лекарство от недоверия

он не закрывал дверь на замок, когда оставлял двух идиотов бесстрашных — одного в обморочном, а второго близкого к этому состоянии. возможно, в глубине души костя просто надеялся, что они уйдут, как в себя придут. что им, возможно, станет хоть чуточку стыдно и они не захотят оставаться и ждать. но так говорили личностные качества, не желающие наблюдать содом и гоморру в дальнейшем. рассудком костя понимал, что если они свалят, то вероятность узнать, а какого вообще хера было, падает ниже плинтуса. а узнать правду хотелось безусловно и костя был бы дураком, если бы решил это отрицать. а сердцем — до сих пор волновался за димку. косте по-человечески сложно выбросить из головы впитавшуюся картинку валяющегося без сознания матвеева посреди морга. как бы сильно косте не хотелось избавиться от своего непутевого напарника, каким бы скептиком заядлым костя ни был, но жалко ведь. живое же создание. вреднючее до невообразимого, противное, да только костя вину свою перед ним чувствовал безумно сильно. и за то, что сам чуть не убил, и за то, что недоглядел. димка матвеев из него явно жизни попьет еще, костя не сомневался. не сомневался в этом, когда укладывал тело на диван свой. не сомневался, когда курточку набрасывал на плеч тонкий контур. косте хотелось задержаться рядом с димой. побыть с ним, подождать, пока горе его луковое в себя не придет. костя долго-долго на лик юношеский глядел, изящные эти черты лица будто бы в памяти своей запечатлить пытаясь. таким дима очаровательным был, пока рот не открывал свой — косте от мысли этой, помнится, смешно сделалось очень. а потом страшно — считать матвеева красивым — неправильно. костя его вообще ни кем считать не должен. у кости что-то сжимается внутри от этой мысли и хочется то ли себя стукнуть хорошенечко, то ли димку. ну разве можно такой опасности подвергать свою жизнь, даже не задумываясь об этом? да к черту этого матвеева. и друга его, такого же точно, как димка. у кости тогда дела поважнее были, чем сторожить сон двух дураков. сходить к начальнику, например. кабинет михалыча встретил его тогда, пару часов назад, противным пиканьем настенных часов. михалыч традиций старых приверженником как был, так и остался. наверное именно поэтому костю в абсолютно искренний ступор вгоняло то, каким вообще хером такой человек, как его начальник, согласился матвеева на работу взять. он что, шоу каких-то пересмотрел? косте хотелось великое множество вопросов задать. и об этом, и обо всем, что в отделе происхоит — в том числе. наверное, михалыч тоже хотел знать подробности. потому как когда костя в его кабинет просочился, лицо у начальства было недовольное крайне. выходит, неприятные разговоры будут сыпаться на костю один за другим, толком и перерыва-то не давая даже? хочется как-нибудь пошутить. — гецати, ты можешь пролить для меня свет на то, что, черт возьми, происходит в моем отделе? у михалыча совершенно точно нет настроения на то, чтобы приговор смягчить. костя тогда в кресло устало опустился, потирая пальцами виски. может ли он? да хер там, вот что костя может. странности осыпались ему на голову как из рога изобилия, одна за другой. начиная от появления матвеева и заканчивая сегодняшним днем. и дело было даже не в том, что матвеев своим приходом мог как-то повлиять на происходящее. дело было в том, что костя херню за собой замечать начал в аккурат в тот день, когда впервые диму встретил. и никакого спокойствия в его жизни больше и не было. и с соней костя так и не поговорил — все некогда. и не хочется. мало ли чего ему там не хочется; обещание ведь дал. а быть пустословом костя ненавидел искренне. надо будет с соней встретиться. они ведь этим днем и договаривались. но соня ему больше не писала с тех пор, как они условились о встрече. костя запоздало понимает, что вообще не про то думает, особенно при начальнике, который уставился на него в упор в ожидании ответов. только костя не придумал, что ему отвечать. что он должен сказать? что нихера и ни о чем не знает? тогда это убьет у начальства любое к нему и к его работе доверие по одной простой причине — ему экстрасенса принесли практически в зубах, чтобы в такие моменты справляться со сложностями, а он, костя, как баран: уперся на своем и хоть ты тресни. не говорить же михалычу, что димка явно не дееспособен для работы в нынешних реалиях. — мы с димой матвеевым разбираемся в этом. пока что сложно что-то сказать, но, думаю, отчет о теле и причине смерти вы у себя увидите в ближайшее время. придумал, блин. а что если матвеев решит с позу встать и отрицать все? хотя, судя по выражению лица начальства, именно такого ответа от него и ждали — экстрасенса взяли не зря, работа с мертвой точки движется, новая игрушка оправдывает свое предназначение. косте хочется от этого вывода то ли расплакаться, то ли рассмеяться — каким бы заядлым скептиком он ни был, вряд ли без димы удастся в происходящем разобраться до конца. и хоть ты тресни, а все к одному сводится. только разговор с димой грядущий косте почему-то казался самым настоящим кошмаром. почему? да знал бы костя, почему столько ужаса в нем вызывает мордашка матвеевская. ужаса и восторга однновременно. уже тогда, застыв то ли с сердцем, то ли все-таки с ручкой дверной под пальцами, костя допустил себе мысль о том, что в морге «два брата акробата» очутились совершенно не случайно. и не потому, что им делать нечего. а потому что дима хотел заняться тем, на что с таким явным, ярко выраженным спексисом который уже раз косился костя. косте просто сам вариант не льстил. потому что костя слишком привык полагаться на те факты, которые мог доказать. ну что теперь ему, каждый раз за димой хвостиком ходить, если не получается что-то? ну какая же ужасная ситуация, ежели смотреть на нее глобально. тогда почему первой его мыслью в тот момент было желание согласиться с матвеевым, лишь бы не получить от начальства нагоняй? он, опытный следователь, обязательно мог бы придумать, что сказать в ответ своему начальству. но из всех зол выбрал наименьшее. по крайней мере ему казалось, что матвее — самое лучшее в этой ситуации. чертов дима. чертово все. какого, спрашивается, он вообще так много мыслей занимает в голове со своими глупостями? костя решительно отворяет дверь в кабинет и первое, что ему бросается в глаза — перевалившаяся через подоконник тушка матвеевская. это что, издевательство какое-то? мозгом костя прекрасно понимает, что матвеев курит скорее всего. бессовестно курит, прямо в его кабинете, не удосужившись хотя бы в курилку сходить. или на улицу. недоразумение на ножках. хаос во плоти. сколько еще эпитетов костя придумает, чтобы описать эмоции собственные в моменте? а если бы вывалился, например, по-прежнему находясь в неадекватном состоянии? хер его знает ведь, что в этой голове красивой может родиться, какая глупость на сей раз. для чего костя его из огня да в полымя вообще вытаскивал тогда? раздражение граничит с терпением, которое костя поклялся проявлять к димке с тех пор, как чуть не убил его в той злоебучей подсобке. почему пытался — так и не смог толком разобраться. и димка ему ничего не объяснил. димка убежал с ведром в объятиях, оставив костю самостоятельно разгребать последствия…чего? взгляд скользит от тонкой фигуры к соседней. если дима хотя бы контролировал, пусть и сомнительно положение свое, то дружок его, спиной к открытому окну сидя, рисковал вывалиться из него с куда большим успехом. косте иногда казалось, некрасиво и вообще не по-человечески, что саша шепс, в общем-то, ничего не потерял, когда разорвал связь с братом. олег виделся ему катастрофой самой настоящей. у димы хотя бы инстинкт самосохранения остался. а этот его с рождения был лишен будто бы. саша шепс никогда ему не рассказывал о том, что у них с олегом произошло, но косте почему-то неизменно казалось, что виноват был олег. хотя и закрадывались сомнения в своей правоте, когда он видел, с какой тоской и виной в голосе говорит об этом саша. косте никогда не было интересно, но сейчас захотелось узнать. влезть под кожу и вытащить старые травмы, заботливо напоминая саше, что дружба это не про то, чтобы приходить и рассказывать о своих неудавшихся интрижках раз от раза. дружба это про доверие. а какое там доверие может быть, если костя о нем ничего не знает? костя знает, что саша когда-то мечтал стать врачом. но почему-то мечту свою не реализовал, каждый раз, когда речь о том заходила, отмахиваясь с улыбкою нервной — костя не предавал этому какого-то особого значения. костя вообще не походил на человека, который может проявлять эмоции. однажды, будучи пьяным до страшного, саша шепс сказал, что костя — ебаная скала в море боли, обиды и разочарования. потому что костю эти эмоции не обходят стороной, но не задевают абсолютно. саша засмеялся горько, тоскливо, точно бы в эти слова было вложено куда больше личностного смысла, чем могло бы показаться на первый взгляд. костя смотрел в глаза сашины голубые долго-долго, пытаясь разглядеть в них первопричину, но так и не смог. саша для него, видимо, навсегда останется загадкой. единственный костин друг. друг. человек, к которому костя может прийти в любой момент, чтобы пожаловаться, и саша никогда ему не откажет. человек с кофе и сигаретой на все случаи жизни. друг. одновременно такой открытый, но при этом не дающий о себе никакой информации. и младший брат его такой же. взгляд у олега точно такой же. пропитанный болью. старой болью. только если саша скрывал это неумело, то по олегу подобный вывод костя осмелился сделать лишь потому, что почему-то был уверен — братья скрывают куда больше, чем кажется на первый взгляд. — я пойду наверное, да? дим. вечером напишешь. олег оставляет их. костя ему за это премного, действительно премного благодарен. и не потому, что олег своей натурой вызывал в косте сомнительные исключительно эмоции, нет. поговорить костя хотел с димой.потому что только дима мог ему толково объяснить, какого хера. дима, к счастью, с другом прощается удивительно быстро и даже не говорит косте ничего по поводу того, что, вообще-то, олега можно было и оставить с ними, он ведь не чужой человек в конце концов. — матвеев. я тебя внимательно слушаю. голос кости сзади неласково оповещает диму о том, что халява закончилась и ему придется рассказать. только борется в диме два желания. одно — послать костю. имеет дима на его скромный взгдяд полное право. учитывая, что ему пришлось пережить за последние сутки. событий краше было и больше, чем за посоедние несколько лет. дважды чуть не помер и оба раза по вине какой-то неведомой херни. в крайний раз ему даже ходить далеко было не нужно, чтобы после смерти удобства другим организовывать. а другое…другое кричало набатом о том, что это несправедливо по отношению к косте. как бы там ни было, они ведь напарники теперь. странное описание для взаимоотношений, которые им ласково навязали в первый же день. сегодня же. несколько ебаных часов назад — если диме не изменяет зрение, то всего лишь вечер. еще даже суток не прошло. а они уже вляпались в какое-то дерьмо. напарники. диме хочется хихикнуть иронизированно, потому что такой союз заведомо ощущался странно и забавно. — а что я могу тебе сказать, кость? ты хочешь знать то, зачем мы в морг полезли? ну чтобы выяснить причину смерти, потому что кто нам скажет-то, — дима с подоконника слезает, возвращаясь на собой предварительно облюбованное местечко на диване. а курточку владельцу наоборот, возвращать не торопится. ему в ней комфортно очень и устраивает все абсолютно. — у олега неполное медицинское образование, и я хотел выяснить, что именно поспособствовало ее гибели. а потом олег напомнил мне, что я могу сам у нее спросить. ну и случился у меня маленький конфуз, что тут такого? костя половину реплик димкиных пропускает мимо ушей, откровенно залюбовавшись тем, как матвеев выглядел в его служебной куртке. тонул в ней практически, но от того не переставал быть абсолютно очаровательным. поймав себя на мысли этой и на том, что просто прослушал начало «повести», костя стыдливо щеку изунтри кусает. и ведь не переспросить даже — дима скорее язвить начнет в очередной раз, чем ответит толково. благо, по всей видимости ничего важного в начале монолога не было. потому что если бы было, то матвеев уже посмотрел бы на него криво-косо, застав врасплох. с мертвой поговорить пытался, значит. как бы абсурдно этот ответ не ощущался на губах, он походил на правду. действительно походил. проблема была только в том, что костя верить в это отказывался, сражаясь с желанием покрутить пальцем у виска. хотя все та же его возлюбленная логика набатом в голове стучала — это объясняет то, что матвеева костя предварительно обнаружил без сознания, в абсолютно неестественной позе. костя опускается рядом с ним, бедром своим задевая бедро матвеевское нарочно — и что им, блять, делать теперь с этим дальше? с тем, что даже экстрасенсорные способности, если они действительно были, не помогли до конца разобраться в проблеме? — мне кажется, кость, что там все куда хуже, чем мы думаем. послушай меня без скепсиса на морде, ладно? если ты правда хочешь знать, что я увидел. хочет ли? костя хочет вернуться к привычной жизни. по натуре своей будучи абсолютно педантичным, костя категорически не желал мириться с новым укладом. нет больше в нем четкого графика, нет больше спокойных подъемов по часам. появление димы матвеева в его жизни взболомутило всю воду. так же хаотично, каким был сам матвеев под его боком — костя глаза опускает и на несколько секунд жалеет, что вообще это сделал — дима в этот же момент смотрел на него тоже. смотрел как-то для кости непонятно, по-новому. то ли заинтересованно, то ли в ожидании вердикта. костя взгляд задерживает на глазах матвеевских, поражаясь тому, какие они большие и выразительные. красивые. находя матвеева красивым, костя опрометчиво счел, что это останется незамеченным, да только блять если дима действительно экстрасенс, то он все прекрасно почувствует. и как его бывшие девушки вообще жили? зная, что их партнер может читать их, как открытую книгу. или они об этом просто не.. — ты слишком громко думаешь. не делай этого. — дима улыбается ему бегло, на самом деле от услышанного ощущая какое-то определенное удовлетворение, что ли. ему нравилось знать, что этот строгий, холодный и замкнутый даже следак допускает такие примитивные, но очень нежные по своей натуре мысли. невовремя, правда, очень невовремя. диме вдруг невообразимо хочется сказать, что он никогда не обманывал бы своих партнеров, если бы они у него были, но осекается: во-первых зачем косте об этом знать, а во-вторых пальцем ведь реально у виска покрутит. пошутит обязательно о том, какой он лошара, если в свои годы до сих пор ни с кем не имел отношений. именно по этой причине и не имел ведь. слишком сложно строить что-то с человеком, которого наизнанку выворачиваешь в своем присутствии непроизвольно. слишком сложно жить, зная, что от тебя не будет никаких секретов. иногда дима в них действительно нуждался, как и любой другой здоровый человек. хотя, наверное, это была ложь. о том, что совсем никого и никогда у него не было. была одна. великолепие во плоти. то, что дима в настоящем предпочел молча похоронить под грудой старых костей. — так вот. я побывал на другой стороне. там, где не найти живых. только тех, кто когда-то умер здесь. или работал. по началу они приняли меня достаточно дружелюбно, но.. дима умолкает, оборвавшись на полуслове и с дивана в немного нервном напряжении поднимается, пару шагов туда-сюда сделав. ему сложно собраться с мыслями до конца. потому что когда перед глазами вновь встает та отвратительная картинка, его передергивает практически. и костя замечает это тоже. то, как шаловливое матвеевское настроение переменилось, стоило ему заговорить про увиденное. откровенно говоря, косте было сложно в это не поверить. потому что он сам там был. сам ощущал, как по коже бежит мороз и будто бы смотрит ему кто-то в затылок, норовя проесть там плешь. и мистицизм определенно присутствовал в происходящем каждую секунду пребывания в морге, пока костя наконец оттуда не выбрался. даже не вышел, а именно выбрался. потому что ощущение было сродне плену какому-то. как после этого не поверить? не позволяла рациональность. не позволяло собственное мировосприятие. да все, на чем костя вырос, твердило ему упорно: как в это, блять, можно поверить, будучи при здравом рассудке? но в то же время не доверять собственным глазам и чувствам..костя на диму смотрит молча, не перебивает. пусть продолжает. возможно, где-то в глубине души, костя надеялся на то, что сейчас димка либо полностью его сомнения следующими словами опровергнет, либо наоборот, вгонит последний гвоздь в гроб из доверия к ебучей мистике. и костя опять будет старательно подбирать объяснение всему, что чувствовал. опять обманет самого себя. снова. — но потом началось странное. я встретил нужного мне фантома, фантома той мертвой женщины. только вместо того, чтобы поговорить со мной, она все время убегала. а когда обернулась..кость, я всю жизнь с ними работаю, клянусь. у нее не было ни рта, ни глаз, ничего. это был не призрак покойницы, это было что-то более жуткое. и меня засосало в это, точно в трясину. если ты не против, я бы туда вернулся. не для того, чтобы еще раз попытаться поработать. а чтобы улики поискать. почему-то мне кажется, что мы найдем зацепку, кость. пока слова сами по себе будто бы льютися из уст диминых, он на месте не стоит. он жестикулирует, ходит взад-вперед, помогая себе руками. у димы еще просто не случилось момента на подумать. обдумать хорошенечко свои видения, чтобы в них разобраться окончательно, но..ему было достаточно того, что он уже видел. это ненормально. вопрос в том, какой у этой ненормальности характер. что она в себе несет? диме хочется верить в то, что костя не скажет ему это ебучее «сиди на жопе ровно, ты уже поработал» после всего им сказанного. дима уже сделал шаг навстречу. уже показал, что своему напарнику он доверяет. и делится с ним. чем-то там. своим, личным. возможно дима просто привык очень к тому, что те, кто о его даре знают больше, чем тупые стереотипы, его за это не осуждают. и не столько дима в самом деле боялся какого-то мнимого осуждения, сколько того, что напрасно решился костеь о чем-то рассказать. а вдруг костя его закроет тут и скажет не высовываться? дима не хочет об этом думать, в ожидании уставившись на своего напарника. ну как же смешно и сюрреалистично даже ощущался этот их общий титул. полицейский и экстрасенс. ну ей-богу забавная штука. судьба не злодейка. судьба шутница, носящая гордое звание любительницы над душами людскими поиздеваться даже в таких мелочах. — хорошо. идем. костя очень лаконичен и это одновременно пугает и восхищает диму. он что, поверил? вряд ли бы костя без хоть какой-то минимальной веры в слова согласился вот так легко. или костя таким образом свою вину перед ним загладить пытается? да не важно это. главное, что дима не просто так толкал ему речи мудреные. дима к выходу из кабинета бросается первым, зная, что костя следом за ним пойдет. и костя идет ведь, закрывая на замок после. почему он согласился на это? почему решил пойти на встречу? костя до сих пор понять этого не смог, бегло набирая соне о том, что их встречу придется еще перенести. соня со своими разборками отошла очень сильно на задний план. у кости впервые не было ни минутки свободной на то, чтобы по этому поводу лишний раз поволноваться или подумать о том, что он сделал не так. глядя на макушку черную на уровне своих плеч, костя впервые думает о том, что, может, дима и не его кошмар, посланный исключительно для того, чтобы мешать ему жить? • • • у олега перед глазами — заливистая пелена. олег не понимает, за что ему это. олег вообще ничего не понимает. хочется глазами вновь прилипнуть к фотографии проклятой. чтобы что? чтобы убедиться в том, как круто он налажал? олегу не хочется в это верить. хочется сказать, что это ошибка какая-то фатальная. что это за наказание для него такое изощренное? олег сражается с желанием еще раз пересмотреть сообщение, сталкиваясь со знакомыми, нежными чертами, и разбить телефон об стену. ему об этом говорили. ему это подсказывали. а олег игнорировал. конечно же это не с ним происходит. конечно же это не может быть его жизнью! олег, поглощенный обидою своей жгучей, ибо именно так испытываемые им в конце концов чувства и можно было назвать, не замечает перед собой ничего и никого. и дверь, которая открывается ему прямо об лоб, тоже остаётся незамеченной. на несколько секунд, пока не дает о себе знать напрямую, заставив олега раздражённо заскулить, попятившись да зажимая место ушиба ладонью рефлекторно. — слышишь, уебище ментовское.. — олег осекается на полуслове. и не потому, что ему вдруг резко стыдно стало за слова свои или еще что-то. нет. олег дурным тоном и полным отсутствием манер славился давно; он видит виновника. видит глаза голубые, пропитанные удивлением, а после — глубокой, знакомой и олегу надоевшей тоской. ну конечно! судьба его сегодня уничтожить решила окончательно, столкнув нос к носу не только с жестокой правдой, но и с братом. среди всего этого блядского отдела, чтоб ему неповадно было, он встретил здесь и сейчас именно сашу. — не вздумай рот открывать. я не хочу ничего слышать. олег пресекает любые попытки с собой поговорить уже который год. саша привык к этому. по крайней мере ему каждый раз казалось, что он может привыкнуть к тому, что его брат стабильно посылает его. саша вину жгучую, однако же, ощущает каждый, каждый раз, когда фигурка олега оставляет его с осадком в груди тяжёлым. олег не давал ему объясниться. не давал ни шанса. ничего. олег отворачивался и прятался, заставляя сашу от этого переживать не только на почве никогда не угасающей до конца вины. саша, может, и хотел бы, действительно хотел что-то исправить. хотел бы, чтобы олег перестал смотреть на него зверьком. чтобы хотя бы не шарахался и не видел в нём корень зла. хотя саша и признавал, что у олега на то есть все основания. саша устал топить всю ненависть не столько к безысходности, сколько к себе самому, в алкоголе. устал искать отпущения в плотских, низменных утехах. устал. саша хотел брата обнять. по-человечески обнять и отпустить все то, что в нём, в тени олежиной, копилось столько лет мучительной амфетаминовой бомбой. только олег ему не позволит. ничего не позволит, выстроив вокруг себя стену. стену, которую саша готов был головой пробить. — олег. я умоляю тебя. — саша брата за локоть хватает осторожно; он не прикасался к олегу ни разу за эти двенадцать лет. ни разу не смел. потому что олег сказал, что не хочет иметь с ним ничего общего. потому что саша молча принял это. потому что саша осознавал, за что его наказывают. а теперь хотел хотя бы попытаться. хотя бы сделать шаг навстречу тому, кого так нежно любил. сквозь боль, обиду, разочарование. саша пронёс нежность свою сквозь года. — не прикасайся ко мне. ты уже сделал все, что хотел. — олегу отвратительно. олегу не двадцать пять, олегу опять тринадцать. он опять заперт в удушающей коморке взрывающейся больницы. его опять выносит на руках человек, который должен был его убить. человек, чью личность олег узнал сегодня. олегу никогда не было так тошно, больно, отвратительно. олег...хотел бы, чтобы это просто закончилось. чтобы он смог вдохнуть наконец полной грудью. но пока получается только хрипло дышать, и то через раз. невыносимо. единственный человек, к которому он мог бы обратиться, был самым главным виновником его состояния. у олега подкашиваются ноги. нельзя. не перед сашей. но олег просто не может, не справляется с глубокой, отчаянной тревожностью и чрезмерной болью. раньше он никогда не был один. но это было раньше. потому как сегодняшнее разделило его заветное, безоблачное "до" чертой холодной, болезненной отвратительно. олега трясет мелко и он слабо соображает, что происходит с ним, когда на колени падает, выронив зазвонивший телефон из ладоней. по крайней мере олегу кажется, что он падает, не ощущая, как нежные руки его под локти цепляют. у олега перед глазами стоит слезливая пелена, и все, чего хочется ему в эти мгновения, это просто...спокойствия. олег устал отталкивать сашу. ради чего? да они оба уебки. и его неудавшийся убийца, и саша, который оставил его на растерзание голодным гиенам. саша ему хотя бы не врал. не врал столько лет. — он не может разговаривать. — саша жмет трубку к уху, пусть и держится она на божьем слове. потому что руки у саши заняты другим. чем-то куда более важным. кем-то более важным. саша знает голос, который ему по телефону заботливо сообщает, что в лес его вывезет, если он трубку олегу не даст. саша слушает молча. у саши есть что-то — кто-то — нуждающееся в нём гораздо сильнее, чем человек по ту сторону мобильника. олег не доверился ему, но саша расценил это, как шанс. который ни за что не упустит, получив возможность хоть что-то исправить. кабинет у саши маленький, диван завален шмотками и бумагами — как говорил сам саша — творческий беспорядок во всей своей красе; то, что саша коленом сдвигает, олега осторожно укладывая. — дай. — олег не сопротивляется. у олега просто сил на это ебучее сопротивление нет. зато есть чёткая уверенность, что он хочет другому концу провода высказать все, что думает о нём. олег даже не сомневается в том, что знает, кто именно звонит. конечно же. но когда телефон оказывается в его пальцах, на несколько секунд олег ощущает сомнения. а надо ли? надо. — слышишь меня? иди нахуй. — гудки. долгие, противные, как калибровка, которой нужна перезарядка. саша на брата смотрит долго. выразительно. но вопросов не задает. его мнения не спрашивали, потому и не комментирует никак то, как ласково брат младший только что с череватым распрощался, феерично трубку бросив. саша на краешек своего стола опускается, лицом к дивану да ладонями между напряженно сомкнутых коленей. саша ждет, пока олег скажет ему хоть что-нибудь, перестав пялиться в одну точку. саша не торопит его ни в коем случае — в этом нет необходимости. саша почему-то уверен в том, что олег заговорит сам. впервые за последние двенадцать лет саша был уверен хоть в чем-то, кроме ненависти брата к себе практически безусловной. — я привык ненавидеть тебя. на столько привык ненавидеть тебя, что спрятался за этой ненавистью. от человека, который виноват не меньше твоего. я был, блять, ребёнком. — для человека, который только что в пешее эротическое другого отправил, олег звучал слишком спокойно. но, возможно, это был просто аффект? олега не ебало. олег на диван сашкин забирается с ногами, колени устроив, как подставку для своего подбородка. у олега одновременно миллионы мыслей в голове и в то же время ни единой здравой нет. все как одна — глупые какие-то. неправильные. — а он..я как подумаю о том, что он знал меня маленьким мальчиком, а теперь пытался залезть в трусы в том числе..да не важно даже, что мне уже давно есть восемнадцать. он помнил меня ребёнком...почему, саш? скажи, почему? олег смотрит не беспомощно. это не тот олег, который прибегал к брату старшему за риторическими ответами на риторические вопросы. это не потерянный мальчик, который искренне разобраться хочет. у олега другой взгляд. пустой. уставший. познавший за свои годы предостаточно. а что саша ему ответить может? что олег не заслуживает этого? олег это и без него знает. олег слишком точно бьет. попадает в центр, даже не прицеливаясь. олег не требует ответов, но смотрит так, как будто если саша ему ничего не скажет, то рассыплется пеплом. саше под его взглядом делается неуютно чудовищно. и в какой момент его маленький, нежный брат превратился в это жуткое нечто, смотрящее так пронзительно? в самую душу. туда, куда сам саша не рисковал соваться. а олег, заговоривший с ним не только матом впервые за последние годы, сунулся с удовольствием. — я не знаю, олеж. если бы знал — выписал бы тебе рецепт. — саша не может выдержать этих гляделок, опуская глаза. олег горько усмехается. — рецепт на лекарство от недоверия? спасибо, мне его заменяет димка. — олег возводит взгляд к потолку, пальцами нервно в волосы зарывшись. олегу уже не хочется плакать или выть. у него пазл в голове складывается благополучно, оставляя после себя тяжёлое, неприятное послевкусие. вот и ответ на то, почему влад так быстро нашел с ним общий язык. вот и ответ на то, почему влад так грамотно справлялся со множеством атак панических. ответ на то, откуда у влада вообще столько информации — как будто всю жизнь знает о таком говорят. так ведь оно, по сути, и было — телефон вибрирует под бедром, высвечиваясь именем болезненным снова. олег смотрит на сашу. саша отрицательно мотает головой. олег делает с точностью наоборот. — ты с первого раза не понял? я сказал иди нахуй. — у саши на лице написано, мол, это жестоко слишком. олег брови вскидывает. а то, как с ним поступили? это, выходит, цветочки? саша отворачивается, а олег закатывает и глаза тоже, половину слов пропуская мимо своего слуха. улавливает только что-то по типу брата не слушай, давай поговорим. пожалуйста. пожалуйста. — пожалуйста, иди нахуй, влад. не приближался ко мне больше по возможности, окей? потому что приблизился уже однажды. когда я тебе нож в руки вложил — надо было убивать сразу, а не дарить шанс на жизнь. все. олег телефон в стену всё-таки швыряет, вдребезги разбивая не только себя этим жестом, желая диалог закончить. но и все, что между ними было. если было хоть что-то кроме нездоровой привязанности и детской травмы. — я ненавижу вас обоих. каждого по-своему. один пытался меня выебать, оправдыва это тем, что никто меня так не любит, как он. другой бросил в горящей больничке, и, надо же! ради того, чтобы тоже кого-то трахнуть. вы, ребята, думаете чем-то кроме членов? — олегу невыносимо. отвратительно. горько. его самые близкие люди. оба. по крайней мере они близкими были когда-то. а теперь это было одно лишь название. олег не засиживается долго, оставляя сашу наедине с этим буквально пятью минутами позже. и саша..даже не пытается его останавливать. это бессмысленно. если олег злится, это одно. но саша ощущал не злость. саша ощущал глубокую, отвратительную на вкус обиду. олег в обиде своей — сокрушительное чудовище, к которому лучше бы не приближаться. саша от стола отлипает и, наверное, с кармой сталкивается незамедлительно — теперь ему в лоб прилетает дверью. саша бы сказал, что у него дежавю, если бы на него после этого мат посыпался. но влад не матерится. влад смотрит зверем. — где он? • • • пустая жестяная банка отлетает вниз с характерным звуком. слышится стон ветра, а следом — хлипкий удар о землю. хо-ро-шо. под спиной — галька, кажется. или песок. или дерьмо птичье. да какая, в прочем, разница? ладони, распахнувшиеся звездой, ничего вообще не ощущают. ему просто хорошо. просто спокойно. его тело просто плавится под холодными струями мелкого дождя; весеннего дождя. а кажется, что он застрял где-то в объятиях скупой на ласки осени. от него наконец-то отстали. его оставили в покое и дали грудью полной вдохнуть, наслаждаясь моментом. вся его жизнь — одно слишком недоразумение, но..может быть в ней есть место чему-то положительному? все люди становятся положительными, когда в организм попадает хоть грамм наркотиков. вот и он. ему наконец-то не нужно думать о том, что в любой момент может позвонить клиент и сказать, что он нужен здесь и сейчас. каждый его выходной так проходил. не всегда в компании лёгких, но всегда здесь, на этой ебучей крыше. иногда под снегопадом, иногда под дождем исключительно. пару раз ему на нос упали ржавые, жухлые осенние листья, принесённые откуда-то ветром. может быть однажды ему удастся из этого выбраться? артём работал в этой мерзкой индустрии столько, сколько помнил себя. воспоминания у него, откровенно говоря, херовые. потому что все детство ощущалось как один большой, мутный мыльный пузырь. нарыв, угрожающе вздувшийся гноем. того и гляди — лопнет. каждый новый день начинался с мучительной мысли о том, что, в общем-то, артему незачем жить. все, что он делает — это ноги раздвигает, позволяя имеющим бабки иметь его. красивое личико, красивое тело. как выяснилось за годы работы, многие мужчины готовы платить огромные деньги за то, чтобы трахать милых мальчиков вроде него. и это же общество говорило, что геев нужно сжигать. лицемерные и двуличные они. днём — добрые и заботливые отцы, ночью — сальные любители нетрадиционных развлечений. артём многих встречал на своём пути. одним нравилось, когда на них смотрели. нравилось думать, что и артём получает удовольствие от этого тоже. хотя, наверное, те, кто действительно считает, что проститутка способна испытать с клиентом что-то искреннее, либо очень наивны, либо очень глупы. романтизация процесса. романтизация того, на чем такие, как артём, зарабатывают. другие наоборот. их вообще ничего не волновало кроме собственного удовлетворения и человек рядом был вещью. потребительское отношение товарного характера не являлось чем-то противоестественным в их среде, но почему-то все массово решили, что если клиент обходится грубо и не думает о них, о бедных, несчастных, с долею жестокой, то он — хуевый. артём периодически слушал своих коллег, если их так можно назвать, и думал, что человеческая наивность, наверное, мир и погубит. но был и третий тип. тот, с которым столкнувшись однажды, артём усомнился в том, где он и кто он. его звали саша. саша не называл своей фамилии, но артём быстро выяснил это. саша не говорил, где он работает, но и эта информация довольно скоро оказалась у артема на руках. саша любит нежно. саша любит прелюдии. саша, видимо, секс воспринимает, как что-то глубоко полюбовное. только саша выбрал неправильного для этого человека. артём, не славившийся особенно тактичностью, однажды саше сказал, что он не будет имитировать любовь даже за большое деньги. сказал, что может дать саше все, что саша хочет, любой секс. но не любовь. и саша на него смотрел так долго тем вечером; долго и непонимающе. не потому, что артëм сказал какую-то глупость, нет, артём это прекрасно понял. а потому, что артём попал в точку. и саша, кажется, до этого абсолютно уверенный в том, что купить он может все, что угодно, искренне не понимал, почему артём ему говорит нет. саша его пальцем не тронул, но заплатил так, как будто бы они трахались всю ночь напролёт. надо отдать саше должное. он не был извоащенцем, который от артёма требовал чего-то сверхъестественного. он не бил артёма. не делал ему больно. не насиловал, как это делали некоторые другие. у саши было одно только условие, озвученное однажды, да так и повисшее в воздухе — чтобы артём спал только с ним. саша пообещал, что покроет любые потенциальные убытки, а артём только глазами большими уставился на сашу, подавляя желание покрутить пальцем у виска. а если артём окажется, например, человеком ещё более плохим, чем был по факту? и скажет, что в день зарабатывает больше, чем сам саша? артём ничего на это не сказал. артём не психолог, чтобы ковыряться в душе у саши и разбираться в том, откуда у этого желания корни растут, но как-то вышло так, что у саши появился его номер. и артём приезжал к нему сверхурочно. пару раз в неделю — точно. саша не звонил ему несколько дней. значит, так нужно. артём научился от тяжёлых мыслей абсторгироваться. хотя, даже если бы саша ему сейчас сказал приехать по адресу, который артём выучил наизусть за это время, артём бы не приехал. артём бы просто трубку не взял. артёму не хочется терять день, посвящённый себе всецело. тем более его буквально придавило к крыше, сопливыми дождя прикосновениями остатки подмазывая. артёму здесь и сейчас нравится куда больше, чем в объятиях потенциального клиента. только побыть ему наедине с самим собой не дают — артём слышит шаги где-то за своей башкой и подавляет желание заскулить от вселенской усталости. ну кому, блять, кроме него могло прийти в голову на крышу этой трущебки ущербной залезть? — да не ссы, парень, я не собираюсь тебя трогать. — хриплый голос начинает диалог первым. артёму уже поздно что-то говорить — он уже выпрямился, рубашку, завязанную на поясе поправляя. сбоку от него приземляется симпатичный на вид юноша. симпатичный и такой убитый — артём людей ощущает слишком хорошо, чтобы это игнорировать. артём вздыхает. все равно его гордому одиночеству уже помешали. а игнорировать будет как-то не шибко гостеприимно. смешно. артём улыбается, сигарету последнюю протягивая своему соседу по неволе. — да даже если бы трогал, мне похуй. угощайся. — олег голову поворачивает, уставившись на самокрутку. нет, до этого он ещё определенно точно не докатился. по крайней мере ему так казалось. ему нравилось думать, что он не плохой человек. другие люди плохие. обстоятельства плохие. а он ещё нет. в прочем...олег принимает сигарету, затягиваясь ею парой мгновений позже. судя по расслабленному виду парня, он свою уже выкурил. олегу бы не помешало тоже. с незнакомцами, говорят, диалог легче начинать. — да говори уже, че у тебя случилось. вижу, что хочется. артём подавляет желание сказать знакомое — три тыщи и на час я твой. не та это ситуация. артём все еще не психолог, но они просто случайные прохожие, которые разойдутся в худшем случае через пару часов, когда кому-то вдруг надоест, и забудут друг о друге. о филлерном обстоятельстве, которое их столкнуло. одна крыша. две сигареты. артём ложится обратно, а незнакомец двигается к нему, в позе лотоса усевшись. в этом юноше было что-то...знакомое артёму. только понять артём не мог, что именно. красивый. если оценивающий взгляд профессиональной шлюхи можно считать объективным. артём успехается. он бы с удовольствием отсосал этому юноше в любых других обстоятельствах. и даже денег бы с него не взял. артём мысли прочь гонит, замерев в молчаливом ожидании. — я сегодня узнал, что человек, с которым я пытался отношения типа строить — виновник моей детской травмы и всю мою жизнь он меня просто сталкерил. а не знал лучше других. я из-за этого не общаюсь со своим старшим братом, а теперь лишился и этого. олег вываливает легко. ему не нужно объяснять подробности. не нужно каяться. он не на исповеди, в конце концов. олегу в голову даёт от пары затяжек, но он виду не подает, позволяя обстоятельствам распорядиться тем, что для него будет лучше — сгинуть в мороке из нового ощущения, если так действительно нужно. артём моргает. ну и хуйня же у мужика жизнь. — уебищно звучит. а на брата хули злишься? ты подожди на меня смотреть, как на идиота, — артём руки поднимает примирительно, буквально физически ощущая, что на него уставились моментально, стоило ему это сказать. — я представляю, что, скорее всего, с тобой поступили жестоко, но твой брат это твой родной человек. у меня никого нет давным давно, все передохли. и я тебе, пацан, честно говорю — завидую даже. завидует? чему? тому, что родной брат бросил его подыхать в том пожаре? хотя он ведь не знает об этом. откуда парню, с которым олег пару минут всего разговаривает, знать тонкости? несправедливое обвинение. олег задумывается так же крепко, как затягивается самокруткой в очередной раз, желая, чтобы ядовитый её дым плотным кольцом сожрал его лёгкие, впитавшись в них намертво. он привык ненавидеть сашу. и ощущение ненависти к саше было чем-то на столько безусловным, что казалось, будто бы если олег однажды перестанет это делать, то его жизнь ему не будет принадлежать. он привык, что саша виноват. и саша действительно виноват. саша оставил его. саша бросил его. олег не мог заставить себя пересмотреть ситуацию с той стороны, что саша ему не родитель. саше было тогда столько же, сколько ему сейчас. может быть на год старше. как бы повёл себя олег, если бы не было катарсиса, который привёл их к тому, к чему привёл? олег никогда не пытался поставить себя на место саши. а сейчас попытался. взглянуть на ситуацию со стороны брата старшего, на которого мать скинула младшего, маленького, глупого, неотсанного. олег помнил, каким невыносимым ребёнком он был. ныл постоянно, требовал что-то от саши. а саша никогда ему не отказывал. саша отказывал себе. всегда. саша не был обязан, но заменил олегу отца, которого у них никогда не было. каждое воспоминание отдавалось тяжёлой, звучной болью где-то там, где олег собственноручно поселил обиду, взращивая её, как что-то едино-верное. ему пять, саше только-только восемнадцать. саша хочет пойти на выпускной, хочет отметить свой праздник. важный день. а мать говорит, что олега не с кем оставить. саша берёт его с собой беспрекословно, саша таскает ему потихоньку со стола кусочки торта и свой отдаёт. саша танцует с ним, за руки держа ласково. саша не дает его в обиду. саша смотрит на него с теплом, с нежностью, а олег хохочет, дёрнув за юбку какую-то из сашиных одноклассниц. ему десять. и он срывает сашке свидание, капризно топнув ногой. олег хнычет — он нарочно разодрал коленку, чтобы отвлечь внимание брата на себя. а саша смотрит на него укоризненно, но удивительно нежно, когда опускается перед "горюшком луковым", дует на рану, целует в неё, щекочет волосами, а олег вдруг смеется сквозь слезы, когда саша ему пластырь с котенком лепит. из той пачки смешной, которую они купили вместе. олег просто посмотрел, а саша взял, не задумываясь. саша отдавал ему всего себя как что-то безусловное. что-то, само собой разумеющееся. олег только теперь впервые думает о том, какой чудовищный груз вины саша тащил на своих плечах все эти годы. саша хотел жить свою жизнь. но, даже думая об этом, олег не мог ему этого простить. и даже не потому, что привык так жить. потому, что этому не существовало оправданий. саша не вернулся за ним в огонь. саша не искал его. саша бросил тогда короткое "спасибо" е м у, влепив олегу хлысткую пощечину одним единственным словом. олег не способен оправдать и простить то, за что у него никогда не просили прощения. олег мог бы это понять. мог бы взглянуть со своей стороны. мог бы смягчить незримое наказание, но не простить. — извини, задумался. — пауза слишком затягивается. олег на парня смотрит взглядом более снисходительным, не делая поспешных выводов, как у него о том и просили прежде. — но я все равно с тобой не согласен. есть вещи, которые нельзя простить даже самым близким. — тебе лучше знать. артём. — артём протягивает руку сорокину; множество мелких партаков и татуировок, несколько колец, пара браслетов на узком запястье. незнакомец смотрит на него этим странным взглядом и артёму все сильнее кажется, что он где-то уже видел этот взгляд. только его наркотой обдолбанная башка отказывается сопоставлять очевидные вещи. только артём оказывается не способен понять, где он видел эти глаза. смотрящие на него глупо, с непониманием, которое в себе на самом деле прячет за собою гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. более тяжёлый. но так похожий на что-то, что артём не может додумать. может быть потом. обязательно. — олег. я исповедовался. твоя очередь. — олег руку протянутую пожимает, отмечая, какая у артёма изящная, ухоженная ладонь. мягкая. приятная на ощупь. олег не признает этого вслух, но ему действительно стало легче. кем бы ни был этот артём, он заставил задуматься. обо всем. одной фразой. олег смотрит задумчиво. надо же, как забавно получается. его лучший друг не знает о нём этого, а какой-то левый обдолбанный чел — теперь да. хотя, наверное, было опрометчиво думать, что дима не в курсе. дима просто слишком хороший для того, чтобы сказать олегу в лицо вещи, о которых ему якобы не говорили лично. исповедоваться? артём смеется заливисто. а что ему рассказать, чтобы парень этот, олег, не счёл его конченным? в прочем, артём слишком давно работает в небезызвестной индустрии, чтобы опасаться чего-то. ему на олега одного взгляда хватило, чтобы понять — олег как минимум не осудит. а как максимум поймет его с точки зрения собственной ориентации. у артёма глаз намеченный на такое. — а я просто шлюха, у которой сегодня выходной от клиентов. и все, чего я хотел — забыться хотя бы на денек. — артём говорит об этом легко и беззаботно; как будто бы эти слова прежде не давались ему тяжело и болезненно. как будто бы он всегда умел называть вещи своими именами, а не научился этому совсем недавно, — не ссы, у меня все справки есть. через рукопожатие не заразишься ничем. олег, в прочем, не думает о том, что мог бы что-то подцепить. он думает о другом, глядя на артёма. олег жалеет, что разбил свой телефон в кабинете у саши. жалеет, что не сможет сделать то, о чем подумал. олег не осуждает. олег вообще не из тех, кто кого-то станет корить за выбор и судьбу, даже если это было желание от всего сердца — в чем олег, в случае с проституцией, конечно, сомневается сильно, но чем черт не шутит? олег хочет сделать владу больно. олег хочет, чтобы влад хотя бы на секунду ощутил то, что чувствовал он сейчас. это даже не столько предательство, сколько жгучая обида. разочарование. досада. олег не сможет возненавидеть влада, но хочет, чтобы влад согнулся пополам от боли, как это случилось с ним. олег, сука, мстительный. и влад как никто другой должен знать, как олег относится к тем, кто причиняет ему такую сильную боль. как удар топором по затылку — олег понимает, что если бы у него был телефон, он бы сделал это не задумываясь. — слушай. хуй знает, как ты это воспримешь, но мне нужна твоя помощь. я хочу отомстить. артёму не нравится начало, но нравится то, что ему говорят дальше. он даже денег за это не возьмет. • • • — где он? влад на старшего брата его смотрит со слепой, бессильной злобой. слепой. оглохшей. и немеющей постепенно, вместе с кончиками пальцев. сегодня сбылся его самый страшный сон. жуткий кошмар наяву. влад знал, что рано или поздно это может случиться. но не думал, что это будет так неожиданно, резко. не вовремя. не тогда, когда у него только начало что-то с олегом налаживаться. влад вообще-то надеялся на то, что он это похоронит. эту тайну унесет с собой в могилу и олег никогда об этом не узнает. а если узнает, то от него. влад ради олега отказался от этого в своё время. влад отсидел. отмотал свой законный срок, чтобы завязать с тем, во что скатился за год до совершеннолетия, утопая будто бы в трясине. все планы влада разрушились, когда фотография хуевого качества громом средь ясного неба ударила по нему. и по олегу, очевидно, тоже. олег опомниться ему не дал. и плевать владу было, кто эту фотку и где взял. влад знает, как олег ненавидит. влад не сомневался в том, что олег с ним сделает после этого. влад ничего лучше, чем прийти к шепсу-старшему, раз уж он сюда приехал, не придумал. только все его желание рвать и метать разрушилось, стоило ему переступить порог кабинета бухгалтерии. саша шепс выглядел куда более помятым, чем влад себе представлял, когда шёл сюда. влад и сам, кажется, растерялся, когда посмотрел на то, каким потерянным был саша. саша, на которого влад планировал вывалить всю свою злость. никакой злости в нём не осталось после того, как влад в глаза сашины потерянные заглянул, так и застыв с одним и тем же вопросом на губах. то, что олег был здесь, и, возможно, был совсем недавно, влад ощущал шестым чувством. да и у саши на ебальнике написано все. — я не знаю. он ушёл. сказал, что ненавидит нас обоих и ушёл. — саша ощущает лёгкую обсессию: может быть это когда-нибудь уже закончится и он просто сможет жить свою спокойную жизнь? влада ему вот сейчас, кажется, и не хватало для полного счастья. саша устало опускается на диван, туда, где недавно — по крайней мере саше, потерявшему счёт времени, казалось, что это было недавно — сидел олег; угнетающий взгляд влада его абсолютно не цепляет. пусть. пусть хоть уничтожит его теперь этим взглядом, — нет, череватый. я ничего ему не говорил. говорил он и говорил быстрее, чем я успевал рот открывать. вот, как видишь, до сих пор перевариваю. влад не придумывает ничего лучше, чем плюхнуться рядом со старшим шепсом. почему это, блять, вообще происходит? — ты меня осуждаешь? саша поворачивает голову, уставившись на влада своими вот этими большими, пронзительными глазами. моргает. саше кажется, что все с ним происходящее — абсолютно сюрреалистично и неправдоподобно. потому что вначале его стабильность разрушил олег, а теперь и его..они ведь даже не любовники с владом. осуждает? не за что осуждать. саша мог бы сказать владу о том, какой влад уебок. если бы не влад, их с олегом жизнь не раскололась бы на две части одной ночью. все было бы иначе. все было бы по-другому. но саша выбрал не ненавидеть. саша выбрал смириться. смириться и принять, чтобы не брать на душу ещё один грех. саше проще скинуть его на кого-то другого. — почему ты спрашиваешь? — саша склоняет голову набок, задумавшись над ответом, который и так вертелся на его языке, — точнее, какого ответа ты от меня ждешь? нет, я не осуждаю тебя за то, что ты сделал. но я и не поддерживаю твой род деятельности, если хочешь. не ищи во мне понимания, череватый. не ищи во мне ответов. олег не жил со мной с четырнадцати лет. я не знаю. я ничем тебе не помогу, даже если бы очень хотел. и владу действительно хочется выть: саша, сам того неподозревая, залезает в самую суть. как у них с олегом, сука, это получается вообще? бить в самое больное, даже если они этого не хотели. влад хочет злиться, но вместо злости у него — сухость во рту и искрящееся слабо сознание. это все так бессмысленно и бесполезно, но, наверное, это его наказание. любить олега — наказание. за все, что он сделал, он будет расплачиваться всю свою жизнь. влад пытался забыться. пытался отвлечься. пытался заставить себя жить дальше, но почему-то именно на эту, знакомую, им же протоптанную дорожку он каждый блядский раз все равно возвращается. из лабиринта нет выхода, как бы влад не пытался его найти. ему суждено сгинуть в этой убийственной любви. сгореть. утонуть. а потом пеплом по снегу первому, свежему рассеяться, превратившись в месиво ничтожное. только в воспоминаниях. и не факт, что в его воспоминаниях. уведомление, пришедшее на телефон, влада из мутных сомнений выдергивает. сонька что-ли? они разбежались так быстро, скомкано, смято. влад извинился, но, наверное, соня от него этого и не ждала ведь. она понимала. все понимала. лучше бы это была соня. влад не хотел видеть то, что увидел. не хотел видеть олега. не хотел видеть олега на коленях у парня какого-то, целующего его самозабвенно. это несправедливо. это жестоко. но это в стиле олега: мстить так, что на зубах скрепеть будет. владу следовало ожидать чего-то подобного. олег кусает его даже не в живое и бьющееся. олег кусает туда, где заживать будет дольше. туда, где и так кровоточит. олег знает, как влад хотел этого. знает, что владу хотелось вот так держать в своих руках, собирая воздух с приоткрытых податливо уст; олег не заставляет себя ждать с этой местью и владу вдруг делается тошно невыносимо. не от олега. и не от парня, хер пойми где олегом найденного так быстро. а от самого себя. влад позволил этому быть. влад во всем виноват сам. влад мог бы позвонить по этому неизвестному номеру, но влад все, что может — беспомощно смотреть на фотку. спасибо, что олега сфоткали полубоком, избавив от нужды смотреть ему в лицо. влад ненавидит себя. влад все, все сделал своими руками. сам уничтожил то, что только-только начало строиться. владу за это и расплачиваться. влад не задает вопросов, почему. не спросит у олега, за что с ним так поступают. олег...олег, наверное, думает, что все, чего влад от него хотел — секс. в других обстоятельствах влад бы обиделся даже на олега за такие выводы. но это не другие обстоятельства. это истина. где только олег успел, когда успел..влад телефон выключает моментально, не желая, чтобы его эту слабость увидел и второй шепс тоже. это что, проклятье его какое-то персональное? сталкиваться с этой болью. саша на него даже не смотрит. и влад находит это неожиданно таким похожим на олега. они, сука, такие...одинаковые, как бы не пытались отличаться друг от друга. стороннего наблюдателя, как говорится, на наебать, даже если очень захочется. олег, по крайней мере, именно это и пытался сделать. только не влада. а себя. олег категорически отказывался признавать свою глобальную схожесть со старшим. влад с ним даже соглашался. первое время. олег сказал, что он ненавидит сашу. влад согласился. наверное, случись с ним самим нечто подобное, влад бы реагировал точно так же. а с ним ведь и случилось, если опустить то, на чьем месте влад оказался, хавая дерьмо. олег заботливо показал ему, что за все в этой жизни нужно платить. и не то, чтобы влад просил его об этом. у влада просто не осталось выбора. только теперь, в постепенно пустеющее сознание закрадывается мысль о том, что кто-то ведь это сделал. кто-то им отправил эту фотку. значит все эти годы..она у кого-то хранилась. ждала своего часа чтобы в самый неожиданный момент ударить. только у кого? какому уебку это могло пригодиться? влад не хочет думать об этом. влад вообще ни о чем больше думать не хочет, цепляясь глазами за то, что, очевидно, осталось от телефона олега. и это в его стиле тоже. олег не хотел с ним знаться и сделал то, что считал верным: оборвал связь в прямом смысле этого слова. а теперь вот, видимо, решил влада уничтожить окончательно. надо олегу отдать должное, он сделал это абсолютно мастерски. только что теперь делать ему? влад склоняется над своими едва расставленными коленями, голову руками обхватывая. как объяснить олегу, что все совсем не так, как он об этом подумал? как, в конце концов, чинить то, что заочно сам и сломал? • • • больше всего на свете костя, как выяснилось, помимо сигарет и кофе по утрам любит только наблюдать за тем, как работают другие люди. в морге уже, в общем-то, не так холодно и совсем не мерзко. костя, работающий со смертью, её не боялся. костя думал о том странном ощущении, которое посетило его в прошлый сюда поход. ощущение чего-то ненормального. противоестественного, против природы ступающего. сейчас его не было. были только они: он, димка и трупы. и то, что димка хотел найти. костя останавливается чуть поодаль, как телохранитель немой. наверное потому, что он слабо понимал, что именно дима хочет здесь найти. но не отказал диме в этой шалости — может быть это поможет делу сдвинуться с мертвой точки? костя, который ещё неделю назад был готов диме голову открутить, сейчас добровольно впустил его поработать. наверное, костя сходит с ума, раз даёт на это добро. ну и ладно. им все равно нужно что-то делать с этим. врать начальнику, рассказывая о том, что "они что-то делают", а на самом деле даже и не разговаривают даже, было бы глупо. костя за димой наблюдает с каким-то определённым удовольствием. за тем, с каким поразительным воодушевлением матвеев вперёд него проскочил, сразу же направившись в сторону нужного им трупа. кушктки, точнее, накрытой тошнотворно белой тканью. фу. костя предпочитает смотреть на диму. который за это время успел на колени опуститься, что-то там разглядывая под металлическим столом. костя отводит взгляд. нет, он, конечно, уже подумал о том, что его это привлекает, но черт возьми, ползать на коленях кверху задницей совсем не обязательно ведь. костя ловит себя на том, что думает об этом куда больше, чем о работе. не о заднице матвеева. о том, что дима с каждым разом все меньше раздражения в нём вызывает и вот уж что действительно странно. не это убийство, которое отходит на задний план, не то, что происходит какая-то абсолютно неведомая херня. соня называла в нём эту черту маяком в шторме: что бы не происходило вокруг них, если костя что-то захотел или внимание на чем-то сконцентрировал, то это что-то обязательно будет удовлетворено им вне зависимости от обстоятельств вокруг. вот и теперь. отсутствие раздражения заставляло костю засомневаться и задуматься. неужели что-то в нём действительно изменилось? нет, это — херня. это бред. просто общество димы на него так повлияло. это обязательно пройдет. костя привык к своему маленькому углу, о вторжении в который уже пожалел. пожалел, что кого-то подпустил явно ближе, чем следовало. и костя не хочет, чтобы его заветная зона комфорта была кем-то разрушена. нет. он не позволит этому случиться, даже если это будет ему стоить хороших отношений с матвеевым. костя устал думать о том, что дима хороший. устал, что ему делается невыносимо спокойно рядом с димой. он должен думать о работе. о соне. о том, что делать с его, вообще-то, существующими отношениями, а не тонуть в пучине работы. прежняя за это благодарность рассыпается на множество осколков. он ведь такой ублюдок. он некрасиво поступал и продолжает поступать по отношению к соне тем, что так чудовищно обходится с их встречей. соня — его любимая девушка. и вместо того, чтобы извиниться перед ней, костя прячется за работой. раздражение, отсутствием которого костя прежде так хвалился, накатывает внезапно. ну почему дима так долго там ковыряется? диму от эмоционального фона, меняющегося поразительно быстро, почти перекашивает. что с костей вообще происходит? то, что прежде было плавным, ласковым даже, дима этого описания не боится, стремительно обращается гарью на корне языка; это мешает. действительно мешает сосредоточиться на работе. они здесь ради работы. так почему тогда костя не может расслабиться и думать только об этом? костя в принципе был...очень странным на протяжении всего дня. скорей бы этот длинный день закончился. дима устал. дима хочет домой. хочет залезть под горячие струи, хочет несколько часов под ними просидеть, смывая с себя всю грязь, которая накопилась. хочет заказать пиццу, намазать лицо кремом и в драной футболке развалиться поперёк дивана, ни о чем не думая. дима, в прочем, сам отвлекается. наверное, это костя его своими эмоциями сбивает. отвлекает от дела. но дима ничего ему не говорит об этом, предпочитая взять на себя ответственность за происходящее в полной мере — кто-то же должен, правильно? кто-то должен быть "ответственным взрослым" и дима устало брови сводит к переносице. может быть он зря это делает? искать нужно не в этой реальности. ответы прячутся там, откуда его выгнали насильно практически, ласково напоминая, что дима не бог и не царь. но ведь это же и было самой главной подсказкой. ключевой штукой, заботливо напоминающей, что дима ищет в верном месте. а здесь что? здесь дима помогает только техничке, грязь с пола собирая своей одеждой. дима головой больно ударяется о металлическое дно кушетки, выругавшись себе под нос. пальцы машинально ныряют в волосы — пока что ему эта "великолепная" работа ничего, кроме травм не принесла. дима усмехается себе под нос этой мысли — только покалечили и никакого толку. — ну что? костя издевается над ним что-ли? но дима не злится. это, скорее, что-то уже почти историческое. дима лезет в дерьмо, а костя стоит рядом и смотрит, в какой момент лучше подхватить, чтобы нос не расквасил. диме не хочется признавать то, что он ничего не нашёл. не хочется говорить, что они просто...зря потратили время, вернувшись сюда. не хочется вообще ничего, от досады потирая затылок. дима с ответом поэтому и медлит, думая, как бы так сказать, чтобы костя не покрутил пальцем у виска. а потом до димы медленно доходит, что, вообще-то, он рисковал ныне ошибиться глобально: нет, нихуя. звук удара об металл был..слишком звонким. так, как будто на кушетке лежит не тело, а какая-то жалкая кучка гвоздей, например. диме хватает познаний в анатомии, чтобы знать, что, умирая, человек прибавляет в весе. и при нормальном раскладе, стукнувшись об дно снизу, дима едва ли должен был услышать что-то кроме треска давно не смазанных колесиков. а дима слышал. отчётливо слышал звук, которого не должно быть. диме ведь..не могло это показаться? страшная догадка посещает голову, когда дима переводит взгляд на костю — а костя? костя догадался до этого или был слишком погружен в свои мысли и чувства? судя по безэмоциональному взгляду, которым его сверху-вниз сверлили в ожидании ответов, костя нихера не понял. в прочем, дима не вешал на него клеймо невнимательного. дима вообще ничего косте предъявлять не планировал, а лишь молча к себе поманил, собравшись с силами. может быть он ошибся? и если действительно ошибся, то дорогого это будет стоить. костя, вероятно, и без того настроенный по отношению к нему скептически, посмеется, покрутит пальцем у виска — вот теперь — точно, и больше не подпустит диму к чему-то серьёзному. и, возможно, будет прав. у димы, кажется, пальцы чуть заметно дрожат от напряжения. — смотри. дима подавляет острое желание зажмуриться, чтобы не видеть своей ошибки в случае чего, когда рывком сдергивает ткань с каталки. дима просто ненавидит ошибаться. потому что так было всегда. дима ругал себя за каждый оступ. научившийся балансировать на высоко подвешенном канате, дима не допускал, что где-то он может упасть. это падение ощущалось бы непременно отвратительно. дима не смотрит, но, судя по тому, как напряжение в помещении возрастает, он оказался прав, как никогда. — какого дьявола... там нет тела. дима смотрит тоже, с каждой секундой убеждаясь в том, что они имеют дело с чем-то гораздо более серьёзным, чем могло показаться на первый взгляд. там, где должен лежать труп женщины, лежит соломенное чучело. что-то, что внешне напоминает огромный вольт* — дима моргает в какой-то лёгкой растерянности, смешанной с триумфальным удовлетворением от того, что он оказался прав. а если бы они не вернулись? если бы просто забили? сколько времени было бы потеряно прежде, чем тело отдали родственникам? диме страшно об этом думать. он отходит куда-то в сторону, чтобы перчатки стерильные найти. пусть костя со ступором справляется в том числе, а ему нужно убедиться в увиденном окончательно. косте в это не сложно поверить. сложно поверить в то, что это действительно происходит в центре москвы. в самом крупном отделе полиции. пока у димы, видимо, были какие-то практические домыслы по этому поводу, костя продолжал дожимать логику. их не было..несколько часов. здесь везде камеры установлены и за ними ведётся постоянный контроль. и если бы кто-то чужой вдруг решил залезть в морг и уж тем более украсть труп — по-прежнему не маленький — то его бы быстро заметили. а даже если охранник с камер уснул, то, сука, как средь бела дня неизвестно кому неизвестно как удалось тело утащить...куда? зачем? у кости нет ответов. вопросы растут в геометрической прогрессии, а ответов не прибавляется. чем дальше, говорят, в лес, тем злее волки. он бы сам не догадался проверить. а матвеев как-то это понял. вначале косте хочется гавкнуть на диму, а потом он задумывается. матвеев головой стукнулся. ну конечно. поглощённый своими переживаниями, костя совсем забыл, зачем они здесь, потеряв изначальный ориентир. стыдно конечно ужасно. — ты можешь сказать, что это и зачем? здравый смысл возвращается вместе с матвеевым. костя не трогает ничего, отдав диме негласный контроль над происходящим. пусть. дима оказался на шаг впереди него и костя признал это. дело тут даже не столько в экстрасенсорике и неведомым силам. это действительно была магия. только называлась она эрудированностью и умением анализировать происходящее. костя был диме, всё-таки, наверное, благодарен. какие-то качели у него в голове, когда туда закладываются мысли относительно димы. то злость, то благодарность. костя даже не сомневается в том, что дима все чувствует, но выдержанно молчит. и чего ему это стоит? костя склоняет голову набок в ожидании ответа. возможно, именно это обстоятельство и заставило его наконец сменить гнев на милость. костя в какой-то степени ощущает себя глупцом. потому что он позволил себе расслабиться. позволил себе на работе думать о чем угодно, но не о том, что действительно было важным. что бы матвеев, увлечённо склонившийся над соломинным чучелом, ему не сказал, костя почему-то видел в этом символизм. какое-то непонятное, странное помутнение, пропавший свет, желание убить матвеева, острое, пронизывающее насквозь, труп на вентиляционных лопастях, не покидающее чувство тревоги, когда забирал димку и его друга из морга, а вот теперь занавес перед антрактом — похищенный труп и чучело вместо него. у кости ни малейшего желания не было рассматривать это надругательство над смертью, но даже так, невооружённым глазом, он видел, что помимо соломы там были и свечи какие-то, и тряпки, скрученные подозрительно странно. это все не вызывало никакого доверия, но косте на секунду показалось, что появление матвеева в отделе — это подарок. потому что хер бы они догадались до чего сами. ещё и время упустили. костя уверен, что сам бы он сюда ни за что не вернулся, поставив уверенную точку на этом до момента, когда тело придется возвращать родственникам. у димы с этим явно попроще. дима к нему оборачивается, а костя напрягается на несколько секунд, внимательно глядя на своего без малого — напарника. да. именно напарника. дополняющего его прямолинейность своим изящным умом. костя не хотел этого признавать прежде, но теперь охотно согласился с тем, что дима...был идеальным партнёром для работы. кто-то должен быть хитрее. кто-то должен баланс давать его грубой силе. — только одно. я не хочу делать окончательные выводы, но, на основе того, что я знаю...и того, что вижу..мы имеем дело с человеком, похожим на меня. тот, кто за этим стоит, владеет теми же силами. это объясняет твой припадок и попытку убить меня. я опасен для этого человека. кем бы он ни был. — дима аккуратно цепляет пару соломинок, сжав их после в кулаке. что бы это ни было. у димы ответов ничуть не больше, но когда он к косте оборачивается, то видит в глазах напротив...доверие? по крайней мере это то, что костя испытывает к нему и его словам, как бы не пытался доказать всем своим скептическим видом обратное; дима улыбается облегченно, улыбнувшись вдруг косте ласково. искренность, которую он чувствовал, была самой ценной для того, чтобы понять — у них получится работать вместе. а работать вместе придется. — я подумаю и скажу тебе, что нам делать завтра. пусть этот длинный день наконец закончится, ладно?