лекарство от недоверия

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ𝓯𝓵𝓪𝓼𝓱𝓫𝓪𝓬𝓴; её крик слышали не только те, кто оказался на одном этаже. хотя это был даже не крик. это был вой. вой боли и ужаса. вой женщины. вой девушки. вой девочки. никогда не видевшей прежде смерть. а сейчас смерть настигла её в своём наиболее жутком проявлении, запахом жженой кожи врезавшись в рецепторы. смерть не щадит никого. смерть уродлива. отвратительна. смерть не приносит ничего хорошего. только мерзкие слезы, скатывающиеся бесцельно по щекам; — ты совсем дура? кругом — пожар. медленно трескающаяся штукатурка; давно пора было её поменять, да только кто деньги им, руководству здешнему, выделил бы? пусть сочтут напоследок, что это была помощь. больше здесь нет смысла что-то ремонтировать. все сгорит в адовом пламени. языки его облизывают обугливающиеся постепенно стены, слизывают обои с цветочками. там, где детские руки рисовали украдкою цветочки пёстрые, красивые, яркие. и кто в здравом уме ребенка станет ругать? ребенка, которому и так недолго осталось. они все здесь смертники. как скот, согнанный в специальный могильник. они умрут. и не в силах люди повлиять на жизни. эти дети обречены. вопрос почему именно это место даже..не возникал в голове. вопрос почему в принципе был исключён из мыслей. это не их дело. все, что им нужно знать, они знают. а остальное и не важно. моральные принципы рушатся до первого задания. а если у кого-то не так, то это исключительно этого человека вина. потому что будет больнее. будет хуже. будет тяжелее. нельзя. в это ремесло не идут чувствительные. не идут нежные. не идут ранимые. ломают. жестоко ломают, безжалостно. он был прав. прав на счет девочки. потому что она начала сопротивляться ещё тогда, когда его пальцы сомкнулись на её шкирке, потащив туда, где требовалась помощь. она была как мешок с картошкой. даже стукалась своими хлипкими попытками вырваться так же. глухо, бессмысленно. вначале это было что-то мимолетное. она даже и виду-то не подавала. только по сторонам таращилась, надо отдать ей должное, даже не пытаясь скрыть своё отсутствие безразличия. ей не было плевать. её пугало то, что она видела. действительно пугало. её личико исказилк гримаса ужаса, но он знал, что это — цветочки. исходя из её реакции понятно было, что жевать сопли она перестанет сразу же, как они спустятся вниз. она ими захлебнется. и лучше будет для неё же самой, если сразу насмерть. избавит себя от мучений, а своих коллег эдаких от проблемы в своём лице. а если этого не случится... у них есть право на убийство. правило, позволяющее добровольно вскрыть глотку одному из команды. но если выяснится, что это была кровь ради крови, то умрет и убийца. он сравнивал это правило с цветком, распуститься способным только в луже крови. дитя насилия, питающееся болью и стенаниями. но, наверное, никто бы не осудил, если бы он решил убить её. она — слабое звено. и если она хоть немного учила биологию, то должна была понимать это и сама: по пищевой цепи она в самом конце и любой, даже самый слабый среди других, может перегрызть её. она была и есть слабее. но не будет. он знал, что она, скорее всего, не переживет эту ночь. для неё эта ночь обратится сущим адом, в который они и спускались. и с каждой ступенькой, сокращающей расстояние между ними и неизвестностью, ад делался все буквальнее. первые взрывы раздались именно там, внизу. и тогда девочка впервые попробовала сопротивляться сильнее. чем весьма ожидаемо вызвала вначале недоумение, а потом и раздражение. надо было оставить её наверху. оставить умирать по собственной воле, а не тащить за собой, как обузу. она совершенно не подготовлена к тому, что ждало их там, внизу. так почему вообще нужно брать её с собой? исправить уже эту ошибку да забыть. в самом деле бросить её. она сопротивляется. сама. все сама. сама напрашивается. и свесить это на самоубийство. или несчастный случай — его непробиваемое на эмоции лицо не выдаст его, когда уверенно скажет другим, что её просто придавило балкой с потолка по неопытности, времени не было, чтобы вытаскивать. они не друзья. и коллегой её своей не считал он все это время. обузой. обузой, которая должна сгореть и не мозолить глаза на пару с руками. пока он думает, она делает. вырывается вдруг из его цепкой хватки, завизжав так, как будто её режет кто-то. — ты совсем дура? хватит вопить. у него сдают нервы. точнее, это было бы не совсем верное описание того, как сильно захотелось пробить ей голову каким-нибудь из булыжников, чтобы не мучилась. взгляд скользит туда, куда смотрит девчонка. и, наверное, на несколько секунд становится понятно, почему она орала. к ним из коридора задымленного вышла девочка. маленькая девочка, лет десяти от силы. хотя, судя по тому, какой худой и хрупкой эта девочка была, возможно, ей было и меньше. или она просто не доедала? это не важно. сейчас это точно было не важно — девочка походила на живой труп. обгоревшая, дрожащая. струпья кожи окровавленной свисают вдоль её малюсеньких ручек. и воняет. эту вонь невозможно ни с чем спутать. вонь сгоревшей плоти. горелое мясо животных пахнет иначе. горелое мясо человека не пахнет. от него несёт. отвратительно несёт. испражнениями и тяжёлым, сладковатым металлом. спекшаяся кровь, отслаивающиеся волосы, наверняка отказавшие уже или отбитые органы. непонятно, почему визжит его "напарница" от того, что ей ребенка жалко или всё-таки страшно? картинка далеко не для слабонервных. он за запястье девчонку удерживает вовремя — она опрометчиво бросается вперёд. чтобы что? чтобы попытаться помочь этому ребенку? вопрос про то, дура ли она, очевидно, был риторическим. её всю трясет, но он ей не мамочка — он бьет наотмашь, разбив ей губу этой пощечиной. она должна прийти в чувство, или, видят невидящие боги, он её толкнет в то крыло, откуда вышла девочка, закрыв — задохнется и задохнется. — почему мы должны убивать детей, почему? задание было взорвать это здание. а не перебить в нём всех нахер! у неё, кажется, истерика. и пощечина её не столько в себя приводит, сколько ещё сильнее погружает в болезненный вопль. он подавляет желание убить её все сильнее. с чего она вообще взяла, что он будет простые истины ей разжевывать? ей должно быть незнакомо чувство морали, если она решила, что может работать здесь. но почему-то её беспокоят эти никчемные жизни. наверное надо заканчивать этот цирк. в одной руке уверенно сминая женское запястье, он тянет её к ребенку. и другая его ладонь хватает девочку за волосы. он покажет ей, что такое жестокость. макнет мордой в дерьмо, чтобы научилась отличать. и под её отчаянный, надрывный крик, сталкивает уже не живое тело в лестничный пролёт. она уже была мертва. её убило всепоглощающее пламя. — ты конченная. ты чем, сука, слушала, когда шла сюда? когда ты на задании, у тебя не существует ничего, кроме цели. если для её достижения должны умереть люди, значит они умирают. почему ты еще жива я правда не знаю. как ты вообще по жизнь-то идешь? хотя мне это не важно. глухой удар об стену сопровождается её тихим стоном. она уже не кричит. она скулит. как собака подбитая скулит, размазывая слезы по щекам вместе с копотью. он выиграл в своей неозвученной ставке джекпот — такие не держатся долго. такие ломаются на первой же неровности. и она сломалась. не выбросил почему-то до сих пор, разве что, позволяя...позволяя жить? не понятно только, для чего таким, как она, эта жизнь теперь нужна. подписав контракт с дьяволом, она уже никогда к нормальному существованию не сможет вернуться. он смотрит на неё с отвращением. с пренебрежением. мерзость. сопливая, жалкая, ничтожная. на что она, в общем-то, рассчитывала, он так и не смог понять. и ощущалась, как кошка бездомная, которую сильнее всего хотелось не приласкать, а за шкирку выбросить. потому что мусор. потому что переносчица заразы. мерзость. отвращение. даже трупы, от которых через несколько часов ничего кроме пепла не останется, выглядели привлекательнее, чем рыдающая девчонка. — черри, ну пожалуйста! она называет его этим мерзким прозвищем и желание размазать её черепушку по стенке трансформируется во что-то куда более осязаемое, чем было прежде. терпение лопается, точно мыльный пузырь в те секунды, когда её затылок соприкасается с со стеной опять, а губы приоткрываются в немом крике; крик тонет в агонии, во взрыве, раздавшемся где-то наверху. ещё одна бомба. ещё одна волна. им нужно отсюда убираться. потому что своё дело они сделали. никто не переживет эту ночь адову, ни единая живая душа. только почему-то он замирает вдруг, бездумно на неё уставившись. в глазах у девчонки что-то новое мелькает, что-то чужое, прежде им то ли незамеченное, то ли упущенное. или он всё-таки недооценивает её? не может быть такого, чтобы в ней за секунды считанные изменилось что-то. она слабая. она задыхается. кашляет, плачет — удивительно, что ещё сознание не потеряла. но это непонятное что-то заставляет насторожиться. потому что дыма без огня не бывает — какая злая ирония. он слишком привык доверять своим инстинктам. иначе он бы просто не выжил в мясорубке под названием жизнь. и чувство его это не подводит. потому что в следующую секунду она дергается, буквально выхватив из-под ремня брюк пистолет. у неё реакция, оказывается, куда быстрее, чем у него — он даже сообразить ничего не успевает, распахнувшимися от неожиданности глазами уставившись на неё. у него есть несколько секунд на то, чтобы осознать — он недооценил её. на столько недооценил, что стоить ему эта оплошность может жизни. глупо будет умереть вот так, от рук соплячки, которую не вырвало на него, видимо, то ли от адреналина, то ли от аффекта. он запомнит это. запомнит, что за нежною женской личиной сидит голодное животное. а что он успеет сделать, даже если захочет? если она решит прострелить ему мозги? так же, как он собирался сделать с ней несколько мгновений кряду. это что, конец? она стреляет. хлопок оповещает о том, что по курку её палец скользнул быстрее, чем он успел об этом подумать. но нет боли. есть звук падения где-то за спиной. хлопок оповещает о том, что кто-то умер. но не он. он смотрит на неё большими-большими глазами и на то, что горючего дыма в помещении делается все больше, ему плевать. она убила. но не его. она стреляла. но не в него. и пальцы разжимаются, выпуская шею лебединую из хватки. он не ощущает от неё опасности. напротив. оборачивается неторопливо, чтобы увидеть, на кого было направлено дуло пистолета. на того, кто миру живых больше, очевидно, не принадлежал. но он не задает ей вопросов, почему она это сделала. она спасала его жизнь. в руке у трупа он довольно быстро замечает булыжник. кем бы не был этот мужчина, он собирался его убить. со спины. подло. по-змеиному. а она помогла. она, зная, что он может и не оставить её в живых, зная, что ему на неё, ровным счетом, кажется, абсолютно все равно. а ей плевать не было. как бы не дрожали её колени, как бы не спирало дыхание. она дышит нервно, в угол загнанно. она задыхается от гари, которой здесь все больше и больше. а он стоит, сука, как идиот — она только что спасла ему жизнь. это против...принципов. в их работе просто не может существовать понятия поддержки. взаимовыручки. нет. так не должно быть. но тогда почему она..она была ебаным исключением из всех существующих правил. она разрушила его представление о том, что он делал, в одночасье. птичка перемен. пташка. со сломанными, опаленными крылышками. но она летала выше, чем он. держалась лучше, чем он. и не упала ни разу. — я проверю, не осталось ли ещё живых на этаже. спускайся к команде. не жди меня. и возьми. в паспорте адрес, в кармане — ключи. моя квартира. езжай. она спасла ему жизнь. а он вручает ей её ещё раз, вместе со своей сумкой. она медлит какое-то время, но всё-таки то, что ей говорят, делает — может, ей хватит ума и смелости, чтобы в случае необходимости воспользоваться деньгами. почему-то в его голове не возникло мысли, что девчонка может просто убежать. или сдать его в полицию, например. легко. это нарушает любые правила, любой кодекс чести, который был негласно установлен в их рядах. но какие правила, какие кодексы вообще могут существовать, когда на кону встает собственная жизнь? хотя, откровенно говоря, их работодателям будет все равно, кто выжил, а кто нет. им до лампочки. и каждый, кто пошел в это дело, знал, что так будет. они все умирают. умирают для людей вокруг каждый раз, когда уходят на своё следующее задание. просто кто-то воскресает, а кто-то живёт одним днем. он впервые начинает сомневаться. в том, что то, что он делает, действительно того стоит. коридор встречает его жаром и ядовитыми парами. но шестое чувство его не проводит в последнее время, чтобы сомневаться в себе. если хочется, значит, действительно что-то, но есть здесь. что-то, ради чего он вернулся, отправив девчонку восвояси. потрескивают местами обои с цветочками, под ногами шуршит обгоревшая штукатурка; он достаёт из кармана последнюю бомбу. маленькую, помещающуюся в ладони. даже если здесь ещё кто-то есть, даже если этот кто-то чудом пережил первую волну взрывов, а яд не смог добить, то сейчас этому придет конец. в конце концов, даже если попадется кто-то очень живучий, то будет погребён под обломками больницы. никто, блять, ни единая живая душа не выйдет из этого месива. братская могила. забавно. а потом он слышит звук, похожий на детский всхлип. и вроде бы чего тупить: он достаточно опытный, чтобы понимать, что ещё чуть-чуть, и сам рискует быть похороненным под этим зданием. бросай бомбу и уходи. убегай. уноси ноги, как ты всегда это делал. будь проклят тот день, когда влад череватый, прозванный коллегами простым черри, решил поступиться своими принципами. отмахиваясь от дыма, заполнившего все пространство вокруг, он на звук идет. кажется, тот, кто его издавал — он почему-то был абсолютно уверен, что плачет мальчик — даже не думал прекратить. его что, совсем собственная жизнь не волнует? или этот кто-то просто не слышит приближающихся шагов. ему же это на руку придется — в ладони зажав бомбу, он заворачивает в нужную сторону, постепенно ощущая все более и более острое желание развернуться и уйти. кашель густой слипляет будто бы лёгкие, но он не останавливается. старания это были или нет, но они вознаграждаются — на одним из поворотов обнаруживается дверь, ведущая, кажется, в какое-то служебное помещение. плачь доносится именно оттуда. да кто, черт возьми, рыдает там, и почему ещё не задохнулся? он не торопится. он замирает посреди задымленного коридора, опустив пальцы на ручку, но не решаясь повернуть её. какого черта? в его груди зарождается страх. страх перед, блять, чем? он назвал пташку идиоткой. на их глазах столько человек умерло, что бояться этого было глупо. но он боится. его всего колотит внутренне и бросить бомбу в помещение, тут же бросившись бежать, кажется наименее страшным, чем взглянуть неизвестному страху в лицо. ребенку. там ребенок. мальчик. тогда почему, черт возьми, его так колбасит? он больше не медлит, рывком отворяя дверь. и вначале ничего не видит, закашлявшись из-за густого дыма. первая мысль, которая посещает его, стоит только распахнуть эту кладовку, — как мальчик, который хер знает сколько времени здесь сидел, ещё жив? вторая — а где этот мальчик? глаза, привыкшие к дымному сумраку, не сразу замечают маленькую фигурку, вжавшуюся в угол противоположный. мальчик замечает его тоже. и только теперь перестает реветь, уставившись своими большими глазами, кажется, точно в саму душу. сколько ему? лет то ли двенадцать, то ли тринадцать. маленький, худой, он походил на собачку. у мальчика кудрявые чёрные волосы и такие же чёрные, заплаканные глаза, обрамленные пушистыми ресницами. наверное, в других обстоятельствах, не услышав надрывного плача, он бы принял фигурку за девичью. на столько субтильной была внешность. он замирает в проёме дверном, чувствуя себя идиотом, который вторгся не в служебное помещение, а в личное пространство этого мальчишки, сразу же заткнувшегося, стоило увидеть свою, наверное, погибель. он должен убить. зарезать. застрелить. взорвать, в конце концов, но, глядя в напуганные глаза, он впервые столкнулся с тем, что не может. в груди что-то ëкает. болезненно ëкает. — не взрывайте пожалуйста..здесь..здесь есть нож. вот. мальчик подает голос. поднимается вдруг на ноги, позволяя рассмотреть себя получше. невысокий, в самом деле хрупкий, точно ваза хрустальная, он и одет-то легко, совсем-совсем не по погоде. на улице — студеная, холодная зима, а мальчик — в футболке и шортах. и на плечиках его тонких — халат врачебный, с бэйджиком. он приглядывается к надписи. к имени и фамилии. и фотографии, которая мальчику не принадлежала и в халате этом блядском мальчик практически тонул. сын? брат. скорее всего брат. а не его ли истинного владельца пташка на лестничной клетке...? об этом думать не хотелось. потому что тошно от себя делается невообразимо. почему? перед глазами стоит заплаканное лицо девчонки. и вот он сам, своими руками делает то, за что ненавидел её прежде. он приходит в себя не сразу. а тогда, когда мальчик своими дрожащими руками вкладывает ему в ладонь нож, заставляя растеряться окончательно, уставившись ему в глаза. — убейте меня пожалуйста быстро. я же знаю, вы здесь для этого. чтобы подчистить следы. я не хочу, чтобы мои муки длились слишком долго. мальчик заставляет его застыть в ужасе уже второй раз. мальчик понимает слишком много, а он рефлекторно за нож берётся, приняв орудие убийства неслучившегося. мальчик не кричит. не просит пожалеть его. не говорит о том, что никогда и никому не расскажет о том, что видел. мальчик просит быстрой смерти и внутри что-то ломается. хочется взвыть. не хотела бы его помойная мама, чтобы он стал тем, кем стал. растерял остатки своих принципов. не таким мама выращивала. не этого хотела. не этого..мама бы не простила. мама бы сказала, что бог простит, перекрестила и посоветовала сходить на службу вечернюю. так почему же он, блять, стал таким чудовищем? чудовищем, которому на столько плевать на жизни людские, что он даже теперь нож из рук мальчишеских принимает, будто бы заранее подписывая контракт с дьяволом. это его последнее задание. он больше ни ко гда в это не сунется. нож отправляется на пол, как и не законченная бомба; а мальчишку этого он на руки подхватывает, практически не ощущая его веса. лёгкий. невесомый даже, мальчик не сопротивляется. он знает, чем это для него закончится. знает, что кто-нибудь из его коллег, да стуканет либо главному, либо в полицию и его закроют. пусть. сквозь окончательно сгустившийся дым ступая да обходя трупы детей и взрослых, пациентов и врачей, он знал то, что это того не стоит. и дрожащая в его руках жизнь была куда важнее, чем любые деньги. нет в этом мире ничего, что было бы значимее, чем чувствовать сердцебиение. ощущать на своей шее неровное, но дыхание. мальчик его, кажется, приобнимает даже, а он крепче тело хрупкое к груди своей жмет, под коленками поудобнее перехватывая. кем бы ни был этот мальчик, он показал, что есть что-то более важное, чем абсолют в решениях. есть что-то, ради чего действительно стоит сражаться. холодный, свежий воздух, ударивший по щекам, тихое "спасибо" рядом с ухом и теплая ладонь, прижавшаяся к шее — то, ради чего влад был готов бороться. даже спустя годы. даже спустя время. сколько бы не прошло. • • • — и это ты мне вместо приветствия? соня улыбается ему ласково; там, где он этой улыбке обучался она, очевидно, преподавала, потому как за годы эти ничего не переменилось. они оба стали старше. умнее. опытнее. только смотрела она на него тем же взглядом, как тогда, много лет назад, когда влад из горящей во всю больницы вышел, вынося на руках мальчишку. мальчишку, нынешнего молодого парня, который убежал от него влипать в очередную неприятность. владу бы выть от того, как циклична, черт возьми, его жизнь, а он улыбается. тогда, много лет назад, кажется, в другом измерении будучи, он был готов соню проклясть за то, что она просто не ушла. она осталась ждать его. и улыбнулась ему вдруг, увидев на его руках дрожащее юное тело. она как будто бы знала что-то. знала, что если он и найдет кого-то в огне, то не оставит. она знала, что что-то в нём поменяется. и ночью той долгой, когда мальчик уснул, стоило ему только очутиться в комнате у влада, они с соней не менее долго-долго разговаривали. влад рассказывал о своём. и она тоже. соня поделилась с ним правдой и влад пообещал, что завяжет. как будто речь о наркотиках у них была в самом деле. влад хорошо помнил, с какими глазами на него с утра смотрел олег. маленький и хрупкий, он чудом пережил ту ночь. влад мучительно и не без чуткого руководства сони пытался выведать у мальчика хотя бы адрес. куда его вести? ну не на пепелище же больницы той, слепо надеясь, что убила соня не старшего брата. в том, что на мальчике был халат, принадлежащий брату, влад почему-то не сомневался. а олег как воды в рот набрал. и делать с ним что, собственно, влад понятия не имел. что обычно делают в таких ситуациях? и в полицию ведь даже не обратиться. и не потому, что влад боялся огласки. на них на всех есть четкий фоторобот — даже без задержания поймут все, черти ебучие. влад, помнится, тогда на колени перед олегом опустился, заглядывая в его глазки-бусинки с одной единственной, балансирующей на грани нервного срыва просьбой — рассказать, куда его можно отвести. и это злоебучее упрямство отпечаталось в памяти влада слишком хорошо, чтобы без затруднений узнать в очаровательном юноше через несколько лет своего старого доброго знакомого. олег изменился. и, кажется, забыл. а влад понял, что попал по-крупному так. без вариантов. — здравствуй, моя любимая пташечка. так что ты тут делаешь? соня улыбвется шире. соня всегда его читала, как книгу открытую, соня руки расставляет и влад ей в этом не отказывает, бережливо сомкнув пальцы на изящном девичьем стане. она даже внешне осталась такой же, какой влад запомнил её тогда. у жизни на каждого своё испытание уготовлено. — вопросом на вопрос. мой костя здесь работает. и с утра он какой-то странный очень. — соня у влада отбирает сигареты абсолютно спокойно, а влад даже не пытается с ней спорить, заинтересованно уставившись на женщину: её костя? сегодня здесл что, сборище, сука, выпускников? олеже потребовалось прибежать к лучшему другу на помощь неведомую, у сони "её костя" тут работает — смех да и только, а не окружение. поглядывая на то, как соня неторопливо курит, влад думает о том, что ему слишком везёт. иначе как такой человек, как он, в конце концов очутился в компании людей, так или иначе связанных с органами, — назначил мне встречу. сказал, что обсудим наши отношения. и больше мне не отвечает. твоя очередь откровенничать, черри. малыш по-прежнему не подпускает? соня ему слишком много информации дала относительно того, сколько требовала взамен; явно забывает соня, что ему надо по чуть-чуть, постепенно. а не сваливать все на голову, наивно полагая, что ему хватит координации на то, чтобы это переваривать и, более того, выдать какой-то ответ дельный. в прочем, судя по снисходительному выражению на личике сонином, она ошибку свою уже осознала, отвечать не торопя. и спасибо соне за эту толерантность в его отношении и отношении к его тараканам — соня лучше других знает, какой корм их любимый — влад неопределённо покачивает головой. — а что я могу? он считает, что я ему крутой друг. который с палкой в зубах столько бегать будет, сколько надо. не начинай, пташка. — оттопырив мизинец, влад на соню, уже рот открывшую для комментариев, устремляет взгляд предостерегающий, — ты сама знаешь, что он не пользуется этим. его бы воля, возможно, он бы совсем меня послал нахер. но, видимо, ему так проще жить. и нет, мне это не надоело. альтруизм это или нет, но однажды он будет моим. влад отрицательно мотает головой, будто бы комментарии соне желая запретить на это. — погоди. ты сказала костя. тут такое, понимаешь ли, дело.. влад сквозь зубы вдруг улыбается самоуверенно — димка, друг олежин лучший, говорил ведь именно это имя. жаловался олегу, а олег владу рассказывал неизменно про трудности в жизни лучшего друга. и так уж сложилось, что запомнилось владу это имя. а теперь два и два сложились в голове — выходит... — ну ты прикинь, если это твой костя? а ты его бросить собралась. у него ж, наверное, травма будет душевная на всю оставшуюся жизнь. — соня кулаком его по плечу стукает, а влад смеется негромко, хрипло, улыбчиво даже. угадал, значит. олег перед ним — открытая книга. жаль только, что на незнакомом языке. толку-то от того, что хоть с конца начни читать — все равно ничерта не понимаешь. но исключительно по инерции выходило, что влад олега слишком хорошо понимал и чувствовал, чтобы понять — и друг его очень, очень часто говорит про этого костю. владу делается вдруг невообразимо смешно от мысли, что испытывает сам загадочный костя, с которым, к счастью, ещё не довелось лично познакомиться. и что испытает, когда его оставят один на один с мыслью об уходе сони. влад попытался поставить себя на место этого кости. соня, шикарная женщина, просто не могла выбрать законченного дебила ведь? и лучший олежин друг не мог. и сделалось ему ещё смешнее, чем было прежде, ей-богу. бедный этот костя. у него впереди просто потрясающее время. — меня больше волнует, что он мне ничего об этом не сказал! хотя, наверное, это из-за того, что я ушла к матери ровно незадолго до событий. — соня плечами жмет, а влад к ней оборачивается полноценно, уставившись глазами большими — похоже, им определенно точно есть, что обсудить. — ты мне, кстати, так и не сказал ничего, черри. относительно него. у сони в привычку, наверное, вошло к владу вот так в душу залезать. филигранно, ловко, маневрируя между его упрямством, замкнутостью, неумением сопереживать. кто такая эта соня егорова, прозванная им много лет пташкой? влад так и не сумел разгадать её, хотя она неоднократно говорила, что все лежит на поверхности. ему просто нужно захотеть увидеть. влад себя официозно прозвал долбоебом. наверное поэтому ему так сложно с олегом. если он на такие простые вещи так сложно смотрит. а олег никогда, никогда не был простым. — а тебе обязательно нужно в самые недра залезть, да? влад знает, что она скажет да. она всегда говорит да. • • • — это пиздец. о чем, интересно, олег говорил именно сейчас? о трупе, над которым они стояли, разглядывая изуродованное тело? или о том невысказанном множестве? дима на друга косится недоверчиво, улыбаясь краешком губ. дима не знает, сколько у них есть времени на то, чтобы беспристрастно провести собственное расследование, но уверен в том, что олег ему явно скажет больше, чем любой здешний сотрудник. не считаются они с ним. дима шею потирает рефлекторно: у него проблем нынче по гланды. и дело не только в этом теле, на которое у него просто не осталось завтрака, который мог бы выйти наружу. ещё и морок тот блядский, который на костю кто-то навёл. пока костя об этом переживал за них двоих, дима думал наперед. это ведь кто-то сделал. но кто? и какая взаимосвязь была между тем, что случилось это одновременно с пропавшим электричеством. а потом тело на вентиляции. спасибо, что тело хотя бы целым осталось. так разглядеть получится, кто это. не с первого раза, но олег констатирует — женщина. — а я все не пойму, зачем тебе я понадобился, димка? ты ж сам можешь с ней поговорить. или у тебя мозг отрубился после того, как ты время провёл с ментом? как его там..гец..гецати? дима взгляд на друга лучшего поднимает, глупо ему точно в глаза уставившись. почему он сам об этом не подумал? справедливое замечание. не про отрубившийся мозг! конечно же. олег лукаво улыбается, реакцию замечая. лишь бы не подумал, что прав. и ничего у димы не отрубилось. костя тут вообще не при чем. только если в очень буквальном смысле — дима смеется тихо, зарывшись пальцами в волосы свои устало. — да я не подумал даже. знаешь, после того стресса, который я пережил, я забыл, как мать мою зовут. не подумал он, конечно. олег, привыкший к тому, что ему везде и всюду все благоволит любопытством, толкая на глупости будто бы нарочно, о теле даже не думает, за плечи друга лучшего обхватывая. что с ним происходит? димка ему таким маленьким и беззащитным никогда не казался, как сейчас, когда пальцы обхватили за предплечья, прижав к себе. а димка разворачивается неожиданно, носом в шею уткнувшись. и хоть ты тресни — не хочется его отпускать. димку олегу хотелось защитить. спрятать от мира всего, даже зная, что это мир надо от димки прятать общей безопасности ради. но в его руках димка не был человеком, способным лица ломать. димка был искренним. — давай так сделаем. я оставлю тебя тут, а сам пойду следить, чтобы никто не пришёл. как в старые-добрые. орать буду, если вдруг что. ты не переживай. работай спокойно. дима олегу благодарен непомерно. за все. за то, что олег не задавал вопросов лишних, а просто рядом был, безусловной любовью его обложив. дима руки олега отпускает, кивнув. и смотрит долго-долго вслед, провожая олега взглядом нежным. ему нужно собраться. кругом — тишина. дима позволяет себе эту беглую слабость, глядя на труп. выпотрошенные органы, вывернутый фактически наизнанку. что это был за сотрудник? точнее, сотрудница, если верить олегу. дима верит, глядя на лицо, вместо которого одно сплошное месиво было. дима кончиками пальцев касается того, что по ощущениям было её веками, закрывая их. никто не заслуживает подобной участи. дима не эксперт, но, исходя из тех увечий, которые ему в процессе собственной экспертизы удалось зафиксировать, тот, кто её убил, был как минимум больным на голову. потому что здоровые люди так не поступают. но дима рассуждает больше как человек. не как экстрасенс. это ли не причина, по которой способности ему перешли? дарить людям справедливость? нужно работать. дима опускается на холодный кафель, на колени, ладони уложив поверх них. глаза закрываются сами по себе и звуки вокруг него исчезают. весь мир как будто бы вдруг тает, рассыпаясь на множество осколков хрустальных. хруст, хруст, хруст. резкий звук, напоминающий бьющееся зеркало. протяни руку и рискуешь без неё остаться совсем. по затылку бежит холодок, когда дима распахивает глаза, сделав жадный вдох. ну вот. теперь можно и выяснить подробности. к этому просто невозможно привыкнуть до конца, сколько бы времени не было угроблено на практику. дима видит собственное тело со стороны — оно уже не сидит на коленях. наверное с тихим грохотом на спину в неестественной позе опустившись. диме это знакомо. дима олегу доверяет. знает, что олег не подведет его и выиграет в случае чего время. но даже при этом заветного у них было не так уж и много; дима дымку густую пальцами раздвигает. ему нужно отыскать конкретного фантома. и чем быстрее, тем, безусловно, лучше. дима сквозь сизые тени ступает, огибая окутанные туманом серым колонны. отдел, обычно наполненный шумом, смехом, звуками — жизнью — ныне открылся ему с совершенно другой стороны. обратная сторона монетки. зазеркалье. то, куда и стремились души в первые дни после смерти. недаром ведь говорят, что зеркала в доме, где покойник, завешивать полагается. иначе они выберутся. выйдут и превратятся в злых духов, которые покоя потом никому не дадут. ни покоя, ни жизни. заберут с собой. потому что не способны они понять, что они в мире этом чужие. дима помнил одну. одного. обезумевшая его девушка как будто бы специально предписания всевозможные нарушила, даже не думая о том, чем это может быть чревато для других членов её семьи. дима помнил, как билась она в конвульсиях на его коленях, а изо рта её пена кровавая вытекала, пачкая пальцы; как плакала её старушка-бабушка. единственная её родственница живая, всю-всю пенсию свою отдававшая, чтобы внученька только счастлива была. а внученька следом за ухажером своим непутевым отправиться хотела, да только получилось с точностью до наоборот. дима ненавидел эту часть своей работы. потому что люди не всегда искренни. в частности иногда все, чего ему хотелось — оставить их задыхаться в своих грехах и боли. были у него случаи и похуже, чем та девчонка, которую, к счастью, ему удалось спасти. и спасал её дима в частности не ради неё. а ради старушки, которая плакала долго потом, все деньги диме сунуть пыталась. но у димы рука бы не поднялась взять купюры мятые из рук старушечьих. дима не смог бы. просто не смог. и не стал. купить его и пытались. чтобы оправдать преступников. дима за четверть века своего сколько грязи не видел — не позавидовать опыту. сколько угроз ему поступало, сколько обещаний расправы жестокой, если не поможет. а дима все пытался свою мораль сохранить, в ладонях сжимая; один единственный раз только принципами поступился. но этот случай дима похоронил. похоронил, уничтожил, а напоминания вместе с мостами сжёг. вот и теперь. их здесь, оказывается, куда больше, чем ему казалось на первый взгляд. диме улыбается бородатый мужчина в погонах; добрые у него глаза, большие. диму с надменной, но такой ласковой миной обходит высокая женщина на каблуках. к диме подбегает мальчик маленький, с мячиком прыгучим, бросив в ладони. мимо димы, следом за мячиком, брошенным куда-то за спину, спешит собачка небольшая. дима уже видел однажды эту собачку, во время первой встречи с начальником. а мальчик этот, чей смех заливистый ещё долго будет шуметь в ушах..здесь целый мир! здесь тоже гудит жизнь. у димы глаза в разные стороны разбегаются, глядя на тех, кто уже никогда не сможет коснуться настоящих. живых. но они по-своему живы тоже. они улыбаются. они жмут друг другу руки. они снуют туда-сюда, закружив в водовороте из тёплой, светлой энергетики; их не существует здесь. они давно там, где дима не сумеет увидеть их, но воспоминания этих стен показали диме то, что он хотел увидеть. где-то подсознательно, хватаясь за ошметки тёплого следа на холодной стене — дима бросается машинально за мальчиком, приглядевшись к тому, как фантом рассыпается на множество осколков; и вот он снова один. среди холодных, одиноких, окутанных туманом стен. они все давно мертвы. но на секунду он видел их жизнь. их настоящих. дима не может позволить себе лишние эмоции. потому что права такого у него нет. потому что если бы дима распылялся на каждого, то его самого бы давно не существовало. ему нужно собраться. взять себя в руки и сделать то, ради чего он вообще сунулся сюда, оставив олега сторожить его покой. где-то здесь должен быть нужный ему фантом. дима достаточно опытный, чтобы не сбиться со следа — свежего. от свежих даже пахнет иначе будто бы. и дима идет по следам своих ощущений, с каждым новым шагом ощущая, как тяжесть ложится ему на плечи, мешая пошевелиться. что происходит? это его родная среда. диме просто не может быть плохо там, где он обычно ощущал себя абсолютно комфортно. дима не боялся потустороннего мира. не боялся страшных чудовищ, которые населяют привычный людям мир, но с другой его, искажённой стороны. тогда почему ему вдруг делается так плохо? дима привык обращать внимание на такие мелочи и обращает сейчас тоже. но что это за херня? проморгавшись да превознемогая над своим лёгким недомоганием, дима навстречу опасности неведомой следует, стараясь хоть немного, но разобраться в том, что видит. а видит дима странное. дымка вокруг него сгущается, становясь чёрной. все глубже и глубже в недра ада будто бы спускаясь, дима ощущает слабость во всем теле. так не должно быть. это ненормально. астральное тело не должно испытывать боли. только если.. если с его реальным телом не происходит что-то. но почему олег его не привёл в чувства? или это был не олег? не важно. дима увидел наконец то, ради чего вообще решился на это. она замаячила впереди робко, как свет в конце туннеля. значит, все остальное подождет. дима столько прошёл не для того, чтобы сдаться на финише. пусть. хер с ним, с реальным телом. самоотверженность толкает диму на глупости, но дима это феерично игнорирует, почти бегом бросившись за скромным, блудным фантомом, сквозь физически осязаемую оболочку, подобную паутине пробираясь. если он упустит её сейчас, то, возможно, уже никогда не вернется назад! и они не узнают правду. дима боролся не только ради других. ради себя. ради того, чтобы узнать, какая, блять, в конце концов взаимосвязь. шестое чувство набатом в голове колотится, но разве дима хоть раз давал заднюю, когда дело касалось чего-то на столько...важного? да пусть, в конце концов, мир подождет! у него есть дела поважнее. • • • олег дверь в морг подпирает своей спиной с видом очень важным. тут и так никого нет, от чего, собственно, димку сторожить? да от всего. всегда так было. у олега невольное воспоминание перед глазами встает. как димка вызвался ответы на контрольную по физике в столе у училки поискать, а он, олег, как это говорится, "на шухер" встал, завопив, что нога у него болит, едва завидев бабулечку-учительницу в конце коридора завидев. но малость перестарался и ответы не пригодились. потому что контрольной по милости его не было. поэтому доверие со стороны димкиной было абсолютно оправдано. и приятно олегу безумно — димка верил ему. верил в него. и олег улыбается во весь рот этой мысли, разглядывая свои ногти. тем более у него в очередной раз выдалась возможность подумать. обо всем и ни о чем. и мысли у олега в одну точку неизбежно сводятся. может быть и есть смысл хотя бы попытаться дать владу шанс? иногда олегу кажется, что влад его всю жизнь знает. олег ещё подумать не успел, а влад уже сделал. это ли не чудеса? да только как бы олег не старался, его старая-старая детская травма почти физически не позволяла ему этой роскоши. страх перед мужчинами гнался за олегом вот уже второй десяток лет как. олег не мог вспомнить — и был своему мозгу за это благодарен безмерно — лица, но помнил, как мужские руки прежде, чем вынести его из огня, пришли, чтобы убить. олег помнил жуткий взгляд. заблюренное в воспоминаниях лицо, но такой отчётливый, звериный оскал. тот мужчина пришёл, чтобы добить его. не оставлять свидетелей. а олег попросил его сделать это быстро. олег знал, что никто его не спасет. никто за ним не придет. саша бросил его. саша был тогда, кажется, очень пьяным, оставив олега в своём халате. ушел куда-то и не пришёл обратно. олег саше этого никогда не простит. никогда. — что ты тут забыл вообще? из раздумий буквально выдергивают — олег глаза задирает, уставившись на мужчину кавказкой, кажется, внешности. со взглядом пронизывающим. сухим. мужчина больше походил на бандита, и, наверное, если бы не его полицейская форма, то олег легко бы спутал его с преступником. но олег не на столько тупой и два да два в его голове складываются — это и есть тот самый костя, который димку кошмарил. — а ты? кажется, ментам здесь нечего делать. че шатаешься, как медведь по весне? сказать, что костя опешил, глядя на мальчишку на входе в морг — ничего не сказать. по началу он не соображает ничего, сражаясь с желанием наглеца за волосы выволочь из подвального помещения. а потом приглядывается. и дело даже не в том, что смотрят на него пиздецки знакомые, сашины глаза. а в том, что этого парня костя видел на фотках. а теперь вот, пожалуйста — вживую. олега сложно не узнать. и язык у него острый — подрезать бы, чтобы пасть разевал поменьше. но это не самое главное. если олег здесь, значит... — оставь свое нападение в качестве защиты для других. матвеев где? они в комплекте, сука, поставляются. костя не идиот, чтобы это понять. если олег здесь ошивается, значит, и дружок его где-то рядом. то, чего косте хотелось меньше всего — ловить матвеева по моргу. и с другом его ругаться — костя выбирает путь наименьшего сопротивления. вместо того, чтобы ждать от олега очередной выпадки — судя по лицу, именно это он и собрался сделать, придумывая отмазку, костя его за локоть хватает, шансов не оставляя — хватка у кости каменная. олег ему что-то говорит, матерится даже, кажется. если бы костя его действительно слушал, то, наверное, набрался бы множества новых слов. но костя не обращает на это внимания. его волнует другое. что они, два идиота, здесь забыли? технически дима имеет полное право, но то, как это выглядело, не вызывало ни грамма доверия к парочке сладкой. — теперь я понимаю, откуда у него следы удушья на шее! отпусти меня, уебок, или я тебе зубы повыбиваю.. поток матерных ласк прерывается, когда олег останавливается вместе со следаком, заткнушись почти моментально. что-то не так. что именно понять ему сразу не удаётся в том числе. потому что по ощущениям все на своих местах. но это ощущение довольно быстро уступает смятению. здесь по-другому пахнет. не трупами. и даже не формалином. нет, это что-то...другое. димка что-ли не убрал за собой? но у него ведь ничего с собой и не было даже, чтобы согрешить на то, что виновником непонятного, угнетающего ощущения был его друг. нет, олег быстро убеждается в обратном, когда глаза привыкают к тусклому сумраку в помещении. фигура вырастает из теней будто бы сама по себе. точнее, вырисовывается, делаясь для них заметной. олег боковым зрением замечает, как остановился и следак тоже. первоначально олег с ним согласен — нет смысла бежать, сломя голову. но и стоять тоже — глупо. особенно когда фигура, странно не заменившая их — или сделавшая вид? любой дурак бы услышал, как олег косте научно-популярным языком рассказывал, что думает о нём и куда косте надо бы сходить. это странно. напряжение вырастает стократно, когда фигура вдруг оборачивается на них и олег наконец понимает, что именно не так. фигура не человеку принадлежала. ебаное блядство, что бы это ни было, оно не было настроено дружелюбно. потому что в следующую секунду это недружелюбное нечто рывком вперёд ныряет, заставляя олега закричать; темнота застилает глаза моментально, окутав противным сумраком все вокруг себя. олег не видит ничего. ему кажется, что он ослеп и оглох одновременно. ощущение вакуума стискивает в медвежьих объятиях, а у олега перед глазами — старая-старая картинка. как будто бы специально. как будто бы он заслужил это пережить снова. снова запах гари. снова слезящиеся глаза. снова он в этой блядской мясорубке, пропитанной дымом. олег не видит. не слышит. кричит надрывно прежде, чем затылком приложиться обо что-то металлическое, пытаясь глаза протереть и от наваждения избавиться. влад учил его, что олег сильнее всех этих старых страхов. но влад всегда был рядом с ним в такие моменты. влад лучше других знал, как помочь олегу. влад держал его, чтобы олег себе не навредил в исторических припадках. целовал запястья, сцеловывал слезы. влад знал его лучше, чем другие. влад лучше жоугих понимал, как себя с олегом вести в такие моменты и олегу казалось, что если бы не влад, он бы умер во время одной из атак панических, погружаясь раз за разом туда, на глубину, тяжелее, плотнее, отвратительнее. « — ⲉⲥⲗυ ⳝы ⲏⲉ ⲃⲗⲁⲇ, ⲥ ⲧⲟⳝⲟύ ⳝы эⲧⲟⲅⲟ ⲏⲉ ⲥⲗⲩⳡυⲗⲟⲥь. » что? олег смыкает ладони на висках, забившись по ощущениям в угол. влад не причастен! но почему олег так уверен в этом? он ведь ничего ровным счетом не знает о прошлом влада. ничего. ни-че-го. влад для него — закрытая книга, если попытаться заглянуть на страницы. но олег владу слишком верит. они знакомы всего лет пять, влад физически не мог быть виновен в том, что случилось раньше аж в два раза. олег головой качает, забыв обо всем остальном. что за морок на него прыгнул, как зверь голодный? до олега слишком медленно доходит, что это либо больная игра сознания воспаленного, либо..дима. где, блять, дима? • • • с каждым шагом дышать становится все тяжелее. и списать это на то, что можно игнорировать, не получится. дима не может игнорировать то, какой острой болью пронизывает его горло, точно армией игл тонких. чем дальше в лес, говорят, тем злее там волки. дима не хочет останавливаться. он зашел так далеко не для того, чтобы бросить все. покойница, за которой он по пятам следовал, кажется, вот — ладонь протяни и схватишься за разодранную, окровавленную рубашку; дима моргает и без того искажённая реальность вокруг него меняется опять, заставляя засомневаться в самом себе. это уже не отделение полиции. свет вокруг номерк, а туман густой сбился под ногами окончательно, обращаясь трясиной. где-то сбоку, а потом сзади, сверху, со всех сторон по сути, раздаётся отвратительное чавканье. диме кажется, что он очутился в организме какого-то огромного чудовища. плотоядного чудовища и сейчас его просто переварят. трясущиеся пальцы рассыпаются. весь дима постепенно рассыпается и тогда ему действительно страшно становится. « пожалуйста! подожди. расскажи, кто? кто это сделал с тобой? » дима беззвучно падает на колени, глядя на то, как тускло мигает фигура покойницы буквально в паре метров от него. почему она убегает? почему не оборачивается, остановившись так близко, но в то же время ныне — абсолютно недосягаемо? диме кажется, что он на грани какого-то масштабного открытия, от которого вся его реальность перевернется. он просто не может по-другому. он не имеет права. но когда она оборачивается, дима вздрагивает, уставившись на неё испуганными, большими глазами. у неё рот зашит, а глаза выколоты. она сама на себя не похожа, окровавленная, мерзкая тварь — диму парализует от ужаса. некогда разбираться в том, почему ему так отвратительно мерзко. одно только дима понимает, что ему нужно уходить. он не может, но должен. должен уйти. потому что для него в противном случае иначе это плохо кончится. не важно, как сущность эта мерзкая настроена. важно только то, что она в себе ничего хорошего не принесет. дима не успевает. тело матвеева впереди становится слишком хорошо заметным, когда ладонь с характерным хлопком опускается на переключатель света. костя не сразу замечает, что младший шепс попятился, отмахиваясь от чего-то, ему невидимого. костя вообще ничего не видит, когда глаза его цепляются за бесчувственную массу рядом с каталкой, на которой привезли покойницу. что за черт потащил диму сюда? у кости внутри все холодеет, когда он расстояние сокращает, опускаясь на колени рядом с неестественно выгнувшимся димой. пальцы сами по себе касаются пульса, проверяя — жив ли? жив. даже слишком удивительно с ним все хорошо, исходя из внешних данных. костя, однако же, облегчения от этого не испытывает, глядя на, кажется, просто...уснувшего диму. не похоже на простой сон. кто в здравом уме будет спать посреди морга, на холодном полу? глупость. а потом сзади раздаётся испуганный визг и косте делается не по себе окончательно. кричать мог только олег. ну зачем? зачем они, два идиота, сюда поперлись? мистики в происходящем и без того предостаточно! костя чувствует остро, что нельзя оставаться в морге. нельзя. и димка, и друг его дурак обязательно скажут спасибо за это. за то, что хоть кто-то из них наделён не только мозгом, но и умением его использовать грамотно. димка не весит ничего — костя его через плечо своё — точнее, его тело — перебрасывает, на несколько мгновений ощутив странную смесь запахов — крови и ладана. дима ему обязан, сука, потом объяснить, что они с олегом здесь делали и что это за херня вообще. пальцы опускаются на талию матвеевскую, придерживая аккуратно, чтобы не шлепнулся. каким бы лёгким дима не был, он все еще был, по ощущениям кости, как будто бы в каком-то странном трансе. и свалиться на пол мог в любой момент, совершенно себя не контролируя. остался второй. и со вторым, кажется, будет куда сложнее: потому что олег в угол вжимается, голову руками обхватывая. что он там увидел, что вспомнил? это не важно все. надо уходить. и чем быстрее, тем лучше. — олег. пожалуйста, давай просто уйдем? без криков и скандалов. пожалуйста. давай? костя юношеский локоть цепляет и младший сашкин брат даже не спорит с ним, повинуясь тому, как костя его на ноги ставит. по собственным ощущениям казалось, что олег тоже в любой момент рискует растянуться на полу. костя вздыхает, медленно опускаясь ниже — неудобно с матвеевым на плече, но, тем не менее..костя обещал защищать. обещал хранить покой. даже если они все сделали, чтобы тому не бывать. олег оказывается на втором плече и косте на несколько секунд кажется, что он идеальный баланс поймал, держа виновников своего извечного теперь беспокойства на руках. куда уходить? да не важно. лишь бы подальше от этого мрачного, пропитанного смертью места. ногой захлопнув дверь металлическую, костя не заметит того, как на него до последнего пара ядовитых глаз откуда-то из угла противоположного голодным взглядом будет пялиться. но напасть не сможет. приказ был сожрать другого. а другой этот был в руках чужого. значит, нельзя. хозяин будет недоволен. у димы перед глазами — снопы искр. последнее, что запомнилось ему прежде, чем из пленительного информацией образа зазеркалья вынырнуть — та жуткая картинка, которая пред глазами стояла, напоминая о себе отвратительно. чем бы это ни было, оно явно не хотело, чтобы дима докопался до правды. но почему? сомнений не осталось — в убийстве той женщины мистической мешанины значительно больше, чем кажется. несовместимая с жизнью концентрация, да и совпадения абсолютно не случайные. спасибо, говорится, что не на кишках её повесили. и только. диме хочется снова два пальца в глотку себе засунуть и хорошенечко проблеваться, выхаркав всю ту ядовитую мерзость, которой надышался. на языке ощущение липкое никуда, к сожалению, не девается, и диме от этого ещё более отвратительно. по глазам бьет солнце, когда дима их разлепить пытается. — ты как себя чувствуешь? дима ещё не до конца понял, где он, но голос олега рядом автоматически успокаивает, давая понять, что все, сука, нормально закончилось. по крайней мере так кажется, пока до димы крупицами, но начинает доходить действительность. он не в морге. а где тогда? неясно. под спиной по ощущениям — мягкий диван, но дома у димы такого не было. значит, он не у себя. и не у олега. олег его притащил к своему ухажеру? дима моргает, не торопясь принимать вертикальное положение. все по порядку. все постепенно. потому что в голове гудит неимоверно, а диме меньше всего хочется обратно в неуютное небытие. там ему в последнее время стало слишком дискомфортно, что ли. олег, наверное, объяснит ему все? по крайней мере, сражаясь с трещащей по швам головой, дима хотел в это верить. — честно? отвратительно. где мы? логичный вопрос. логично, что первым делом димка бы именно об этом его и спросил. олег перестает подоконник обмазывать своей толстовкой, сигарету неторопливо докуривая. где они? да, к сожалению, все там же, где и начали. не в морге, разве что, и олег действительно был благодарен за то, что оттуда их утащили. в буквальном смысле на своём горбу. — ты не нерчнивай только сильно. мы у твоего любимого копа в кабинете. не нервничай? у любимого? дима даже в полуобморочном состоянии на олега после этих слов смотрит, как на врага народа. со злом олег должен был бороться! а не примыкать к нему. в прочем, в этом ничего плохого ровным счетом ведь и нет. в том, что они в безопасности. олег курит. дима хочет тоже. но не сразу замечает, что укрыли его заботливо курточкой служебной, от которой так приятно костей пахло; дима расслабляется будто бы даже под воздействием этого факта. спокойно так делается. умиротворенно. у кости духи крутые — дима ловит себя на этой мысли и подавляет желание отбросить от себя куртку его. не делает только потому, что уже не маленький давно. и не смущается таких глупостей. солнце закатное прищуриться заставляет. олег, благо, макушкой своей кудрявой ему закрывает все, улыбнуться заставив. олегу идет. — лады. а сам костя куда делся? неужто оставил нас с тобой тут вдвоём без просмотра? что вообще было? я ниче не помню после своих последних видений. у олега на лбу строка бегущая "ты меня спрашиваешь?" да брови домиком; понятно. олег тоже не помнит ничего. или просто не до конца. олег бы ему врать точно не стал. дима скукоживается, закутавшись в курточку костину машинально. и сколько времени прошло? судя по закату — достаточно много. дима с дивана поднимается неторопливо, призывая олега потесниться. олег теснится, уставившись в экран телефона. дима по привычке фактически из кармана чужого выуживает мятую пачку сигарет, подставив морду ветру свежему. так по крайней мере ему, может, удастся в себя прийти. до того, как костя вернется. вряд ли удастся избежать малоприятного разговора, если они с олегом каким-то образом из морга попали в кабинет к гецати. явно не сами — хотя бы потому, что не знали дорогу. дима затягивается крепко, высунувшись в окно с удовольствием. — ты чего, олеж? лица на тебе нет. диме даже смотреть не надо на друга лучшего, чтобы незамедлительно определить его состояние. олег ему отвечает не сразу; диме по началу кажется даже, что олег его вопрос не слышал. но олег молча ему телефон сует в руки с раскрытым диалогом — дима броси изгибает вопросительно, глазами бегая вдоль текста и фотографии приложенной. да быть такого не может. он как минимум бы почувствовал, если бы это...действительно было так. дима брови изгибает, но осекается от вопросов, глядя на то, каким сложным, растерянным и напуганным даже взглядом на него смотрел олег за несколько секунд до щелчка в замке дверном, оповестишим о том, что костя вернулся и этот разговор придется отложить на потом — дима телефон другу лучшему возвращает, моргая медленно. — ты сможешь подтвердить? я расскажу тебе всю правду. обещаю. — смогу.