Ruhe

Покой. Мастер так давно ждал его и настолько несбыточным казалось это состояние, что привыкнуть к нему даже спустя столько лет проживания в его уютном подвальчике на берегу моря не получается. Просто не верится, что можно перестать прятаться, перестать оглядываться, перестать переживать за каждое новое слово, выведенное на бумаге. Все это кажется миражом, сказкой или страшным сном. Страшным только лишь потому, что за ним следует пробуждение. Мастер не может привыкнуть, не может насытиться этим ощущением. Отсутствием тугого узла в животе при появлении шагов на пороге. Да и гости на пороге были всегда известны. Редко когда их с Маргаритой навещал кто-то кроме Воланда. Свита предпочитала встречаться на нейтральной территории, да и только лишь для того, чтобы вновь попытаться склонить Мастера к шалостям на Земле. Он всегда отказывался. Не хотелось упускать ни секунды того блаженства, в котором он находился у себя дома. Маргарита же напротив, всегда была рада убежать в компании Геллы в мир людей. Такие вечера вызывали у нее бурю эмоции, а после них она приходила, храня в себе огромное количество неиссякаемой энергии. А позже постепенно угасала, пока не убегала вновь. Мастер видел эти изменения, но не заводил разговор о столь интересном изменении своей любимой. Хотя в последнее время он все чаще задумывался о том, что это могло и не быть изменением, просто часть характера, которая всегда была с ней, а он отказывался видеть это или считал лишь защитной реакцией на происходящее. В любом случае, на совместный быт это почти никак не влияло. Они все так же проводили время вместе и не важно, за каким занятием, будь то чтение, прогулки по пляжу или разговоры в полумраке комнаты, лежа на просторном диване, совсем не подстать его прошлому диванчику. Такая размеренность жизни ему нравилась, даже если ему приходилось большую часть проводить в одиночестве. Однако и это не совсем правда, Воланд навещал его все чаще и чаще. Первое время жизни Мастера в этом месте тот будто боялся нарушить его покой и приходил раз в несколько месяцев. Со временем это начало меняться и перерывы между визитами сокращались. Теперь знакомый стук трости появлялся на пороге несколько раз в неделю. И в такие моменты становилось теплее и еще спокойнее, хоть это и казалось невозможным. Несмотря на то, что сейчас он не может представить себе жизнь без столь интересного собеседника, поначалу ему было сложно свыкнуться с дьявольской ипостасью. Казалось, что изменилось все, хотя в сущности не изменилось ничего. Воланд был все так же весел, интересен, общителен, а его повадки и мелкие привычки хотелось записать в блокнот, все до единой, чтоб после сделать из него самого интересного и живого героя, который только получался у Мастера. Было даже немного грустно от того, что он не принимает участия в их развлечениях на Земле, но и пересилить себя он не мог, а может и не хотел. Покой ему слишком дорого достался. Не хотелось покидать его ни на секунду. В один из таких вечеров Маргарита вновь направлялась на Землю, вскользь упомянув причину. Что-то связанное с очередными ворующими людьми во власти. Оставив от себя лишь мимолетный обыденный поцелуй, она упорхнула так быстро и невесомо, будто ее и не было. Место сразу затихло, казалось, что даже пыль перестала оседать на поверхность, все погрузилось в тишину. Писатель прошелся взад вперед, но, в итоге, взял в руки книгу и, опустившись в кресло, принялся читать с того места, на котором остановился всего несколько часов назад. Один из многочисленных плюсов проживания в этом месте по праву могла называться огромная библиотека, конца которой не было видно. Воланд очевидно собирал книги на протяжении всего своего существования и очень бережно относился к своей коллекции. К библиотеке нельзя было приближаться ни Бегемоту, ни Коровьеву, Азазелло не испытывал особого желание, как заметил Мастер, а Гелла бывала там редко. Поэтому писатель был, можно сказать, единственным ее посетителем. Обыденность ситуации была сломлена ровным, мерным звуком шагов под привычный аккомпанемент ударов трости. Мастер было смутился, но на смену этому мгновенному смущению пришло предвкушение долгих разговоров, которое не могло не обрадовать. — Добрый вечер, дорогой писатель, — уверенно, будто зная, что его всегда рады видеть, Воланд перешагнул через порог. — Добрый, — Мастер едва смог сдержать улыбку и, взяв протянутую бутылку вина, направился в сторону кухни. — Я полагал, что вы ушли со всеми. — Не сегодня. Они справятся и без меня, а оставить вас одного мне не хотелось бы. — Мне не впервой. — И все же, — расположившись на диване, Воланд неотрывно следил за каждым действием писателя, — мне интересно, почему вы всегда отказываетесь? — А почему вы миритесь с моими отказами? — протянув бокал собеседнику, Мастер сел рядом. — Вы могли бы меня заставить, разве нет? В этом месте все подчиняется вашей воле. — Я первый задал вопрос, — слегка отпив, усмехнулся дьявол. — И то верно, — последовав его примеру, писатель пригубил вина, не спеша отвечать. — Так сложилось. — Очень уж односложный ответ. — А вы условия не ставили. — Хорошо, ставлю теперь. Я хочу услышать причину. — Зачем она вам? — Вы сами сказали, здесь все подчиняется моей воле, — в голосе скользнули стальные нотки, который, тем не менее, не напугали Мастера, только сильнее раззадорили интерес, — И я хочу знать причину. — Мне слишком хорошо здесь. Зачем мне уходить оттуда, где мне хорошо? — Ничего из этого не исчезнет, если вы ненадолго повеселитесь на Земле. — Не хочу. — Не хотите или боитесь? Только не говорите, что у вас есть страх все потерять. Вы не можете так думать. — Мне перестает нравиться этот диалог, — тяжело выдохнув, Мастер резко поднялся и направился к рабочему месту, где лежали наброски так и ненаписанных произведений. Эти листы давили на него каждый день. Со времен своей смерти он не так и не смог написать ничего дельного, только наброски, ничего существенного, не говоря уже о тексте, который бы мог сравниться с его романом. Прошло уже приличное количество времени, а у него все еще ничего. Возможно, Воланд прав и ему стоит хоть раз появиться на Земле. Возможно, в этом и проблема. Какой писатель может творить, когда в его жизни сплошной покой? Когда он не погружен в реальность, о которой пишет. Можно веками сидеть в этом домике и разговаривать с Воландом обо всем на свете, но так и не написать ни строчки. Сюжет не появится в вакууме. Однако спуститься на Землю еще страшнее, чем не написать ни строчки. Лучше уж позволить тому роману быть последним, чем снова окунуться в тот мрак и ужас, через который пришлось пройти. — Неужели я попал в точку? — Воланд усмехнулся будто издеваясь и через секунду оказался рядом с писателем, который все еще смотрел на свои записи, покручивая в руках пустой бокал. — Вы шутите? Невероятно. Вы действительно очень интересный человек, мой милый мастер. — Я не боюсь, я просто не хочу, — Мастер слегка разозлившись резко повернулся к собеседнику, стоявшему слишком близко и наливавшему в свой бокал вино, как ни в чем не бывало. — Не верю, — еще более ехидно проговорил дьявол, вновь отпивая из бокала. — Посмотрите на свои попытки. Они тщетны без Земли. Вы не сможете ничего написать здесь. И вы это прекрасно понимаете. — Тогда зачем я вам? — обхватив чужую руку, Мастер налил себе вина. — Маргарита вписывается в ваше общество, я — нет. Выбросите меня и все. — Но вы такой интересный экземпляр. Как я могу избавиться от вас? — Писатель, который и написать толком ничего не может. Что же в этом интересного? — огорченная усмешка утонула в очередном глотке. — Вы сплошное противоречие, — Воланд подошел ближе, ставя бутылку на стол. — Как это может быть неинтересно? — То есть я всего лишь любопытная зверушка? — Все люди всего лишь любопытные зверушки. — Для существа, которое может очаровать кого угодно, вы слишком плохи в комплиментах, — чуть задев собеседника плечом, Мастер направился обратно к дивану. — Мне нет резона очаровывать вас. Вы уже очарованы мною, — Воланд остался на своем месте, слегка касаясь листов руками, перебирая их. — Вы слишком самоуверенны, — писатель искренне рассмеялся, что в компании профессора было обычным делом. — Это одна из причин, — не избавляясь от ухмылки, дьявол развернулся на пятках и облокотился на стол. — Высокомерны, я бы даже сказал. — Может быть, — очередная усмешка скользнула с губ, — и все же вы не отрицаете. — Я не идиот, чтоб отрицать очевидное, — допив, Мастер поставил бокал у ножки дивана. — Это возвращает нас к первой теме этого разговора, — в одно движение Воланд оказался на диване. — Признайтесь, что вы боитесь туда спуститься. — Нет. — Врете. — Зачем вам это нужно? — Зачем обычно людям нужно подталкивать других к тому, чтоб они побороли свои страхи? — Вы не человек. — Вы не отвечаете на мои вопросы. — Причина, по которой люди это делают, к вам не применима. — Хотите сказать, что мне чужды человеческие эмоции? — Я не знаю. Вы мне скажите. — Мне пора идти, — пытаясь скрыть смущение за раздражением, как он всегда и делал, что быстро и давно подметил Мастер, Воланд резко дернувшись, встал со своего места и стремительно пошел в сторону выхода, лишь у порога, не оборачиваясь, бросив: — прекратите врать. И себе, и ей. Дверь с глухим звуком закрылась. От разговора осталось неприятное послевкусие, которое, к великому огорчению, не смывалось вином. К тому же, опьянение не наступало, лишь горечь и кислота. — Я не вру, — выдохнул Мастер в пустоту, — мы просто не разговариваем.

***

Маргарите Николаевне слишком шло быть ведьмой. Мастер ни раз подмечал, что она подходит этому месту. Она быстро нашла со всеми общий язык, принимает участие в постоянных вылазках на Землю. Он здесь лишний. Даже смешно. Ни на Земле, ни в Аду для него нет места. А до Рая лететь уж очень далеко. Вот и чувствуй себя везде чужим. Маргарита вернулась в тот вечер слишком рано. Обычно Мастер, не дожидаясь ее, ложился спать — старая, еще человеческая, привычка. Воланд сказал, что ему не нужен сон в этом месте, но это приятно — обнулять дни, чтобы хоть как-то чувствовать течение времени там, где его почти нет. Мастер писал, или делал вид, что писал. Для него теперь это одно и тоже. На столе стояла початая бутылка вина, эффект которого тоже теперь отсутствует, порезанный сыр и виноград, но к еде будто вообще не притрагивались. Карандаш крутился меж пальцев писателя, как акробат. На листе красовался один абзац, который был написан еще час назад. — Как успехи? — Маргарита, пройдя легкой походкой от входа к столу, за которым расположился Мастер, заглянула через плечо. — Как обычно, — устало улыбнулся писатель и выдохнул, — ничего… — Может тебе стоит встряхнуться? Сменить обстановку? — руки плавно легли на плечи. — Я не спущусь на Землю. — Почему же? — Вы все меня пытаетесь туда затащить, — вместо ответа на вопрос, нервно усмехнулся Мастер, пытаясь не выдать очевидной нервозности, — будто это что-то изменит. — А вдруг изменит, — уверенная в своей правоте, ответила Марго. — Ты ведь не пробовал. — Тебе не кажется, что мы в тупике? — мягко выскользнув из объятий девушки, аккуратно начал писатель, подбираясь к неприятному разговору, словно боясь его заводить. — Мы? — даже озадаченность выливалась в красивые черты лица. — Что ты имеешь в виду? — Весь этот… мир, — рукой было обведено пространство вокруг них, для полноты картины, — это все пустота. Время сливается в один длинный, тягучий сгусток бесконечности. У нас ничего. Ни цели, ни разнообразия. Неужели тебе не кажется это тупиком? Мы не умерли, но и не живы. — Прости, но я не могу согласиться, — в глазах напротив промелькнула было искра грусти, напоминающая их первую встречу, но быстро погасла в спокойствии, которое давно уже не давало появиться другим эмоциям. — Да конечно… — устало выдохнув, Мастер уже было поплелся в сторону спальни, понимая, что и сегодня написать ничего не получится, когда тихое покашливание остановило его. — А ты так думаешь и про нас тоже? — Марго не выражала ничем свою озадаченность, но Мастер слишком давно и хорошо ее знал. Он прекрасно понимал, что от разговора не уйти, что если он сейчас выберет промолчать или солгать, то она все равно все поймет, только он в такой ситуации окажется трусом. А трусом он никогда не был. Да и с Марго разговаривать всегда было легко и приятно. — Тебе так не кажется? — Я не знаю, что тебе сказать, — тяжелый вздох сказал уже очень многое, но Мастер все равно хотел услышать окончательный ответ, будто он зависел только от нее. Будто для себя он уже все решил, но готов был продолжать влачить это, чем бы это ни было, и дальше, только бы Марго было комфортно.Что бы она ни выбрала, он будет согласен, потому что, в сущности, для него нет разницы между этими двумя ответами. — Мы оба изменились. — Мы? Или обстоятельства? — темнота за окном словно просачивалась в дом, потому что взгляд Мастера мог фокусироваться только на Марго, будто она была в их скромной кухне единственным источником света, от которого, как и в первую их встречу невозможно было отвести взгляд. — Что ты имеешь в виду? — успокаивающая, как и всегда, улыбка скользнула по ее лицу. — Я хватался за тебя как утопающий за протянутую палку. Что если мы лишь спасали друг друга? Что если мы больше не нужны другу так, как были нужны тогда? — Мастер выдохнул, будто собираясь с мыслями. — Я все еще люблю тебя, но… — и осекся. — Но не так, не как раньше? — все то же отсутствие болезненности во взгляде и привычная успокаивающая улыбка. — Я будто тяну тебя вниз. Нам будет лучше по-отдельности. Это видно уже сейчас. Легкий кивок и через секунду Мастер стоял в крепких, но нежных, объятиях. Это была все та же Маргарита, которую он знал столько лет. Как оказалось знал он не все. Ни про себя, ни про Маргариту. Возможно, ему и всей вечности не хватит, чтобы разгадать загадку человеческой души. Возможно, именно в этот момент он понял, почему Воланд так отчаянно пытается понять человечество. Жить тысячелетия и до сих пор натыкаться на что-то неизведанное. Наверное, это невыносимо.

***

Казалось, он был оставлен в одиночестве на вечность. С Маргаритой они за пять, по примерным подсчетам Мастера, месяцев виделись несколько раз. Она стала еще более веселой и каждый раз приносила все больше безумных и смешных историй. После таких разговоров становилось чуть лучше на душе и чуть полнее в тетради с набросками. Воланд был занят. Или делал вид, что занят. В сущности это не имело значения. Мастеру не нужна была его компания. Не нужно было этих бесконечных уговоров спуститься на Землю. Не нужно было разговоров о литературе, в которых можно забыться. Но в них можно забыть. Но нет. Этого ему больше не нужно было. Ведь в загробной жизни главное одно — медленно растворяться во времени. Тлеть среди вечного и великого. Однако, на несчастье Мастера, он однажды объявился на пороге, настолько неожиданно, будто одно из многочисленных пьяных видений. Таких видений, граничащих с безумием, когда вино, словно дымка, закрывает собой действительность. Нужно лишь выпить достаточное количество и откинуть голову на спинку дивана. И тишина. Ничего. Отсутствие любых мыслей, чувств, ощущений. Отсутствие боли или наслаждений. Панацея от реальности. Но нет. Он стоит из плоти и крови, или из чего там сделаны ангелы и им подобные. На его пороге. Спустя столько времени отсутствия. Как будто он должен был что-либо сказать. В тот день, как Маргарита ушла. А может и не должен. В сущности, кто он такой, чтобы это делать. Кто он, чтобы вмешиваться, и кто он ему, чтобы что-то говорить. Может, Мастер навыдумывал себе всего того, чего не существует, а теперь смотрит на очередную игру своего воображения. Может нет этого послесмертия. Может, он до сих пор в своем подвале. Он даже чувствует его запах. Такой родной запах пыли от книг. Если прикрыть глаза, можно услышать звуки стройки. Нужно лишь их прикрыть. Это всего лишь мираж… — Вновь пьянствуете? — Дымка рассеялась острым взглядом разноцветных глаз. — Вижу земные привычки вас не отпускают? — От полезных привычек не отказываются, — нехотя ответил Мастер растягивая гласные словно рот в улыбке. — Хотите присоединиться? — Воздержусь, — брезгливо толкнув тростью пустую бутылку, что мешала ему пройти вглубь комнаты, Воланд нахмурился. — Как вы не задохнулись здесь? Невероятная духота. — Свято место пусто не бывает, — усмехнулся писатель, делая очередной глоток. — Что вы хотите сказать? — наблюдая за тем, как второй бокал наполняется вином, дьявол старался не обращать внимания на того, кто это делает. — Только от меня ушла жена, как на ее место сразу объявился претендент, — Мастер ожидал хоть каких-то эмоций, ему хотелось вывести собеседника из себя, чтобы вновь увидеть те чувства, которые так редко встречались ему здесь, но Воланд не собирался потакать его прихотям и лишь дернул губой и забрал со столика бокал. — Вы трус, — равнодушно, будто это был общеизвестный научный факт, сказал он. — Почему же? — в таком же тоне прозвучал ответ, утонув в полупустом бокале. — Вы даже не смогли сами сказать ей. Она все сделала за вас. Что же можно заключить о душе такого человека? — Не может быть трусом тот, кто ничего не чувствует, — обнаружив, что у дивана вино закончилось, Мастер двинулся к кухонному шкафу за новой бутылкой, огибая Воланда, осушающего свой бокал. — Мне уже все равно со мной она или нет, но, если ей было хорошо со мной, я готов был дать ей это. — К чему эта жертвенность? — Жертвенность — это когда отдаешь то, что тебе хочется. А мне ничего не хочется. Мне давно уже было на жизнь, а теперь еще и на смерть, все равно. Я просто ничего не чувствую. — Наверное, ужасно страшно быть таким человеком. — Не страшнее, чем любить такого человека, — бросив слишком многозначительный взгляд, Мастер еще раз отпил. — Почему вы думаете, что можете дерзить мне? — одномоментно вспыхнул Воланд. Казалось, что из ниоткуда действительно возникнет пламя. — Потому что вы мне это позволяете, — не обратив внимания на взрыв, спокойно заметил Мастер, делая уверенный шаг вперед и опустошая бокал. — Как видите мозг мой еще, к сожалению, работает и может сопоставить несколько фактов. — Не успел писатель поднести вино к губам в очередной раз, как оно размозжилось об стену под звонкий удар стекла о камень. — Обидно, это был мой любимый бокал. — Аккуратно забрав бутылку, он двинулся обратно к дивану. — Я мог бы вам помочь, — слова будто крадясь выскользнули на выдохе. Рука скользнула по предплечью, будто в слабой попытке остановить. — Мне не нужна помощь. У меня нет проблем. — Пожалуйста, — надломленность сквозила в слове, в разворачивающем движении, и, будто, искрила в воздухе. — Или я уйду и больше не вернусь, если захотите. Оставлю вас наедине с вашим ничем. — Вы сказали, что и пить не будете, — развернувшись Мастер встретился в глазами, которые, казались, оба были слишком темными сейчас. — Если вы скажете — я не вернусь. Но если не скажете, мы сможем проводить вечера так, как привыкли. Я не буду уговаривать вас спуститься на Землю. Мы может сколько угодно вечеров проводить здесь, за разговорами, которые мне и вам, я уверен, так нравятся, — Воланд замолчал, ощущая течение времени каждой клеточкой тела, а секунды каждым ударом сердца. — Мне все равно, — медленно, почти беззвучно, вытолкнул откуда-то из легких Мастер. И отойдя от замершего собеседника, упал на диван и поднес ко рту горлышко бутылки. Вино не окутывало дымкой. Все ощущалось словно сон, но слишком четкий, чувствовались границы. В голове стучала кровь единственной фразой. Вопросом, который так и норовил сорваться. С каждым шагом, создающим между ними всем большее расстояние. Каждый стук трости приближал к неминуемому финалу. Проще было отпустить его, чтоб все закончилось, но для этого нужно сдержать то, что молотками било по черепу, что так норовило вырваться, что слишком сложно стало сдерживать. Воланд уже держадся за ручку двери. Оставалось всего чуть-чуть и все закончится. — Вы же вернетесь? — Легче не стало, просто ушла навязчивая фраза, но реальность все еще доминировала над чарующим дымчатым миром. — Вернусь, — выдохнув, будто мирясь со своей участью, болезненно улыбнулся Воланд. — Я буду ждать. В этих трех словах чувствовалось больше чувств, чем в любых других.