Людское

      На поминки собрались скромно: у Артемия не было совершенно никакого желания приглашать в тесный родительский дом добрую половину города. Родственники, ближайшие друзья, знакомые — их всех сполна заменила новая кровь. Лара хлопотала по хозяйству, наполняя дом перед поминальным банкетом восхитительными ароматами: даже подсуетилась по тайным женским каналам достать ячменя для кутьи — а Гриф заумно научал Спичку (тот входил в наследство отца, как деньги и дом) воровскому жаргону. Единственные нерушимо сидели Стах и Мишка: в рядок на косых стульях, молча и напряженно. «Очень аутично», — прокомментировала как-то Лара и взяла их к себе на подхват.       — Медведь, — шепнул Стах, когда тот проходил мимо. — По-мо-ги.       — Что, Форели боишься или маленького ребенка? — При взгляде на Мишку на губы Артемия поползла улыбка. Он добродушно похлопал ее по голове. Пожалуй, за последние несколько месяцев Мишка была лучшей находкой из помойки. В Сырых Застройках намедни вспыхнула вспышка холеры, и Артемий, конечно же, как врач, как человек, дававший клятву Гиппократа, не промедлил броситься в район: ведь у больных домов всегда обновляются мусорки. Хотел найти пропитание себе и свалившемуся на голову наследству — зарплата врачей в Управе вынуждала затянуть варежку покрепче, — а пришел с сувениром. Лара поначалу качала головой, но скоро притерлась. Теперь бойко кликала Мишку помочь на кухне. Заодно приспособила Рубина под нарезку колбасы:       — Стах, скоро на стол накрывать! Ты сюда помогать пришел или прохлаждаться?       Со стула спрыгнула Мишка и вдруг неуверенно потянула Рубина за рукав — звала к Ларе. Ему закономерно ничего не осталось, кроме как послушно двинуться следом: напряженный, высоченный, согбенный, со страдальческим взглядом.       — Лучше бы в армию пошел…       — Не приняли б тебя, голубчик. Там таких на мыло… — ехидно крякнул Гриф. — После той-то бучи в Термитнике — ну, которая лет пять назад случилась.       — Молчи, дурная башка, — тяжело вздохнул Стах и согнулся еще больше. Историю пока замяли.       Время до ужина прошло быстро. На кладбище сходили еще утром, там же Мишка, поглаживая выросшую на могиле твирь, приговаривала, что, сложись их жизнь иначе, однозначно считала бы старого Исидора врагом. Понять Артемий не понял, с чего она так решила, но принял; вместе прибрались на могилке и поправили покосившийся колокольчик — по степному обычаю. Дома Артемий парадно принарядился: сменил повседневный бурый свитер на почти что белый, прилизал детей. Даже Гриф сел за стол не в куртке, но в кричаще красном пиджаке: на три размера больше его, из-за чего периодически тонул в нем, издавая матерно-булькающие звуки.       По поводу поминовения почившего Лара, в воздушном черном платье, траурно-красивая, откопала в архивах Невода целую коробку записей об Исидоре. Коробку торжественно водрузили на стул, соседний с пустующим: там стоял портрет Исидора, а перед ним — еще не вылитый стакан водки, накрытый ломтем ржаного хлеба. Как раз настало время первых блюд, когда Артемий запустил руку внутрь. Вокруг тут же расплодились две пары пытливых детских глаз; они с придыханием наблюдали за тем, как Артемий вытаскивает кипу писем, аккуратно перевязанных пеньковой веревочкой.       — Сядьте вы, — добродушно прогудел он, а сам с неменьшим любопытством развязал веревку. — Люричева хранила в библиотеке его письма? Зачем?       — Ты иногда бываешь таким наивным, Медведь. — Лара встала из-за стола и взяла из дровницы несколько поленьев и пожелтевших газетенок. Огонь в печке слабел. Прежде чем газета отправилась в топку, Артемий усмотрел, как на главной странице кричащим заголовком было написано: «БАКАЛАВР ДАНКОВСКИЙ ОТПРАВЛЕН ПОД АРЕСТ. Согласно последним данным, основатель "Танатики" воспротивился задержанию, угрожая обер-полицмейстеру незаряженным револьвером. "Я сразу понял, что этот пустой, — комментирует полковник. — Он на курок по дурости нажал, а там — фью-ють…"» Артемий сморгнул, и перекошенная фотография неизвестного человека вместе с заголовком сгинула в огне.       — Почему? — растерянно спросил Артемий.       — Очевидно же, у дяди Исидора были свои секреты.       При слове «секреты» к коробке подключились третья и четвертая пары глаз: уже Гриф и непосредственно Артемий.       — Бурах, ты зырь, — кряхтел Гриф, а у самого глаза жуликовато поблескивали. — Старик-то твой не без хабара… Что скажешь, а?       — Не о том ты думаешь, — отмахнулся Артемий и, почти как к святыне, дотронулся до верхнего письма. — А вдруг там объяснение того самого случая?       Того самого. Державшиеся особняком Лара и Рубин вдруг оживились, неуверенно подтянувшись к коробке.       — Мы же не можем, Тёма… — неуверенно и, скорее, приличия ради протянула Лара. — О мертвых либо хорошо, либо…       — Либо никак, верно. А мы и не будем осуждать, — кивнул Артемий и развернул письмо.       «Дорогой мой друг Симон!       Выражаю тебе свои глубочайшие соболезнования и вновь нижайше извиняюсь за то, что не имею возможности помочь тебе сейчас, в период бунтовских настроений Уклада. Мне горестно оттого, что я, как менху, не способен пройти в Бойни и успокоить свой народ. Но я искренне не могу. Мой сын Артемий… я знаю, что он еще юн, и потому душа моя лишь больше болит за него и его будущее. Как он возьмет на себя долг менху, когда настанет нам пора прощаться? Пока он не чувствует города, он живет детством. Не вечность же ему околачиваться по степи и крышам, мальчику требуется образование. Я отправляю его в Столицу. И прямо сейчас договариваюсь с коллегой по переписке о передаче мне контактов лиц, имеющих отношение к медицинскому училищу. Прошу принять этот факт во внимание и не корить меня за отсутствие в столь важный час. И пусть я не могу дать тебе рекомендаций, как вести себя в ситуации бунтующего Уклада, я верю, что твой незаменимый ум сможет наставить моих хатангэ на путь истинный.       P. S. До меня доходят слухи о приезде инквизитора. Прошу, ответь, правда ли это? Я обеспокоен.       P. P. S. К сожалению, пока над нами завис этот дамоклов меч, придется отложить с нашим архитектором вопрос о приглашенных гостях. Не теряю надежды обсудить с ними будущее города.       С уважением,       Твой Исидор Бурах».       — Вот это да, — ахнул Гриф, как только Артемий закончил читать вслух. — Так Старик тебя за дебня держал!       — Предание не ново, — хмыкнул Стах.       — Да нам сколько было, лет по двадцать? Что вы накинулись…       Коллективные загадочные переглядывания успешно завершил Спичка, угрюмо поводя бровями.       — Это Старик говорил про тот бунт в Укладе пять лет назад? Когда степняки отказывались размножаться? Я, правда, мало помню, но все же…       — А как появляются дети?       Все головы моментально повернулись в сторону Мишки, невинно уплетающей остатки щей. Почувствовав на себе множество взглядов, она спрятала глаза в тарелке и что-то неразборчиво забурчала. Но куда больше стушевалась вовсе не она, а взрослые.       Первую неловкую попытку предприняла Лара:       — Понимаешь, медвежонок… детки, они… когда настает пора, добрый аист приносит их родителям.       — Не верю, — буркнула Мишка.       — В природе есть пестик и тычинка, — принялся пояснять Рубин, глядя себе под ноги в новехоньких ботинках: тоже Лара постаралась, чтобы прилично выглядел, не в обмотках. — И когда у тычинки появляется пыльца, она опыляет пестик…       — Сложно.       — Вот я тебя в помойке нашел, — завел шарманку Артемий. — Иногда детей находят и в капусте, и в сугробах…       — Я уже взрослая была, — отсекла как отрезала.       И вот тогда на сцену вышел дядя Гриф. Хлопнул необъятными рукавами, достал ручищу и давай пятерню разглядывать с оскалом:       — Ну смотри. Хер вставляется в вагину вот так. А степняки в тот год хер положили не на баб, а на мусорки да на быков. Совсем людское растеряли. А надоумил их знаешь кто? Это был…       На помощь пришел Стах, с легкой руки поднявший воротник ужасного пиджака. Гриф, брякнув, вновь скрылся в термоядерно красных лацканах, так что до его слуха не дошло, как ложка Мишки звонко упала о края тарелки. Кажется, дядя Гриф умудрился обеспечить незабываемое детское воспоминание, сгладить углы которого не смогла даже тут же подскочившая Лара.       Бедный ребенок. Бедный старик Исидор. Лара, тихо мурлыкая мотивы колыбельной, погладила Мишку по голове — она ее отмыла, причесала, она ей состряпала крошечные ноговички, пришив сапожки. Сердце преисполнилось щемящей жалостью ко всему живому (кроме Грифа) — и праведным гневом к жестокой, суровой, не знающей безнадежных человеческих чаяний жизни. Это несправедливо. Несправедливо, думала она и видела то далекое лето — единственное, в которое отец Артемия был вынужден покинуть город.       Июль 19ХХ года. Исидор Бурах стоит на платформе пассажирской станции. Над его головой гудят лампы накаливания в электрических фонарях. Пальцы пережимают рукоятку простого походного чемодана из бычьей кожи. Они медленно отстукивают любимый напев. «Хатар наада хугжойа… Ай-йа, ай-йа!»       Скоро прогремит по рельсам монтер путей, прямиком на пылехонькой дрезине. К этому моменту разнесется по округе плотный запах дегтя, и пастухи смажут трещины на копытах любимых нетелей; на простор степи ляжет холодная туманка перепада температур — это мать-земля, устав, испустит манной сущей родимое тепло да напитает прелый ковыль благодатной росой. А твирь зеленая, сочная — не цветет, и степь сочна, она поет. «Бохир, бохир, станцуем. Мы ноги разомнем… Ай-йа, ай-йа!»       Дом — вольготный, сростный, до оторопи простой. Исидор вдыхает дым сигнальных костров, идущих из степи, и смотрит на письмо в руке. «Дорогой мой друг Симон…» не дойдет до отправителя. Зря посыльный смуглый мальчик верно ждет приказа и в волнении глядит, как у примыкающей к Станции улицы мужики ухватываются за каменную урну. И громыхают баки. «Ай-йа, буха, ай-йа!»       В блеклом небосводе застыли мертвые трубы Машины. Они не работают, не заработают. И не заработают никогда. Пока живо новое веяние Уклада, пока быки тупо, равнодушно идут через Врата Скорби и не подозревают, что их ждет. С того дня, как родители трясутся с каждым закатом за сохранность своих урн. Вечер. Маленькая мусорка, эрзац ребенка, стоит на детской площадке. По горке из песка, слепленной неловкими ручками, крадется ворона, на мусорке — каменноугольный прозумент. Ворона поднимает шуструю аспидную головку: в ее глазах-бусинках отражается девчачья маленькая резиночка, оставленная на самом краю миниатюрной урны, — совсем как куколка. Ярко-красные, в горошек, обертки от ирисок, стоптанные сандалии с обвязками в ее нутре — она не знает, почему ворона в панике взлетает и с громким карканьем уносится прочь. Кар — последний звук. Не человеческий, но не животный. Кар — это вторая тень, легшая на маленькую мусорку. Фантик, кружась, падает. Она обречена. Звякает пряжка, тяжело, со слюнями, дышит он, ее растлитель, палач. Приговор.       Не доверяй степнякам, маленькая глупая мусорка. Не выходи гулять ночью.       Исидор смаргивает наплывшее воспоминание. Неважно. Внезапное помутнение его народа поправимо. Он обязательно спасет город и восстановит производство Ольгимских. А пока — Артемий. Он успеет отправить письмо коллеге если не в заброшенном страной городе, то хотя бы через дрезину в соседнем — лишь бы успеть до конца периода поступления. Лишь бы Симон справился.       «Буха шалжа — споем мы. Бычьим ревом заревем. Ай-йа, ай-йа!»       Через несколько недель старик Исидор напишет новое письмо, также оставленное, брошенное на задворки собственного чердака. Затем — перетащенное вместе с коробкой в Невод от греха подальше. На этой полурванной бумаге Исидор напишет, как сожалеет, что позволил Симону пройти в Бойни. И как план по развитию Города коренным образом изменится.       Только Грифу спустя пять лет, похихикивающему, похороненному где-то глубоко в недрах пиджака, не будет дела до этого. В его голове будет идти свое. Он будет слушать и слышать последующее письмо, которое Артемий торопливо примется читать, чтобы отвлечь Мишку, и сознание его нарисует ясную картинку.       Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Загадочный и лунный свет. Два человека бредут по улицам строящейся Площади Мост.       Уже осень.       Симон Каин поглаживает длинную седую бороду, подвигаясь короткими, задумчивыми шажками; не так, как обычно. Полы его бархатного одеяния волочатся следом, но поза не горделива и высока, как у любого Каина. Засыпающая к сентябрю мошкара испуганным граем летит прочь от него — словно страшится запятнать его святейшество. Исидор не смотрит ему в глаза, лишь привычно идя рядом и периодически отмахиваясь от мушных облаков — того, что бежало от Симона.       — Друг мой, — начал было Исидор, — скажи мне, что ты увидал в Бойнях?       Симон молчал. Когда он углубился в один из дворов, в соседнем доме вдруг зажегся свет: из дверей выкатилась молодая семья, склонившись всеми детьми и супружеской четой до пят. Они громко верещали и воздевали к лику Симона руки: «Дедушка! Дедушка наш святой! Спаси и сохрани!»       Чем дальше они шли, тем больше домов пробуждалось. В грязную кирпичную кладку, ржавые крыши и треснувший камень, в них входила душа. У беременной женщины с легкой руки родилась тройня — воздух, поднявшийся из-под стопы Симона, дошел до открытого окна.       Исидор сказал:       — Друг мой!       — «Я видел всё. Наш город, его будущее — они изменились. Нечто пошло не так», — пророкотал голос в голове Исидора. Тот недовольно встряхнулся.       — Перестань. Ты можешь общаться и без своих магических трюков.       — «Во мне нет магии. Я не волшебник», — сказал он и повернул голову со флуоресцентно светящимися глазами. Исидор отвернулся, чтобы не ослепнуть.       — Не возражаю. Только Матери Бодхо ради, смотри себе под ноги.       Посекундно всё более разгоравшийся свет в его глазах вдруг исчез и уткнулся в землю — на том же месте расцвел и зачах куст савьюра.       Они двигались к серии разбросанных строительных блоков и материалов. Из темноты постепенно вырисовывались очертания первых намеков на стены. Холодно поблескивал зарождающийся пруд под округлым фундаментом.       — «Любезный мой Исидор… то, что я видел, было зооморфным началом нашего Города. Зыбкость мироздания подтвердилась ее диалектической двойственностью, очертив дуализм материальных ценностей и аллегоричность нашего бытия в контексте утопичной реальности».       — Значит, ты прошел испытание Боен, — кивнул Исидор. Он вовремя остановился у кромки пруда — чуть не намочил ноги, — а Симон, забывшись, пошел по воде.       — «Ты не поверишь, любезный мой Исидор! Меня десять раз убили пять бешеных одонгов! Относило в Театр, в котором режиссер, нервно куря твирь за сценой, кричал, какого дьявола я ломаю его постановку. Я разделил по линиям тело травяной невесты, пока ее сестры кричали, что она предназначалась не мне. Прыгнул в гигантскую яму и бегал по кишкам нашего же Города. Со мной разговаривало его сердце, чтобы потом я вылез через колодец в доме, где обосновался сын Влада Ольгимского, напугав его до обморока, из которого он до сих пор не вышел. Теперь я могу поднять Боса Туроха над головой. Я могу не есть десять минут. Я не чувствую времени и способен видеть квесты на расстоянии трех километров. Ни один человек не способен меня убить. Я победил человека с каждого района на арене у Боен, включая одонгов, мясников, дружинников. На моих глазах родилась шабнак по имени Оспина. Она подписала документ, что я менху».       — Хорошая у тебя выдалась суббота, друг мой Симон, — снова кивнул Исидор. — Но постой же. Кажется, к нам кто-то идет.       Из недостроенной постройки донеслись шаги. Тяжелые, громоподобные, они печатались на самой изнаночной стороне черепа, приближаясь и нарастая в своей неописуемой ярости. Недавно поставленная дверь распахнулась, и оттуда вышел…       На этом моменте Артемий запнулся. Красочные картины бегающего по воде Симона пропали, и Гриф по-черепашьи вытянул шею: осторожно оглядываясь, готовый к порции свежих оплеух от Лары. На его счастье, та была занята разливанием твирина по хрустальным рюмкам.       С Мишкой теперь сидел Спичка, он учтиво — даже слишком — наполнил свою и Мишкину яблочным соком из графина, едва Лара приблизилась. Та удивленно вскинула бровь, но не обратила внимания. Прошла дальше. Гриф рявкал на подкладку пиджака, Артемий осоловело перечитывал снова и снова письмо. Идеальный момент — Спичка ловко-неаккуратным движением опрокинул рюмку Стаха. Прямо на новую рубашку.       — Малец, ты куда смотришь? — проворчал он, берясь бешено оттирать пятно.       — Да-да, прости, дядь Рубин. — Выученные слова. Маститые руки. Фокус-покус: детский яблочный сок отходит к Грифу, а достойный взрослый твирин — Спичке. Прямо в горло.       «Ик» и кашель теряются в удивленном возгласе Артемия.       — А! Я понял — это Фархад с кладбища, тот самый, который Омут построил.       — «Горизонтальные линии», у-у-у, — заржал Гриф. Он наконец нашел точку опоры в неизменной жилетке, ужасно не сочетавшейся с вырвиглазно красным пиджаком. — Помню, помню. Всё твердил о приземленности домов для… как того? «Тянущейся вверх человеческой душе, у-у-у». Эк чудасия. Вот только совсем не упомню, как его величали?..       «Вертикальный человек… горизонтальная душа, чудесный дом», — Спичка крепко-накрепко моргнул да так ничего не усвоил. Приняв за воротник махом, не способный сфокусировать блуждающий взгляд, он ухватился обеими руками за стол — не упасть. Слушать. Как читает. Бурах. Представлять.       А. А-ан…       — Анатолий Закопай, — сказал Артемий.       — Анатолий Закопай? — переспросил Спичка.       — Анатолий Закопай! — воскликнули Исидор и Симон.       Из уходящих в небо лестниц, из нарушающих законы физики невозможного дома, светящегося зеркальными отражениями против воли создателя, выползло со вспышкой оно. На туфлях-платформах. В ослепительных штанах. Натуральный блондин, на весь Горхонск такой один.       Он здесь главный экспонат — Анатолий Закопай (по кодовому имени Фархад).       — Мальчики! — манерно звякнул он каблучком, взметая шевелюрой. — Вы чего тутова набедокурили?!       Добрый и умный дедушка Бурах удивился приходу незваного архитектора, однако довольно скоро опустил голову обратно — ему параллельно надо было делать тысячу и одну настойку, две партии тинктур, антибиотиков, делить быка, варить огонь. Дед Бурах как-никак — дед на миллион дел. Никогда на месте не стоял и другим не рекомендовал. А вот по поводу горизонтального Симона сложно было что-либо сказать: он какой-то неведомой хтонью громоздился перед чудесным домом Фархада, излучая однообразное гудение сущности, сплетенной из святого духа.       А дело само происходило в раю.       В нем Анатолий Закопай капризно стучал туфелькой и бил благовестом тревожные слова:       — Мальчики! Кыше, кыше от моего шедевра! Знавало бы я, кабы вы тутова намалося… фыр-фыр. Паче вы преизбыточествуете!       — Но Анатолий, мы откладывали вопрос о приглашении братьев Стаматиных по уважительным причинам, — сказал дед Исидор, перемалывая в ступке плеть.       — Мы не будем приглашать Стаматиных, — прогрохотала сущность Симонова. Показалось, что даже небеса дрогнули от его чудотворной силушки богатырской, не выдерживая льющегося исподволь потока бреда. — Я изменил свое мнение. Проекта Каменного двора больше не будет. Никаких сверхчеловеческих ансамблей, никаких качественно новых ступеней развития. Отныне мы говорим утопии — нет.       — Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй! Мальчики! Ты — чудовище.       Он что-то кричало навроде: «Жди себя в прошмандовках Горхонска», но уже никто не слушал. Старик Исидор — слишком занятой, чтобы воспринимать Фархада всерьез, а Симон — он и так вечно погруженный в себя. Буквально. Всякий в городе знавал, что их аномально-бессмертному долгожителю вечная жизнь шла в тягость. Со скуки он клонировал себя, породив Георгия, а от грусти и желания понянчить племянников синтезировал из часового циферблата и собственного ребра младшего брата. Иного объяснения существования семьи Каиных никто в городе не находил, как и сам Симон.       Правда, сегодня его лукавы очи (если это были они) больно подозрительно лучились. Даже доя синхронно три перегонки, дед Бурах видел, как хитро жмурится его парадоксальное лицо и игриво искажаются морщины на сплющенном лбу. Он что-то замыслил. Дедушка Горхонска, торчащий на юморине; юродивый кудесник, наличие или отсутствие в городе которого никто в целом мире не мог доказать. При повизгиваниях Анатолия: «Днесь не знавати, як шо будете далi» — Симон заговорщически глянул на деда Бураха. О, никому не понравится этот взгляд.       — На следующей неделе Власти присылают к нам инквизитора. Из-за полного прекращения поставок мясной продукции и кожи в восточный регион на нас упал их свирепый взор. Прибудет молоденькая девочка. Мы станем ее первым заданием. И Исидор… — сущность оборачивается, рот искривляется. — Ответ, как правитель Уклада, будешь держать ты.       Этот взгляд, возвещающий о начале конца.       Температурный сон Спички закончился вместе с триумфальным падением пьяной тушей на стол. Выключился. Вспомнил «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю», которое Лара совсем недавно напевала Мишке. От глухого стука удара о тарелку все замерли, ахнула в ужасе Лара. Праздничная скатерть в расписной цветочек заляпалась косточками выкатившейся рыбы.       На столовую и по совместительству гостиную легла выразительная тишина.       — Ну, пострел — везде поспел, — сказал Артемий, снимая его за шкирку с еды.       Молчание. Оно лежало так же мертво и бездыханно, как совсем недавно Спичка. Артемий отнес его в отделенный полустенком стационар. Путем нехитрых манипуляций наложил компресс, приставил алюминиевый таз — на случай непредвиденного производства блевантина — и поставил рядом абсорбент со стаканом воды.       Когда пришел, то… пришел. Миниатюра: Лара Равель дает леща запеченным лещом Грифу, использующему пиджак как щит. «Ай, ай! Ну Ларочка! Ай! Не делал я этого, не делал, он сам прохвост такой!.. Ай!» Привыкший к подобным диорамам, Артемий вновь уселся за стол. Поминовения поминовениями, а скандалы по расписанию.       Что было куда более нетипичным — так это Мишка, перегнувшаяся через стол, чтобы, пряча глаза и сминая рукава чистой синей блузки, спросить у Стаха:       — А почему бунт произошел? Они что… не поделили что-то? Глупые. Глупые и дурацкие. Не нужны мне такие…       Детская психика. Хрупкая, хрупкая штучка, ее раз — и нечаянно раздавишь. Как Гриф и вспышка холеры, как спившийся посреди поминок Спичка. Артемий и Стах переглянулись. Не было ничего более невозможного, чего бы этот ребенок с железобетонной стойкостью не вытерпел. Потому, когда Стах собрался напрямую ответить: «Нет, тебе не стоит знать», Артемий бодро хлопнул его по спине и с тем оскалом, который бывает только у лучшего друга, выдал:       — А давай. Ты чего, мегера, ерепенишься? От себя не убежишь.       — Медведь, да ты в своем уме? Ты хоть о девочке подумай, как для нее это будет звучать?       — Так, будто ты нахватался занудства Лары, — Артемий откинулся на спинку стула, сцепив руки замком за головой, и разочарованно вздохнул. — А сам даже ее мнения не спросил. Вот ты как думаешь, Мишка?       — Хочу, — угрюмо буркнула она, ковыряя вилкой леща.       Один — ноль. Счет в пользу Артемия. В способах поиздеваться над лучшим другом взял лидерство он. И так Стах, издав отчаянный стон на фоне бьющихся не на жизнь, а на смерть Лары и Грифа, наконец начал свой сказ:       — Дело было так…       Дело было так, что летом, лет пять тому назад, кому-то из их неуемной компании пришла в голову бесподобная идея. Улетная. Просто закачаешься. Ее одобрили все до единого, потому что каждый, кроме не участвовавшей по естественным причинам Лары, хотел посмотреть, что же из этого выйдет.       Теорию великой затеи решили проверить через игру в бабки, а Стах по дурости дал согласие. Забыл. У Артемия-то самые отборные бабки были, передававшиеся по наследству: там-то и бычьи косточки всех мастей в красивом мешочке, шитом сутажом, очищенные, лакированные и не отбитые. А Гриф, собака такая, дал зарок ни в жизнь больше не пользоваться свинчатками, тяжелыми костяшками с залитыми внутрь свинцом. Да как же…       Итог очевиден. На кону поставили не просто гнезда — на кону поставили честь Рубина. И ее же он успешно посеял. Разгромный счет, продутые ставки, ни одного сбитого гнезда — даже Лара, запустившая азарта ради несколько бит, умудрилась утереть нос и Артемию, и Грифу, чего уж говорить о самом Стахе.       Она говорила, что все мужики выдумщики. Хватит дурью маяться, займитесь делом, мальчики. Мальчики не слушали и, похрюкивая чайкающими звуками, бежали к травяным невестам. Сверкали пятки. Его позор, несмываемый позор Рубина, видели все, от мала до велика. Дети. Зеваки-взрослые. Подростки. На весь сквер Жерла протянулась вездесущая толпа, обменивающаяся грецкими орехами, кофе и перешептываниями.       Рубин-исполин, Стах Турох, гордо именуемый детьми, замер на загонке. Большие руки, большая спина, большое всё. В этот момент он почувствовал себя преданным и вдруг, с неожиданной ясностью оглядывая тяжелые ладони, загрубевшие от работы с Учителем, понял:       Они всё спланировали.       Позже Лара принесет ему в качестве извинения домашней мягкой булки, и Артемий с Грифом будут еще долго изнываться под гнетом сосущей совести. Но это потом. А сейчас: Гриф несется на склады за давно примеченной травяной невестой. Артемию безоговорочно доверяют глину, краску и белила, так что, когда он приходит, Стах уже сидит на их детской ухоронке в южных складах. Форель — девушка приличная, конечно же, соглашается она не сразу. Ключевое слово — соглашается.       Это похоже на волшебное превращение: из человека в… в.       Просунуть руки, ноги в изорванное платье.       Позволить Ларе сделать укладку и вплести в волосы бусины и травы.       Дать Артемию разрисовать свое лицо и тело в степных тавро.       Встречай, Город-на-Горхоне, — Станислава Рубина, новоявленная травяная невеста. (идет по улице в ларек за кефиром)       Под босыми ногами здорового мужика сминаются поросшие плющом и диким виноградом заборы, клочки ужасного платья изорваны на боках почти в труху — не по размеру. Дабы подчеркнуть глубокую связь с неизбежностью судьбы, на груди, тоже не вместившуюся в платье, начерчены тавро Линий и места, где Линии сходятся. Мужественные щетинистые скулы покрыты белилами и метками, а губы разукрашены натуральной помадой от Уклада™. Роскошные каштановые волосы — гордость Рубина — закреплены в подобии чепчика над головой и увиты сложными переплетениями кровавой твири — гордость Лары.       Ужас и вытягивающиеся лица прохожих следовало бы измерять в градусах. Двести тридцать по Фаренгейту — бледная аристократичная девушка трепетно закатила глаза. Три семьдесят по Кельвину — несколько мужиков похотливо присвистнули. «Вон моя лучшая подружка идет!» — ухахатывался Артемий, а Гриф ему поддакивал. Спелись, черти. Сто по Цельсию. Лара закрывала лицо руками, и ее плечи дрожали: то ли от рыданий, то ли от постыдного смеха. Скорее всего, второе.       Друзья отстали от него перед бакалейной лавкой — хотели подглядеть в окно, как Стах справится с порученной миссией. Стах держатся достойно: несмотря ни на что, изобразил самое спокойное и серьезное лицо, на которое только был способен, выкатил на прилавок мешок монет и раскрыл рот. Сказать: «Пакет кефира моим сестренкам».       И в эту самую секунду на его голову легла чья-то крупная рука. Судьбоносный момент, повернувший историю вспять. Стах медленно поднял взгляд — на него взирал глазками в глиняной головке одонг.       — Пора хатар наада, басаган.       — Чего?       Того. Растерявшегося Рубина подхватили под плечи налетевшая плеяда мясников и одонгов и бодренько, как под военный марш, утащили вон. В просвете между плечами его похитителей Стах увидел, как беспомощно, потерянными котятами на него смотрят друзья. Бессильные, как и сам Рубин.       Смешались улицы, ворота Термитника, ночлежки работников. Сколько бы Стах ни вырывался, как бы ни был силен, сжавшие его руки оказывались в сто крат крепче. Страх. Он рвет всё его существо в своих кровожадных когтях, заставляет бить тревогу громче, мощнее. Завывать диким зверем. Сердце делает кульбит, его везут на выход из Термитника.       — Да что вы делаете?!       — Свадьба, басаган, — равнодушно пояснил шедший рядом степняк. — Тангэр избрал тебя для свадьбы с землей.       — И что же со мной сделают?       То, что сделают. Ответ и так известен. Но знать его совсем не обязательно. Рубин сглотнул. Успеет ли Артемий добежать до Исидора? Спасут ли его? Его никто не услышит, никто не посмотрит, что он на самом деле мужчина. Спасения нет. Адреналин — в кровь.       Тогда он и предпринял последнюю попытку бегства. Сплюнул самые ядовитые слова из всех, которые не стоило говорить:       — Если вам так неймется, то попробуйте подолбить быков и мусорки. Может, в мозгах хоть прояснится.       Мусорки в сперме или быки в женах — все понимали, что продолжаться так долго не может. Но процессия в тот миг задумчиво остановилась.       Стах уронил голову не в силах вынести тяжесть накрывшего прошлого. Его навеки истоптанная честь и груз вины за бунт в Укладе — день за днем он смиренно нес на себе этот крест, каялся перед Учителем и клялся больше не участвовать в заранее проигрышных авантюрах. Он принял постриг, чтобы никто не посмел больше заплести травяные космы, и полностью ушел в учебу. Отверженный. Морально изнасилованный.       Трагизм истории достиг той пиковой точки, что даже Лара и Гриф позабыли свои обиды — устали. И мирно закемарили под картиной с пиджаком вместо одеяла. За столом воцарилось спокойствие. Мишке стало необъяснимо тоскливо за дядю Рубина. Но она не знала, как выразить свое чувство, поэтому просто подлила из кринки парного молока, подложив ему краюхи хлеба, — усвоила по Ласке, накрывавшей точно так же для мертвых.       — Мертвые внутри тоже считаются, — вслух оправдалась она перед самой собой. Артемий молча пожевывал губу. Казалось, его тоже снедало нечто, настырно свербело кошками на душе. А что именно — никто не знал. Мишка и подавно сказать не могла. Будь ее воля, уже давно скрылась бы с этого застолья куда-нибудь подальше, к себе на первый этаж, но нельзя. Расстраивать Артемия нельзя. Насилу проходило осознание, что он будет очень грустить, если она ускользнет. А также что поминки — дело важное, терпеть надо до талого.       Не смотря на Рубина, не встречаясь взглядами с задумавшимся Артемием. Мишка осматривала наполовину разрушенный стол. Большая кастрюля щей, рукоятка крышки которой забита пробкой, оставленная Спичкой глиняная макитра — в ней все еще лежали неперетертые зерна, деревянная расписная доска с колбасной нарезкой, миски с зеленью и пампушками. Плошки и, наконец, песочное печенье конвертиками. Артемий приметил, как Мишка внимательно оглядывала несколько разгромленный, но все же стол.       — Кроме Ларкиного сервиза, здесь всё отцовское. Оставшееся с того раза… Стах, ты там как, живой? За нами последнее письмо.       — Живой, живой, куда уж денусь, — сказал он настолько убитым голосом, что казалось чудом, как он до сих пор не провалился сквозь пол со стыда. Но он нашел в себе силы процедить: — Забьем в крышку гроба гвоздь правды.       Артемий кивнул и протянул руку к коробке. Однако не успел он дотянуться, как Стах шустро прибрал коробку себе, гневно зыркнув.       — Хватит тебе, начитался. — Мишка повернула голову налево, где сидел Стах.       — Не забывай, что это мой отец, — усмехнулся Артемий, и Мишка повернула голову направо.       — Отец твой, а умирал на руках у меня. — Повернула налево.       — Только не начинай… — Артемий поморщился. Направо.       — Стало быть, первым, кто прочитает всю правду, буду я. — Налево. В уголке губ мелькнула беззлобная ухмылка, запросто скрывшаяся за суровым выражением лица.       — Ну и валяй.       Один — один. Счет выровнялся, пусть Мишка и не понимала, счет конкретно чего. Только знала, что пора навострить уши и приготовиться к новой дозе увлекательных историй.       Измененное восприятие. Перцептивный персональный ад. Здесь некто тоненько играет на гармонике, а чьи-то морщинистые старческие руки собирают из плошек, мисок и кастрюль сооружение. Корабль. Поплавок — что угодно. Незнакомый глубокий голос бархатистым баритоном расплывается вокруг:       — Так как ты будешь держать ответ, тебе нужно алиби. Инквизиторский корпус никого и никогда не щадит. Я не хочу для тебя подобной участи.       Кастрюли — дном вверх, их сцепляют веревкой через рукоятки, завязывая морскими узлами. Прямиком как из книжек с картинками. Про обветренных матросов с накладными синими воротничками, про одноглазых пиратов и их больших зеленых попугаев. Морские узлы, пятнистые от возраста руки.       И гулкое звучание раздувающихся и сжимающихся мехов… ручная гармоника, она же баян называется? Музыка останавливается, и представление на секунду испаряется. Тяжки минусы маленького словарного запаса. Только голос раскатисто катит на языке:       — Тебе не спастись. Тебя повесят. На наше счастье… есть лазейка. Скажи, каков прок от наказания душевнобольного?       «Аэродинамика». «Эргономичность». Руки затыкают полости кастрюль деревянными мисками, скрепляют ложки одну на другую — так, чтобы получилась надежная и красивая палочка. Эти руки возденут на палочку штурвал и повесит на реи паруса из парадной скатерти в цветочек.       Как — вопрос хороший. Нет нужды над ним думать. Просто пусти воздушный змей фантазий и отпусти.       — Конечно, будут и негативные последствия. Нам придется пожертвовать нашим другом Анатолием Закопаем. Переложим часть вины на него. Инквизитор не уедет, пока не найдет козла отпущения. Но я с достоинством почту его память, пригласив в город — исключительно для проектирования надгробия — братьев Стаматиных. Так, как он и хотел.       Под ногтями тех рук застряла земля и коричневая крошка засохшей крови. Как у Артемия. Неопытный музыкант пропускает ноту, две — когда-то Спичка откопал баян и играл на нем в гостиной. Долго, неумело и упрямо. Мелодия и поныне играла везде: не вживую — в голове, сопровождая нестройную симфонию выплывающих фантазий.       — А затем прогоню их. Ты поймешь почему. Поверь. Мои планы жестоки — да. Только не беспочвенны. Я обеспечу тебя всеми необходимыми выходными данными. Приведу инквизитора к назначенной точке. Согласую время. Репутация, гордость, реноме — забудь о них. Если не ради себя, то ради Артемия.       Детище века. Корабль из всего и ничего! Скрепленные кастрюли, а над ними — парус! Руки с любовью толкают махину с берега реки — плыви, плыви, плыви, волшебный рукодельный парусник. Ты тронешься и улетишь из вонючих, нехороших вод Горхона, из бычьих потрохов, тухлой рыбы и ила в голубое сверкающее море, где берут на абордаж романтичные пираты, пахнет солью и добром!       — Плыви, Исидор. Плыви.       Мыс Хозяек. Молодая строгая тетя в черном, наглухо застегнутом платье стоит на краю земли. За ее спиной высятся монументы Теплой Виктории и Дикой Нины, ветер треплет выбитую из плотного пучка прядь.       Горхон тихо течет под носками ее каблуков. Готовый поглотить, работает без брызг о каменистый берег и рева волн. Восемь минут, три минуты. Вдоль течения движется некое подобие на плот из кастрюль, воды рассекает погнутая загнетка. Вместо весла. Старик Исидор счастлив так, как никогда не был: он смеется взрывающими помпоны на одежде ветру, лютует перед замкнувшимся в тучную преграду солнцу и улыбается что твоя майская роза сдвинутым бровям инквизитора. Он счастлив. Он свободен.       Исидор Бурах тонет спустя десять секунд после спуска по реке на домашней утвари. На глазах у Аглаи Лилич.       И наступает тьма.       Счастье недолго длилось.       …       Темно. Глубоко. Кислород падает. Исидор безвольно наблюдает, как из собственного носа выползают, ускользая, пузырьки — воздух. Его воздух. Он не может выплыть: не водоворот, что-то иное затягивает его к себе. В омут. И медленно идет ко дну; отключаясь.       «Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы?..»       Темно. Воздуха — нет.       «Куда ушел ваш китайчонок Ли?       Вы, кажется, потом любили португальца».       Звук. Под водой. Звук под водой.       «А может быть, с малайцем Вы ушли».       Исидор распахивает глаза. И чуть снова не теряет сознание: через муть пресных вод, по водорослям и тине к нему движется нечто. Розовая шапка. Юбка. Костяные ноги. С работающим под водой граммофоном в одной руке и бутылкой скипидара в другой.       Степное поверье с улыбкой приблизилось к нему и глотнуло скипидара.       — Люби быков, долби помойки, любви достойна только степь, — сказала ему костяная шабнак на дне Горхона. Драматично играло пианино.

«В последний раз я видел Вас так близко.

В пролеты улиц Вас умчал авто.

И снится мне — в притонах Сан-Франциско

Лиловый негр Вам подает манто».

      Ужас, страх, непонимание, их дикое смешение — для того, кто уже почти сорок лет проработал на посту менху, они были не знакомы. И не такое видывал. Нет, его больше поразило то, что сказала далее неведомая шабнак:       — О-ля-ля, да ты же ничего не знаешь. Нет-нет, знахарь, брось ты свои планы по Городу. Всё, нет их. Я, знаешь, что тебе лучше скажу? Что будет, если Каины привезут сюда двух архитекторов…       Она выкинула скипидар. В освободившейся руке медленно образовался крохотный черный сгусток, наполненный странной копотью.       — Это — зарождение чумы. Боль Матери Бодхо. Видишь, пока оно маленькое. А теперь… съешь ее и узри свое возможное будущее.       На дне реки, уже как несколько минут без воздуха, Исидор взял у говорящей шабнак чуму и проглотил…       — Что за чепуха! Ахинея!       Стах отбросил письмо и гневно ударил кулаком по столу. От громкого звука в соседней комнате пробудился Спичка. Поставленный таз пригодился. Слегка дернулись во сне Гриф и Лара, но ничто не смогло нарушить опустившегося на дом покоя. Мишка, сморенная просмотром картинок в голове и социальными взаимодействиями, с ногами залезла на стул, положив голову на плечо Артемия. Зевнула.       За окнами сгущался дождливый октябрьский вечер. Еда давно остыла. В полутемной комнатенке неровно горели свечи, а Стах яростно мерил шагами: туда-сюда, туда-сюда. Раздувались ноздри. Артемий следил за ним сочувствующим взглядом.       — Не веришь? Что тот самый случай произошел именно так.       — А ты? Как такому можно верить? Медведь, он соврал нам, он соврал нам прямо в письме, зная, что мы обязательно его прочитаем.       — Хватит параноить, ну Стах…       — Видишь? Ты видишь это?! — Он потряс коробкой перед Артемием. — Ни одно из них не отправлено адресату! Учитель же не идиот, чтобы оставлять на себя прямые улики! Он всё подстроил, будто знал, что скоро умрет. Придумал эту анекдотичную ложь — посмеяться и забыть. Учитель… учитель, он… Что же он был за человек на самом деле?       Словно бы что-то надломилось в Стахе. Как в тот день, когда его вели на казнь к одонгам. Он всё понял. Он понял, что ничего не понял. Артемий видел, как калейдоскопом сменяются эмоции на лице друга: ужас, страх, непонимание, их дикое смешение. Рубин ушел не попрощавшись — только дверь хлопнула за ним.       Все еще лил дождь. Убаюкивающе и нудно мокрые разводы стелились на стекло. Артемий убрал письма в коробку и уважительно поправил черные ленты на портрете покойного. Уважительно.       Он горько улыбнулся. Не одному Рубину приходится нести крест на плечах.       — Расскажи сказку, — сонно протянула Мишка.       — Сказку? Это что же, я один на ногах из всех шестерых останусь?       Мишка поерзала — как будто ей было неудобно. Однако зов уставшего организма был сильнее. Артемий вздохнул.       — Ну хорошо, хорошо. Расскажу-ка тебе одну на примете. «Жил-был мальчик…»       Жил-был мальчик по имени Артемий. Каждый вечер он, если друзей его находили дела, садился на пригретом местечке на самом-самом краю степи. Там росла молоденькая одинокая яблоня, посаженная Артемием случайно, когда он обронил косточки сушеного яблока на землю. А земля не бросила их на произвол судьбы, приютила и взрастила, как родных детей.       Сев под яблоней, Артемий облокотился на ее ствол, и в голове его забродили рваные мысли: о земле, о том, почему ее, пришельца с чужбины, Мать Бодхо выходила и взлелеяла, к сердцу приложила, а самого Артемия — нет. Он смотрел на бирюзовый ход ватных облаков, приплюснутых на брюхе, лежа в колких рубчиках травы. Не место ему здесь, грустно понимал Артемий. Разве его это дом, когда кажется, что сама земля отвергает его? Наследие и права, долг и обязанности, тысячи человеческих голов под полной ответственностью — не его это. Отец лишь качает головой, «уму-разуму научить» кого-то просит и строчит письма за много верст. Разве это дом?       Перед лицом машет крыльями рыженькая крапивница. И ей хорошо. Бабочке нет резона думать, кто она такая и что она есть. Кем стать и как жить. Она просто существует: треплет крылышками и собирает пыльцу. Артемий скашивает глаза на кончик носа — бабочка села на него. Подрагивая усиками.       Вот уж действительно у кого жизнь хороша. Не бродячий хулиган и отцовский оболтус, а простое насекомых. Одно из многих.       Волочится мутный диск солнца к горизонту, пламенеет зарницей степь. Бабочка вспархивает с носа и летит вверх, выше. Ее взмах — и спелое, единственное на всем дереве яблоко падает. Голову Артемия ослепляет вспышка легкой боли и затем — эврика! — понимание. Да и к черту эту тоску зеленую, чего кукситься, елы-палы? Не его это дух — дай, вон, лучше идейку реализую. Стаха в невесту травяную снарядить, и пусть попотчует их с Ларкой и Грифом снедью какой. У него и патлы отрасли что раз, чем не повод постебаться над дружбаном?       Юный Артемий, ветра в голове, сбегает с пригорка и мчится в город. Ему отсчитано последнее лето веселья и сумасбродства, и скоро суровые столичные нравы поставят его к стенке. Он уедет из города, покинув горюющего по своей чести Стаха, бунт в Укладе и отца — что-то определенно прозревшего. Исидор проводит его до Станции с невыносимой болью в глазах, будто то будет последний раз, когда они видятся. Этот Артемий, стремглав бегущий навстречу заводной авантюре, не думает, какой трагедией она обернется. Он еще совсем не в курсе, как Симон и Исидор скоро отменят любые планы по строительству города и будут долго и упорно переучивать степняков нападать на мусорки и коров. Популяция восстановится, Город снова заживет. Без всяких экзаменов и прививок к будущему. Пройдут года, и дед с батей снова разойдутся во мнениях, в очередную пятницу сцепившись по пьяни до смерти.       Но Артемий еще об этом не знает. Не говорите ему. Пока что за его спиной остаются брошенное яблоко с отбитым боком и бабочка — последний закуток людского и человеческого в грядущем безумии.

Октябрь, Город-на-Горхоне