Хеппи энд(?)

Коридор. Слишком белый. Слишком тихий. Часы на стене будто издеваются. Каждая секунда — как выстрел. Лена сидит на полу. Спиной к стене. Рубашка всё ещё на ней. Запекшаяся кровь темнеет, становится почти чёрной. Но Лена будто не замечает. Не чувствует. Как будто её больше нет. Осталась только оболочка — с выжженным взглядом и дрожащими руками. Дверь приоткрывается. Осторожно. Как будто боится потревожить чьё-то горе. Это Даша. Медленно заходит. Несёт стакан с водой. И что-то в её руках… карамелька. Жёлтая. Та самая. Единственная, что она нашла в сумке Оли. Она замирает в дверях. Видит Лену. И не может сразу заговорить. Потому что сама на грани. Потому что всё внутри кричит. — Лена… — хрипло. Тихо. Лена поднимает глаза. Красные, опухшие. Но смотрит — сразу. С болью. С обидой. С бессилием. — Ты пришла. — не вопрос. Просто факт. Просто констатация того, что кто-то ещё дышит в этом мире. Даша кивает. — Я не могла не прийти. — Оля… её всё ещё оперируют. — Я знаю. Пауза. Тишина. Только за дверью — чьи-то торопливые шаги. Звук тележки. Голоса. Но здесь — вакуум. Даша садится рядом. Просто опускается на пол. Как Лена. Как будто это единственное, что они могут сделать. Они молчат. Долго. Но тишина не лечит. Она только грызёт. — Я сожалею, — вдруг шепчет Даша. — Обо всём. О том, как я тогда… на репетиции. О том, что не заметила раньше. Что злилась. Что не простила тебя, когда ты ушла. Хотя… я ведь не знала всего. Лена поворачивает голову. Смотрит прямо. — Ты не виновата. Никто не виноват. Кроме меня. Я её бросила. Я… сдалась. А она — нет. Она боролась, пока могла. А я… — голос ломается. Даша кладёт руку рядом. Не дотрагивается. Просто рядом. Чтобы Лена знала — она не одна. — Ты тоже боролась. Просто по-своему. Ты пыталась забыть, стереть, спрятаться. Я тоже. Только вот… Оля не пряталась. Она звала нас всех. До самого конца. Только мы не услышали. Лена закрывает глаза. — Она мне вчера сказала: "Я больше не могу. Прости". И я поняла. Поняла, что это было… прощание. И ничего не смогла сделать. Только кричала. Поздно. Как всегда — слишком поздно. Слёзы. Обе плачут молча. Без звука. Просто сидят на холодном полу, пока по ту сторону стены врачи борются за Олю. — Я боюсь, Даш. — Я тоже. Пауза. — А если она… не проснётся? Если… — Она проснётся. Она должна. — голос Даши твёрже, чем она ожидала. — Потому что мы её любим. Потому что у нас есть шанс всё исправить. И если она вернётся, я больше не отпущу её. Никогда. Лена чуть дрожит. — Я её люблю. Знаешь? Люблю так, что дышать не могу. А потеряла из-за страха быть неправильной. А она была — самой настоящей. Самой живой. Самой… — слова тонут в слезах. Даша наконец дотрагивается до её руки. — Она знает. Знала всегда. Даже когда злилась. Даже когда умирала — знала, что ты её любишь. Это держит её. Это, Лена. Не рубашка. Не боль. А ты. Тишина. И где-то в глубине — лёгкий скрежет. Кто-то открывает двери в операционную. Кто-то выходит. Лена резко вскидывается. Даша замирает. Секунда. Другая. Но это не врач. Это просто санитар. Проходит мимо. Обе выдыхают. Но напряжение остаётся. Ожидание невыносимо. Даша достаёт из кармана карамельку. Медленно разворачивает. — Держи. — Что это?.. — Та самая. Я нашла её у Оли. Наверное, носила с собой… всё это время. Лена берёт конфету. Смотрит на неё, как на реликвию. И потом — впервые за весь вечер — улыбается. Совсем чуть-чуть. Через слёзы. — Она будет жить. Даша кивает. Они сидят в молчании. Долгом, выматывающем. Где-то в коридоре скрипит пол, кто-то проходит — и исчезает. А они всё сидят. Не в силах встать. Как будто, если только оторвутся от этого места, — всё рассыплется. Даша вдруг оборачивается. Достаёт телефон, смотрит на экран, и тихо говорит: — Мне нужно на минутку. Полина пишет… она тоже сходит с ума. Я сейчас. Ты тут? Лена не отвечает, только кивает. Глаза прикованы к полу. К мозаике плитки, в которой чудится кровь, следы, цифры, лица — всё и сразу. Даша медленно встаёт. И, уходя за угол, бросает: — Если выйдут врачи — сразу зови. Лена остаётся одна. Она прижимает к груди карамельку. Маленькую. Смешную. Словно амулет. И всё же — единственное, что осталось по ту сторону этого кошмара. Тело сковало. Голова гудит. В висках пульсирует страх. Она провела здесь… сколько? Час? Два? Вечность? Она не помнит, когда последний раз спала. Ела. Жила. Каждая мышца ноет. Душа — орёт. Но теперь, когда тишина сгущается, когда в коридоре — никого… Лена позволяет себе на секунду прикрыть глаза. Всего лишь миг. Всего лишь… Мир затих. Зажат между двумя ударами сердца. Лена, сидящая на полу, со сплётанными на коленях руками. Молчание, будто бы само время встало в дверях реанимации и не смеет войти. Медсестра подходит тихо, будто боясь потревожить сон. Касается плеча Лены. — Простите… Голос её дрожит. Она не может смотреть в глаза. — Мы… мы сделали всё, что могли. Но… сердце… больше не запустилось. Простите. Лена не сразу понимает. Слова проходят мимо. И только последняя фраза остаётся. "Сердце больше не запустилось." Как будто выключили свет. Как будто выбили стекло. Как будто выбили Лену из её же тела. Она медленно поворачивает голову. И смотрит на медсестру. Долго. Пусто. А потом… разрывается. — НЕТ. Один глухой, короткий стон. — НЕТ! НЕТ! НЕТ!! — ОЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ!!! Голос ломается. Рвётся. Хрипит. Это не просто крик. Это — падение души. Она сгибается пополам, вжимаясь лицом в колени, а потом падает на бок, как раненное животное. И тут — из-за угла вбегают Даша и Полина. На звуки. На ужас. Они видят Лену на полу. Медсестру. Всё встаёт на свои места. Слишком быстро. Даша… Медленно делает шаг. Второй. Смотрит на Лену, как будто ожидает, что та скажет "она жива", что это ошибка, сон, бред. Но Лена… Не говорит. Она рыдает. Бьётся в этих слезах, как будто в них можно утонуть и исчезнуть следом. И тогда… Даша просто падает. Как марионетка, которой перерезали нити. На колени. Обнимает Лену. — Нет… Олечка… нет, солнышко… нет, прошу тебя… Она шепчет это, как молитву, как заклинание, как будто может повернуть время вспять. Она гладит Лену по голове, но сама трясётся, как осиновый лист. Полина вцепляется в дверной косяк. Глаза расширены. — Нет… нет… И вдруг — сползает по стене вниз. Просто оседает, будто что-то внутри у неё оборвалось. Слёзы текут по лицу, а губы шепчут: — Ты же нас любила… ты же нас берегла… ты же только вчера говорила, что всё будет хорошо… Она закрывает лицо руками. Падает лбом на колени. — Зачем ты ушла?… зачем, Оля?.. зачем?.. И всё, что остаётся в этом коридоре — это плач. Громкий, и тихий. Хриплый. Безысходный. Это голос боли. Голос опоздания. А Оли нет. И больше не будет.