟⲣⲏυ ⲥⲃⲟυ ⳅⲗыⲉ ⲡⲩⲥⲧυⲗⲟ? ⲧⲁⲙ, ⲅⲇⲉ ⲏⲉⲧ ⲇⲣⲩⲅυⲭ ⲗюⲇⲉύ. ⲧⲁⲙ, ⲅⲇⲉ ⲧⲉⳝя ⲏυⲕⲧⲟ ⲏⲉ ⲏⲁύⲇⲉⲧ υ ⲧⲣⲟⲏⲩⲧь ⲏⲉ ⲡⲟⲥⲙⲉⲉⲧ. ⲧⲁⲙ, ⲅⲇⲉ ⳅⲗⲟⲃⲟⲏⲏⲟⲉ цⲁⲣⲥⲧⲃυⲉ ⲧⲃⲟⲉ, ⲧⲁⲙ, ⲅⲇⲉ ⲙⲉⲣⲧⲃⲉⳡυⲏⲟύ ⲡⲣⲟⲃⲟⲏяⲗⲟ. ⲧⲁⲙ υ ⲃⲗⲁⲥⲧⲃⲩⲉⲱь ⲧы, ⲿⲩⲧⲕⲟⲉ ⳡⲩⲇⲟⲃυպⲉ. υⲗυ ⳡⲧⲟ ⲧы ⲧⲁⲕⲟⲉ? ⲟպⲩպⲁⲉⲧ ⲗυⲭⲟ ⲟⲡⲁⲥⲏⲟⲥⲧь, ⲟպⲩպⲁⲉⲧ, ⳡⲧⲟ ⲃυⲏⲟⲃⲏυⲕ ⲧⲟⲣⲿⲉⲥⲧⲃⲁ ⲏⲁⳡυⲏⲁⲉⲧ ⳡⲧⲟ-ⲧⲟ ⲡⲟⲏυⲙⲁⲧь. ⲩⲙⲏыύ ⲙⲁⲗьⳡυⲕ. ⲥυⲗьⲏыύ. ⲧⲟⲗьⲕⲟ ⲫⲟⲣⲁ, ⲕⲟⲧⲟⲣⲁя ⲩ ⲏⲉⲅⲟ ⳝыⲗⲁ, ⲃыⲗⲉⲧⲉⲗⲁ ⲃⲙⲉⲥⲧⲉ ⲥ ⲃыⳝυⲧыⲙυ ⳝⲁⲗⲕⲁⲙυ — ⲕⲁⲕ ⳝыⲥⲧⲣⲟ эⲗⲉⲕⲧⲣυⳡⲉⲥⲧⲃⲟ ⲡⲟⳡυⲏяⲧ? ⳅⲁ эⲧⲟ ⲃⲣⲉⲙя ⲡⲟⲣяⲇⲕⲟⲙ ⲭⲁⲟⲥ ⲏⲁⲧⲃⲟⲣυⲧь ⲩⲥⲡⲉⲉⲧ, ⲃ պⲉⲡⲕυ ⲣⲁⳅⲗⲟⲙⲁⲃ ⲃⲥⲉ, ⳡⲧⲟ ⲩⲿⲉ, ⲕⲁⳅⲁⲗⲟⲥь, ⲏⲉⲕⲩⲇⲁ ⲡⲟⲣⲧυⲧь. ⲭⲩⲿⲉ, ⲅⲟⲃⲟⲣяⲧ, ⲏⲉ ⳝⲩⲇⲉⲧ. ⳝⲩⲇⲉⲧ. υ ⲃⲥⲉ ⲉպⲉ ⲃⲡⲉⲣⲉⲇυ. ⲃⲥⲉ ⲧⲟⲗьⲕⲟ ⲏⲁⳡυⲏⲁⲉⲧⲥя! — костя, пожалуйста, послушай меня. костя! костя в этот момент как будто бы с цепи срывается, стоит диме два и два сложить. да что ж за сука-то такая в нём притаилась, все это время выжидавшая момента, чтобы укусить? или это произошло в моменте? здесь и сейчас, чтобы дима сопротивляться не мог? дима не понимает. но одно понимает — костя под чьим-то влиянием. только под чьим и делать ему что теперь? а костя не останавливается. костя поудобнее, кажется, шею сминает, намереваясь своротить все в этой ебучей подсобке, а его, диму — в первую очередь. у димы вместо слов — паника. одна сплошная, голимая, жестокая. диме дышать нечем и затылок болит неистово, напоминая о том, что от него и мокрого места может не остаться, если костя захочет. дима в полной мере свою слабость перед человеком и обстоятельствами ощущает, от этого ещё сильнее вгоняя себя в острую безысходность. дима привык, что его боятся. что сверстники бросили затею с "ненормальным мальчишкой" силами меряться. а даже если и пытался кто-то подраться или залезть под руку, то у черта на куличиках оказывался тут же. дима не из слабохарактерных. и уж тем более не из молчаливых или нежный. дима это про, скорее, разбитый сопернику нос, даже если при этом отхватит следом. все остальное — глупости и мелочи жизни. но сейчас ситуация была совсем другой. сейчас дима разомкнуть пальцы крепкие на своём горле пытался, отлично чувствуя, как внизу живота щекотать начинает противно, а на языке появляется сладковатый, тошнотворный привкус. нет. нет-нет-нет, дима просто не может позволить этому случиться. постепенно привыкшие к сумраку глаза резво вычисляют корень проблемы, да только поздно уже. кто бы костей не руководил, он выбрал верную тактику. сам, пакость, добраться не может и посылает человека, явно более сильного, чем дима. — пожалуйста, костя, мне больно! дима по ощущениям, кажется, принимает единственное верное решение — пытаться до кости достучаться через слова, пока собственный голос не превратился в бесформенные хрипы окончательно. но только получается у него плохо, потому что следующий удар приходится на висок и диме кажется, что он прямо здесь и сейчас сознания лишится. что-то тёплое стекает вдоль щеки, скатываясь к шее да в подключичную ямочку, заставляя задрожать. мелко-мелко, в животном ужасе замирая — нет, дима определённо точно не хочет умирать. не хочет, чтобы его существование оборвалось в этой пыльной подсобке. ему плохо. его тошнит, голова кружится, губы немеют. организм у димы относительно того, с какой голимой ненавистью и остервенением кто-то руководил костиными руками, откровенно говоря, слабый. за что? кто таким низким способом пытается добраться до него, выскребая из головы остатки мужественности? дима сам на себя не похож, перепуганный, растрепанный, чуть живой. на волоске, если так можно выразиться. кончики пальцев начинает от нехватки кислорода покалывать. медленно-медленно, ведь смерть от удушья самая мучительная. и некрасивая. уродливая, уродующая тело. дима чувствует, как с кровью собственной смешиваются слезы. он плачет? он плачет. всхлипывает тихо, разжимая онемевшие пальцы. если костя свои сомкнет хоть немного плотнее, то отвратительным хрустом сломает шею. дима искры и вспышки перед глазами в ладони собрать пытается, повиснув в руках почти безвольной куклой. неужели его жизнь закончится здесь и сейчас? вот так глупо оборвавшись? у димы на неё были планы. дима хотел бы строить карьеру в музыке. потому что дима, вообще-то, красиво поёт. дима хотел бы этот дар дарить другим людям, позволяя и им услышать. почувствовать. прочувствовать. дима обещал олегу, другу своему лучшему, что однажды у них будет своя группа. глупое, но такое нежное обещание, в которое дима вложил смысла явно больше, чем олег в сброшенную с крыши многоэтажки бутылку из-под дешевого пива, которую они использовали вместо пепельницы. дима хотел бы жениться. или замуж выйти. завести котов. штуки три, наверное. чёрненького, беленького и рыжего. дима хотел бы любить. и быть любимым. прожить дольше, чем эти ебучие двадцать пять лет. но это ведь не от него теперь зависело. дима жмурится, смаргивает соль с ресниц, постепенно сознание теряя. дима не слабый ведь. совсем не слабый. тогда почему ему так хочется просто утонуть, не всплывая? полные ужаса, слез и боли глаза на костю смотрят умоляюще. почему? ну почему? блядство. прозрение наступает тогда, когда на отголосках собственного сознания слышится слабый всхлип. что происходит? что он творит? что он, черт возьми, творит, что делает? костя моргает, сбрасывая мерзкое наваждение и открывая для себя абсолютно новое — матвеева рядом с собой. одну руку — на его шее, другую — в чёрных волосах, которые сжимал, обнажая для себя как будто бы более обширный обзор. свет мигает. почти одновременно с тем, как костя в себя приходит, и его взору открывается воистину отвратительная картинка. матвеев в слезах, и если бы это было самое худшее, что костя увидел, то он был бы спокойнее. но нет. матвеев ещё и кровью измазан, сукровицей уже, точнее, стекающей вдоль виска. а ещё дергается слабо, заставляя с ужасом обнаружить, что все это время рука держала матвеева почти в воздухе, спиной к стене прижав; кроссовки матвеевские слабо отталкиваются от штукатурки, пытаясь обрести равновесие. костя первые несколько секунд ничерта понять не может. а потом до него с опозданием, но доходит, что нужно делать. что-то делать. костя пальцы разжимает тут же, не позволяя матвееву мешком с картошкой рухнуть на пол. — что..что произошло? крепкие руки, которые до этого были готовы в месиво голову превратить, окольцовывают талию узкую, помогая матвееву — да какой он матвеев, он — дима — опуститься на пол. а костя — следом за ним. костя боится ему навредить, потому что, судя по внешнему виду, дима от него уже получил. только что именно костя сделал, в голове не отложилось. в голове вообще одна сплошная, зияющая пустотой дыра образовалась, лишив воспоминаний о том, что случилось. дима ему не отвечает. дима отпихивает — и костя послушно отпихивается, остро ощущая подступающую вину за случившееся — от себя руки, на четвереньки становясь. дима ему ничего не отвечает, и, в целом, наверное, правильно делает — а костя замирает рядом с ним, не решаясь сократить дистанцию. а вдруг диме хуже станет? ответственность за состояние своего новоиспеченного коллеги камнем легла на плечи. но все та же вина перед ним не позволяла сдвинуться с места, пока дима не скажет, что можно. костя подле него послушным сторожевым псом замирает в ожидании приказов. приказов не следует. дима пальцами ведро цепляет, склоняясь над ним с характерными звуками. плохо ему. отвратительно. выворачивает наизнанку, как следствие тяжёлой асфиксии, спровоцированной костей. в горле и без того засуха, а в ведро, явно предназначенное для другого, выходят остатки завтрака. ебучая жизнь. но, по правде говоря, это последнее, что диму, облюбовавшего ведерко для уборки, действительно волнует. первое — он живой. неизвестно, чьими усилиями, но живой и это главное. второе — что за херня управляла костей? дима не готов на костю поднимать глаза и приниматься за расспросы. но и смотреть на то, что еще недавно было его едой, отсутствующие ароматы, тоже не вариант. все равно неприятного диалога не избежать. — ты меня убить пытался. что произошло..да ебал бы я, что произошло. костя не задает вопросов, когда дима от ведра отрывается. когда на ноги встает, а потом хлопает по коленям — костя молча помогает ему к потолку подняться, позволяя на себя встать, даже не разуваясь. не задает вопросов, когда дима датчик пожарной безопасности тряпкой половой завешивает. не задает и тогда, когда дима плюхается на пол, ведро со своей же блевотиной обнимает, закурив прямо над ним. диму можно понять. убить? по тому, в каком положении костя себя обнаружил, и по тому, как выглядел сам дима, смысла сомневаться в диминых словах не было. дима в самом деле был похож на неудачную жертву маньяка. неудавшуюся. косте дурно делается от мысли, что этот нервно курящий парень совсем недавно мог умереть. от его, сука, кости, рук. и косте по-прежнему тяжело даётся мысль, что это он. но он ведь не мог. он защищает людей от насилия, а не применяет его на них. и признаться в этом себе самому — особенно тяжело. а у димы на шее расцветают отметины от пальцев и косте хочется отобрать у него ведро ровно с той же целью. только если у димы это реакция организма, то костя просто хуйлом себя чувствует. отборным. и что делать? что сказать, когда выйдут? картина репина маслом: выходят из подсобки вдвоём. только дима больше похож на ожившего висельника. и что о нем подумают другие? косте хочется самого себя ударить за эту мысль. почему он вообще думает про то, что подумают, а не то, как, например, себя дима чувствует? судя по безразличию, размазанному по личику фарфоровому вместе с кровью и слезами, диме уже лучше. укусил бы еще какой-нибудь колючей фразой в своём стиле и тогда точно стало бы понятно, что идет на поправку. дима курит, а костя смотрит на него глупо. может, дима сможет объяснить, что это было? что произошло? у димы осознанности и сознания в частности явно побольше все это время было, чем у кости. — да ну не пялься ты на меня так. я не знаю. правда не знаю. по ощущениям — это был не ты. такие дикие глаза и полное отсутствие понимания я видел только у одержимых. им приказывают, а они делают, как марионетки. дима бычок выбрасывает в общую массу, доставая следующую порцию — ведро выбросит. и новое купит обязательно. честно. камер, благо, здесь нет и никто его не осудит за этот беспредел. какой там! он только что чуть не умер. и голова кружится до сих пор, и тремор из конечностей никуда не делся. но диме явно лучше. физически. морально он по-прежнему в ахуе и этот ахуй никуда не уходит. не собирается даже. дима в те долгие секунды вспомнил. и маму, и музыку, и олега. блядство! олег. дима не заканчивает мысль, подпрыгнув на месте. где телефон? только-только начатую сигарету бросает к предыдущей, судорожно ища взглядом сотовый. надо олега попросить сразу сюда приехать. ну точно. дима же просил его. дима сам эту встречу назначил, а теперь у него все из головы вылетело. в прочем, чем-то удивительным это не было. с учётом обстоятельств — особенно. дима диалог открывает, а потом покачивается. равновесие из-под ног вытекает, точно вода под пальцами. и, наверное, если бы не костя, вовремя оказавшийся рядом, целоваться бы диме с полом и новой порцией крови заливать лицо. — у меня было ощущение, что это не я. я ничего не помню. и не хочу вспоминать. дима, я.. костя обрывается на полуслове. да сдались диме его объяснения и попытки извиниться. не надо убивать. и извиняться не придется. и самое, пожалуй, в этой ситуации отвратительное, так это то, что костя попросту не способен злиться на диму за этот абсолютный похуизм. это правильно. костя бы и сам так сделал, если бы с ним что-то подобное приключилось. дима, правда, как-то слишком резко вскакивает. для человека, которого минуту назад тошнило, дима слишком много прыгает. как кузнечик. костя улыбку прогоняет, ибо не хватало ему еще объясняться перед димой, что это все значит. неудобно будет. подумает еще, что костя действительно хотел ему вред причинить. сойдет за психа и тогда гарантированно не отделаться от неудобных вопросов — пальцем еще у виска ведь наверняка покрутит. в прочем, дима будет прав в любом из исходов. только не там, где костя его за локти ловит, прижав к себе крепкой хваткой. не хватало ему еще что-нибудь себе доломать. — спасибо. где здесь ближайшая уборная? мне нужно на встречу с другом. с олегом. уверен, его брат тебе рассказывал. дима не может винить костю за случившееся. это было бы неправильно. учитывая, что он слишком хорошо понимал, где кроется истина. в другом. на стороне где-то. но явно не в косте дело. а теперь себя бы в порядок привести по-хорошему. кровь смыть. слезы. и унылое выражение — дима из хватки костиной выбирается, первым решительно направившись. палец скользит на запись голосового, в котором дима перед олегом извиняется, просит, может, встречу перенести. а потом открывает дверь, остановившись с чётким ощущением, что они оказались в дне сурка — на щеку капает что-то липкое, холодное, отвратительное. дима не торопится поднимать глаза, потому что когда делает это, то слов у него не остаётся. как и у вышедшего следом за ним гецати. — это ебаный пиздец, олег. я сброшу адрес. бери своего уебка и приезжайте. • • • спокойствие разрушает противная трель телефона, заботливо оповещая о том, что закопаться под одеяло не получится. — олег, я умоляю тебя, выруби свою звонилку нахер. или я ее в окно вышвырну. олег, в принципе, с ворчанием по соседству согласен. но, по правде говоря, не хотел бы "звонилки нахер" лишаться, денег стоит. что вчера вообще было? у олега голова квадратная от впечатлений и хватило ему по горло. в горле этом самом сухость. и она же заботливо напоминает "о том, что было" — пили они, вот что было. это единственное, что у олега отложилось в воспоминаниях. а все остальное выветрилось. недаром димка иногда ему говорил, что если башка на плечах есть, то она явно дырявая. олег улыбается устало, когда положение вертикальное принимает, пальцы запуская в густые тёмные кудри. какое сегодня число? сколько времени? где он? сбоку череватый. а в мыслях — белый шум. олег моргает. спросонья да с похмелья слабо соображая, где он и что с ним. а череватый ему явно легче не делает, вальяжно на диване развалившись да руки за голову сложив с, как это у череватого водится, рожей довольнющей. за что ему, олегу, это наказание? — у нас было вчера что-нибудь? олег спрашивает в будничном тоне. как будто бы даже если бы было, то не значило бы ничего. олег к нему даже не поворачивается, с кислой миной и сразу в телефон. владу это не нравится. ну как олег может быть таким наивным? или наоборот, абсолютно безразличным к происходящему. владу кажется, что даже если он олегу скажет, что трахал его всю ночь напролёт одной из бутылок, то олег и бровью не поведет, спрятавшись в потоке сообщений. а вывести олега из равновесия хотелось ужасно. олег умеет давать яркую реакцию. олег умеет дарить эмоцию. то, что для влада было категорически важным. то, что владу в олеге так необратимо нравилось. — было. ты скакал на мне, умоляя не отпускать тебя. глубже просил. то ли целовать, то ли насаживать. и, блядские боги, с каким же удовлетворением влад замечает, как олег тут же отрывается от своего телефона, уставившись этими своими большими, щенячьими глазками. и секунды не прошёл. а влад бровями дергает игриво, стрельнув взглядом от личика к своим спортивкам с недвусмысленным намёком. олег швыряет в морду владу подушку за мгновение до того, как влад смехом заливистым разойдется, стекая по дивану. — я серьезно вообще-то. ты же знаешь. сколько можно свои шуточки уебищные опускать в мой адрес? конечно олег серьезно. как можно сомневаться в этом? влад не может удержаться. простит его олег за это, обязательно простит. но губки свои надует, заставляя влада засомневаться в том, что ему эти нескончаемые подъебки помогут. если бы влад действительно хотел, то давно бы олега выебал. грязно, горячо, заставляя плакать от удовольствия, выкрикивая имя своё. фамилию. че-ре-ва-тый. но это неинтересно. одного желания влада для этого недостаточно. наверное, любой бы старый друг влада из прошлого далёкого сказал бы, что влад поступает, как идиот, отказываясь от быстрого, лёгкого секса. но олег это не про быстро и легко. олег — одна сплошная головная боль, которая у влада в мыслях плотно поселилась, пленив своими очаровательными глазками. влад с ним так не поступит. и пока для олега самое интимное, что между ними может быть, это звонить владу в соплях и явно неадекватном состоянии, умоляя забрать, влад будет забирать. будет приезжать. будет смотреть на олега со смесью восторга и обиды. потому что олег — один сплошной, ебучий динамщик. а влад под его прихоти гнется. влад даже, прости господи, за олегом ухаживать пытался. олег ведь не тупой. олег понимает. но не дает никакого ответа. ничего вообще не дает, глядя на влада сонным, тоскливым взглядом. в задницу бы олегу эти ебучие цветы засунуть, а потом что-нибудь другое, но влад только улыбается через силу, каждый раз придумывая глупые оправдания. язык смозолил. а потом плюнул на эту идею. вначале хотел было плюнуть и на олега тоже — да к черту эту надотрогу сраную. так ли олег ему уж и нужен, чтобы столько сил в него вкладывать, а на выходе получать лишь беглое "спасибо, бро" — да сам ты бро, думает влад, швыряя очередной веник в помойку. да глупости это все. но довольно быстро отказался от этой мысли, бессильный стон подавив, когда через неделю отсутствия в жизни олега, прибежал по первому же его зову — у олега снова приступы. и влад, держа олега в объятиях, впервые задумался об убийстве шепса-старшего всерьез. не откажется влад от олега. ни за что. собственноручно к батарее наручниками спизженными прикует, чтобы олег не сорвался. у олега в такие моменты — пустые, болезненные глаза. влад убьет сашу шепса. — прости, ромашка. сам же знаешь. пока ты не попросишь — пальцем тебя не трону. че там опять? олег к этому моменту успел переодеться. влад его обязательно бросит. однажды, когда ему, бывшему криминальному авторитету, надоест с ним возиться. олег не тупой. олег все видит и все понимает. но принять не может. и не потому, что влад плохой человек. а потому что у олега в голове — самое настоящее месиво. это ему, олегу, нужно прорабатывать свои травмы. кусочек за кусочком. шаг за шагом, прежде, чем в протянутую руку влада вложить свою. олег устал. устал от боли, которая захлестывает его временами. устал от старых обид. рядом с ним всегда был димка. а потом появился влад. ворвался в жизнь, точно ветер свежий, лишив олега шансов на капитуляцию. хотя хотел ли олег вообще сдаваться? олег влада однажды сможет полюбить. полюбит его нежность, скрытую за прочной бронёй из жестокости холодной. полюбит безусловную заботу. полюбит тараканов влада так же, как любил его влад. и олегу обязательно станет легче. олег рядом, на краешек дивана плюхается, молча прибавив громкость да включая голосовое димкино. — откуда он знает? ты ему рассказывал про нас? нас. как громко и пафосно. влад уже не спрашивает у олега разрешения, чтобы в квартире закурить, пепел стряхивая в пустую банку от пива. влад знает, что олег не против. — тупой вопрос, откуда человек со сверхспособностями знает, что ты существуешь. я хотел познакомить вас сегодня, поэтому мы и договаривались на встречу. но было очевидно, что он и так все знает, влад. влад и к этому обязательно привыкнет. к тому, что лучший друг принцессы бандитской — с приветом. спасибо, что не с прощаньем. олег ему адрес диктует, а влад смотрит то на своего телефона дисплей, то на олега, как на дурака. то опять на дисплей. че, серьезно? — я не поеду в отдел полиции, олег, хоть убей. нажрался этого мусора по молодости. олег смотрит умоляюще. олег о владе знает практически все и знает прекрасно, какое у влада к дерьму этому отношение. и, откровенно говоря, ему тоже не особо нравилось то, во что ввязался димка. но димка ведь его друг. и если он просит, значит, в этом действительно есть необходимость — олег в глаза владу заглянуть пытается и, кажется, чери чувствует что-то, отводя свои. олег чувствует тоже. он не имеет права просить влада прыгать через свою голову. но влад с тяжёлым вздохом поднимается с места, а олег вздыхает с облегчением. — он мой друг, влад. — он дебил, раз связался с полицией, ромашка. но ты сам знаешь, что я не могу тебе отказать. что бы не случилось в этом ебучем отделе, оно наверняка было пиздецки серьёзным, раз уж их так каверзно выдернули из попыток созерцать серые стены олежиной квартиры. влад уже пообещал однажды олегу, что займется ремонтом в этой пыльной трущевке. олег, улыбаясь, сказал, что не подпустит влада к своей квартире, и влад понял — с ним согласны. но это все не важно. потому что олег бросается куда-то вперёд, к невысокому парню, нервно курящему неподалёку. влад — следом. судя по всему, этот парень — и есть димка тот самый. судя по всему, они друг друга выбрали не просто так. абсолютно одинаково ощущались. даже внешне чем-то были похожи. только димка матвеев ещё более хрупкий, чем его олег. его. влад, кажется, съест фильтр сигареты, которую так и не закуривает, остановившись поодаль. — че случилось-то у вас? ты мне все планы своим голосовым изнахратил, чтоб ты знал. дима олега обнимает с облегчением. назад в отдел дима заходить отказался. ведро, разве что, из подсобки вынес потихоньку, чтобы следы собственной слабости замести. глазам буквально час назад открылась, пожалуй, воистину отвратительная, мерзкая даже картинка — там, под потолком, на лопастях кондиционеров, висело тело. точнее, то, что от тела осталось. внутренности. ошметки кожи. скомканные клочья волос и прочего составляющего человеческого организма. диме не хотелось вспоминать подробности. потому что на первый взгляд было даже не определить, че это — мужчина или женщина. странная, непонятная масса. не больше, не меньше. удивительно только, что его не рвало больше. нечем. и костю дима пропустил, для безопасности прижавшись к стене. и все, на что его хватило в те секунды — бросить короткое "нихуя себе", растерянно моргая. и это нихуя себе не выходило из головы даже тогда, когда уже, казалось, отошедший от первичного шока дима лениво пнул жестяную банку, пересказывая олегу подробности. олег помятый весь. с похмельем, наверное, приехал. и не один. димин взгляд цепляется за мужчину, греющегося в первых лучах тёплого весеннего солнца. тот, о чьем существовании дима не знал, якобы. но это было глупо. всерьез думать, что он ни о чем не догадывается. — это пиздец, димка. а коп твой где? который тот самый. к которому ты типа приставлен теперь. или он к тебе. хер его знает. жестикулируя сигаретой, олег невзначай даже бросает взгляд на шею друга лучшего, задержав на ней глаза. что за отметины? у олега лицо с субтитрами, поэтому, стоит ему разглядеть очертания пальцев, как вопрос сам по себе рождается. но дима его мысли в очередной раз опережает, прислонив сложенные вместе указательный и средний пальцы к губам — все потом. олег вздыхает. у димы в жизни все стабильно и в какой-то степени это было приятно осознавать. что ничего у него не меняется. и то, с какой поразительной лёгкостью дима вмазывается во всевозможные неприятности — в том числе. но обычно эти неприятности не стоили диме так дорого, как то, что матвеев тут же попытался от любопытных глаз лучшего друга спрятать, капюшон толстовки на голову набрасывая. расскажет. обязательно расскажет. но вначале то, ради чего, вероятнее всего, дима его и позвал. — я попробую протащить тебя во внутрь, но ничего не обещаю. хотелось бы услышать твое мнение. им не впервые подобное проворачивать. потому что за спиной юность стоит, как матушка ласковая, в лопатки целуя ласково. олег знал, что рука об руку с димой они на многое способны. и в том числе — на безрассудства. и не важно, сколько им лет — пятнадцать едва ли стукнуло, или за четверть века перевалило. олег в диме ценил именно это. эту отдачу. и эту готовность прыгнуть и в огонь, и в воду, и мост из медных труб выстроить — а дима улыбается ему, цепляет за руку. а дима снова втягивает его в какую-то глупую авантюру, которая для них, возможно, ничем хорошим не обернется, но это олега и прельщает. олег к владу оборачивается, смотрит нежно так, ласково, слегка беспомощно, потому что знает — влад только головой покачает. и, может, закурит уже наконец? — ты расскажешь мне про него? клянусь, я не залезал тебе в голову. • • • олег такой олег. влад знает его несколько лет, но олег — как маленький, слепой котенок, который тычется в поиске тепла ко всему, что способно ему это самое тепло подарить. влад задумчиво курит, не приближаясь к участку ближе, чем он уже был. а зачем? олег вернется. а влад просто постоит. подождет. влад привык к этому. к тому, что он делает то, что олегу нужно молча, не задавая лишних вопросов. это его роль в жизни принцессы кучерявой? влад сплевывает вязкую слюну на асфальт, размазывая её носком ботинка. ни один человек, знавший влада хотя бы десяток лет назад, не узнал бы его, увидев, с каким трепетом влад за олегом носится, едва ли не на руках его таская. все это место отвратительно. от него даже энергетика негативная тянется, невооруженным взглядом заметная. мурашками вдоль кожи ощутимая. влад рукава рубашки закатывает прежде, чем руки сложить на груди, внимательно глядя на здание. ну почему, олег? почему ты вечно ввязываешься в неприятности? а разгребать владу. но, надо отдать олегу должное, он не сидел у влада на шее. по крайней мере все, что влад ощущал, было сделано собственноручно. собственноручно влад его взвалил себе на плечи, взяв хоть какую-то, но ответственность за тело, которому иногда даже пару шагов самостоятельно сделать — мучительная пытка. — черри. приятная встреча. все носишься со своим малышом? вот уж не думала, что тебя можно увидеть около сердца полицейского всевластия. влад отвлекается от мыслей. её голос. а она-то тут что делает? влад в пол оборота становится, устремив на неё непонимающий взгляд. сколько лет прошло, а она по-прежнему называет его тем ущербным прозвищем. — зачем ты здесь, пташка? ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ𝓯𝓵𝓪𝓼𝓱𝓫𝓪𝓬𝓴.; в ноге болезненно кусается. растекается кровавым, тяжело бьющим по рецепторам пятном. это его первое боевое ранение. но только это не важно. важнее дела, ради которого они здесь собрались, просто ничего существовать не может. ничего страшного. он обязательно выковыряет осколок из лодыжки. как-нибудь потом. школа жизни научила, что абсолютно ко всему следует быть внимательнее. включая собственное тело. телу не должны быть присущи как слабости, так и силы. потому что одно в одночасье может обратиться другим. кровью не истекает и на том спасибо. замирает, точно в самом деле тень. их так учили. они — незримые, неуловимые, тихие. не имеющие имени, пола, возраста, семьи, друзей. у них ничего нет, пока они на задании. а задание в этот раз жестокое. это — детская больница. но им сказали, что на детей им должно быть все равно. их цель — посеять хаос. посеять смерть. разорвать в клочья остатки собственной жалости. и человечности. для таких, как он, более опытных, это — самая обычная миссия. люди — звери. а они — укротители на этой абсолютно блядской арене. но не только опытные были сегодня в этих пока еще тихих стенах. была и она. девочка. совсем ещё, в самом деле, зелёная. девочка, у которой слезы в глазах стынут, а на губах — молоко. для неё это задание было проверкой. способна ли она вообще нести это бремя, стоически сохраняя на лице маску безразличия? да сколько ей, в конце концов, лет? шестнадцать? семнадцать? она ведь ещё совсем ребенок. она сама такой же ребенок. каких сегодня будет вынуждена бросить гореть в агонии. что толкает таких, как она, на эти вещи? лёгкие деньги? но они не будут лёгкими и она должна была понимать, куда она попала, когда только оказалась в их рядах. подобная работа никогда, никогда не будет лёгкой и любой человек, у которого мозг работает хоть немного шустрее, чем у среднестатистических любителей топтать траву — а лучше бы курили, здоровее бы были, ей-богу — должен это понимать. но только в её глазах почему-то этого было не видно. а что тогда, если не деньги, может заставить девочка-подростка сунуться в грязь так основательно? долги? или, может, у неё просто выбора не было? но она явно не понимала, во что она ввязывается. в её глазах читалось все то, чему предстоит разбиться на множество осколков — розовые очки выбьют ее очаровательные глазки в течении этого вечера. и самое, пожалуй, ужасное, что выхода всего два — либо на нары, а потом на дно, либо вперёд ногами. выхода два и оба абсолютно неутешительные. она же совсем жизни не познает, если провалится. в прочем, почему он вообще должен за неё переживать? это ее выбор. не важно, зачем, не важно, почему. она сама ступила на эту шаткую дорожку. и если она с грохотом рухнет вниз, наверное, никто не расстроится. только, может быть, ее семья. если у нее вообще есть семья. у таких, как они, даже если и есть, то всегда стоит под угрозой. косячит один, а страдает все стадо. девочку уже даже не столько жаль, сколько азарт вместе с адреналином поглощает голову, заставляя задуматься невольно — а сколько она ещё продержится? на сколько ее хватит? он ставит, что она провалится здесь и сейчас. потому что такие, как она, долго не балансируют. они склонны к головокружительным взлетам. и отвратительно болезненным падениям. пташка. маленькая, глупенькая пташка. так ведь и случится. она разобьется. размажет и себя, и самолюбие свое, похожее больше на безусловное тщеславие, падая с крыши. ей первой станет и больно, и страшно. и она не выдержит. она определенно точно не знала, на что шла, контракт с дьяволом на всю оставшуюся жизнь подписывая. первые взрывы раздаются с нижних этажей и тогда он видит, какими глазами она на него смотрит. наполненными ужасом. и этот ужас — надо же! — лишь усиливается, когда она слышит жуткие крики. а у него в глазах — зияющая дыра. ровно как и в сердце. потому что ему, собственно, плевать абсолютно. и она, может, и пытавшаяся что-то отыскать там, где давным давно один голимый пепел, теряется, заблудшим взором на него уставившись. почему именно он? чего она от него хочет? что он скажет, что она молодец? или поддержит? или, в конце концов, назовет дурой? девочка, ты очень сильно заблуждаешься в своих суждениях. тебе следовало лучше думать своей красивой, молоденькой головкой прежде, чем соваться в подобные вещи. а теперь собирай себя по кусочкам и веди себя, сука, соответствующе. шипит рация. — мы уже идем.