Нити судьбы

Яркий свет больно резанул по глазам, заставив инстинктивно зажмуриться. Всё внутри протестовало против пробуждения, цеплялось за зыбкую тьму, где боль ещё не успела добраться до сознания. Веки были слишком тяжёлыми, а мышцы ощущались чужими — неподатливыми, затёкшими, неподвластными воле. В висках монотонно стучало. Ещё одна попытка моргнуть — не без усилий — и наконец окружающий мир начал обретать очертания. Перед глазами медленно проступила бледная комната. Несколько пустых коек, покрытых аккуратно заправленными простынями, тянулись вдоль стен. На одной из тумбочек стояла ваза с уже увядающими цветами. Справа возвышалось большое окно с приоткрытой занавеской. За стеклом лениво качались верхушки деревьев, и их зелёная листва мягко шелестела, убаюкивая. Сквозь ткань пробивались солнечные лучи, но даже свет здесь был каким-то холодным, не согревающим, только подчёркивал стерильность воздуха, пропитанного запахом лекарств, антисептиков и терпкого, горько-травяного аромата. Где я? Почему голова так раскалывается? Тишина комнаты давила, усиливая чувство оторванности от реальности. Я медленно повернула голову, но даже это движение отозвалось резкой болью в шее, как будто суставы не двигались годами. И именно в этот момент дверь со скрипом приоткрылась. На пороге появилась молодая девушка в медицинском халате, светлый пучок волос выбился из-под повязки. Она замерла, встретившись со мной взглядом: глаза распахнулись, зрачки расширились от неожиданности. — Вы… вы очнулись? — её голос дрогнул от волнения, и эта растерянность прозвучала по-детски трогательно. — Сэна-сан! Она очнулась! Не дожидаясь ответа, девушка развернулась и бросилась прочь. Дверь осталась приоткрытой, а из коридора донёсся гул её торопливых шагов, отражающихся эхом от плиточного пола. Я моргнула ещё раз, всё ещё не в силах собрать мысли в цельную картину. Что… Что происходит? Из коридора послышался шум — кто-то приближался. Шаги стали различимее, ритм ускорился. Вскоре в палату вошли трое. Первая — та самая девушка. За ней — молодой человек с растрёпанной копной чёрных волнистых волос и сонным, слегка встревоженным выражением. Последней вошла женщина лет пятидесяти. Прямой осанка и строгое, сосредоточенное лицо сперва напугали, но стоило ей встретиться со мной взглядом — черты смягчились. — Невероятно… — выдознула она и прижала ладонь к груди, будто стараясь сдержать нахлынувшие чувства. — Мы думали… Уже не надеялись! Как себя чувствуешь, девочка? Она подошла ближе. Под припухшими глазами залегли глубокие тени — свидетельство бессонных ночей. Вероятно, она провела здесь больше времени, чем кто-либо другой. — Голова… — голос прозвучал неожиданно хрипло, будто я не говорила целую вечность. Я сглотнула, чувствуя жжение в горле. — …болит. Я… не понимаю… где я? — В госпитале деревни Скрытого Листа, — женщина говорила ровно, но в её тоне слышалось напряжение. — Меня зовут Сэна Мурасаки. Я — главный медик. Хаюма, принеси воды. — Есть! — девушка тут же скрылась за дверью. — А ты что стоишь, Рётаро? Немедленно доложи Хокаге, — Сэна повернулась к юноше. Тот дёрнулся, будто его выдернули из забытья, и поспешно выскользнул из комнаты. Я попыталась приподняться на локтях, но тело не слушалось. Руки дрожали, дыхание рвано вырывалось из лёгких. Сэна подошла вплотную и мягко придержала меня за плечи. — Осторожно, не торопись. Ты долго была без сознания. — Сколько… долго? — губы еле шевелились, но я заставила себя выговорить эти слова. — Год. Ровно год прошёл с тех пор, как тебя нашли у границ деревни. На тебе живого места не было… — Год? — всё внутри протестовало против этой информации. — Невозможно… — Мы тебя с того света вытащили. Ты… — она запнулась, подбирая слова. — На тебе не было ни повязки, ни отличительной формы. Ни одного опознавательного знака. Мы даже не знаем, как тебя зовут. Я опустила взгляд. Мысли метались как вспугнутые птицы, не находя выхода. Мир вокруг казался зыбким, словно я находилась не здесь, а в чужом сне. В голове бился только один вопрос: кто я? В комнату вернулась Хаюма. В руках она держала стакан воды и, увидев мою попытку дотянуться, поспешила помочь. Я схватила стакан, но пальцы не слушались от слабости. Девушка мягко подставила ладонь, придерживая его. Вода была прохладной, обычной, но на вкус — как нечто невероятное. Кажется, я не пила веками. — Может, помнишь хоть что-нибудь? — Сэна опустилась рядом на край койки. Внутри зияла пустота. Память походила чистый лист бумаги, как будто меня вычеркнули из самой себя. Из коридора снова донёсся звук шагов — много, тяжёлых. Я напряглась, не зная, чего ожидать. Дверь резко открылась, и в палату вошёл пожилой мужчина в белом плаще и угловатом головном уборе. За ним следовали несколько шиноби в масках. Он внимательно посмотрел на меня: во взгляде не было враждебности, скорее, обеспокоенность. Под кожей расползалось ощущение, что он видел меня насквозь. — Простите… — прошептала я. — Не помню. — Хотя бы своё имя? — Сэна говорила мягко, но я видела, как ей трудно произносить эти слова. Я пыталась сосредоточиться, пробиться сквозь густую пелену небытия, как пловец, захлёбывающийся в мутной воде, тщетно стремится к поверхности. Где‑то внутри, в самой глубине сознания, я надеялась на вспышку — образ, слово, имя. Хоть что-то, способное помочь зацепиться за реальность. Но сознание оставалось пустым. Имя… Меня зовут… Кто я? Никакого ответа не последовало. Ни внутреннего отклика, ни отголоска памяти. Только тяжесть в голове и гулкая пустота. Я слабо мотнула головой — слишком болезненный во всех смыслах жест. Шелест ветра за окном сейчас казался оглушающим. Хокаге стоял неподвижно, взгляд был прикован ко мне, но в нём мелькнула еле заметная тень разочарования. Надежда рушилась на глазах. Хотелось уменьшиться и спрятаться под одеялом, а ещё лучше — и вовсе исчезнуть. Эти люди спасли мне жизнь, ухаживали, наблюдали, ждали. Целый год! Вкладывали силы, терпение, заботу, верили, что я однажды проснусь и скажу что-то важное. Хоть что-то. Но я не смогла ничего им дать. Но даже это чувство бледнело перед тем, что накрыло следом. В глазах потемнело, а сердце, бешено колотясь, рвануло к горлу. Я не знала, кто я, не знала, что произошло, но где‑то на уровне инстинкта чувствовала: кто‑то хотел, чтобы я исчезла. И если он узнает, что я выжила… Если он снова найдёт меня… — Мы найдём способ вернуть тебе память, — Хокаге нарушил затянувшуюся паузу. — Теперь, когда ты очнулась, у нас больше шансов. А пока — отдыхай. Он задержал взгляд ещё на мгновение, как будто хотел убедиться, что я его услышала, и только потом развернулся. Шиноби в масках бесшумно последовали за ним. Я отвернулась, уставившись в окно. За стеклом всё было спокойно — мир продолжал жить, не зная, что в одной из палат кто-то только что проснулся без прошлого. Я спрятала лицо, стараясь укрыться не только от чужих взглядов, но и от собственного отражения, которого не узнавала. Пустота внутри не имела формы, не имела цвета — только вес. И чем больше я пыталась найти в себе опору, тем глубже эта пустота становилась. Ладонь Сэны мягко легла на мою, и в этот же миг плечо пронзила острая боль. Я поморщилась, но руку не отдёрнула. Боль была настоящей. В отличие от всего остального. — Не переживай. Здесь, в Конохе, живут лучшие шиноби, — Сэна говорила с той уверенностью, которой можно было позавидовать. — Обязательно найдём тех, кто поможет тебе вспомнить. Всё будет хорошо, вот увидишь. Горло сжалось. Горячая слеза скатилась по щеке и упала на белоснежную наволочку. На ткани расплылось маленькое, едва заметное пятнышко — доказательство, что я ещё чувствую, хоть ничего и не помню. Я хотела поверить ей. Действительно хотела. Но тревога уже пульсировала в груди, медленно разливалась по телу подобно яду. Отравляла веру. Отравляла надежду. Дверь снова приоткрылась с уже знакомым скрипом. — Сэна-сан, делегация медиков из Страны Рек ожидает вас в Главной Комнате, — ровно, без лишних эмоций произнёс молодой парень. — Спасибо, Какаши. Я скоро подойду, — Сэна задержалась, сжала мою руку. — Тебе предстоит долгий путь. Но ты не одна. Справишься, девочка, обязательно справишься. Так началась моя новая жизнь.

***

Первые недели стали настоящим испытанием: физическим и моральным. Тело не слушалось, словно и вовсе перестало быть моим. Любая попытка пошевелиться отзывалась мучительной болью, пронизывавшей мышцы и суставы. Когда я пыталась сесть, меня бросало в жар и пот. Руки дрожали от напряжения, а сердце стучало в висках с такой силой, будто отбивало тревогу. Каждое утро начиналось одинаково: я открывала глаза, надеясь, что сегодня будет лучше, но вместо этого натыкалась на ту же беспомощность. Пальцы едва сгибались. Спина превращалась в свинцовый штык. Я смотрела на собственные ноги и не могла поверить, что они когда-то меня несли. Порой казалось, что тело мстит за что-то, отторгает саму идею движения. Подняться с постели было подвигом, а дойти до ванны — почти невозможной задачей. Сэна и другие медики делали всё возможное: поили отварами с горьким привкусом трав, растирали тело лечебными мазями, использовали техники ускоренного восстановления, гревшие кожу тёплыми потоками. Иногда казалось, что всё это бесполезно, как будто моя боль не оставляла никаких шансов на восстановление. Ночью я часто просыпалась от кошмаров, которые тут же ускользали из памяти, оставляя после себя тревожное ощущение пустоты. Я смотрела в потолок, и во тьме перед глазами играли отблески неполных воспоминаний, которые таяли, едва я пыталась их ухватить. Кто я? Каким было моё прошлое? Почему меня никто не ищет? Со временем стало легче. Мелкие движения — поднести ложку ко рту, перевернуть страницу, вытянуть руку — стали даваться легче. Когда я встала, пусть и с опорой, на дрожащие ноги, мир закружился перед глазами, но я не упала. Это была победа. Маленькая, но самая настоящая. Я научилась снова ходить, держась за стены, передвигаясь шаг за шагом, будто по тонкому льду. Мышцы болели, но я продолжала двигаться и именно в эти моменты понимала, насколько раньше наверняка воспринимала всё как должное. Иногда, глядя на своё отражение, я с горечью думала: «Ну и какая из меня куноичи, если я даже не могу нормально пройти по коридору?» Но Сэна, стоило ей заметить подобные настроения, не позволяла мне застрять в них. «Не спеши. Восстановление требует времени. У тебя и так уже виден невероятный прогресс», — каждый раз говорила она твёрдым, командным тоном, но в её голосе всегда чувствовалась настоящая забота. Я верила ей. Она была строга, но справедлива и никогда не обещала невозможного. Всё, что она говорила, было реальностью, даже если эта реальность была порой болезненной. Молодых медиков она держала в ежовых рукавицах, но сама при этом всегда оставалась спокойной и уверенной. Я не знала, кем она была до того, как стала главной в больнице, но иногда ловила в её глазах нечто похожее на тоску — будто она многое пережила, но не могла об этом говорить. Возможно, она просто научилась скрывать свои эмоции так же, как я скрывала свои страхи. Через несколько месяцев мне разрешили приступить к тренировкам. Было тяжело. Иногда до слёз. Я выходила на площадку, вдыхала прохладный утренний воздух и каждый раз надеялась, что сегодня получится чуть лучше, чем вчера. Но тело по-прежнему отказывалось слушаться. Руки не попадали в нужную точку. Центр тяжести терялся. Движения оставались вялыми и неуклюжими. Спина обливалась потом от напряжения, зубы скрипели от злости на саму себя. Иногда хотелось просто уйти. Лечь и не вставать. Сдаться. Но каждый раз что-то меня останавливало. Жители Конохи, вопреки моим страхам, не отворачивались. Они не относились ко мне с подозрением, скорее — с любопытством. Я стала для них живым мифом, историей с открытым финалом. Кто-то улыбался, кто-то кивал, кто-то просто говорил: «Ты молодец», проходя мимо. Иногда я ловила долгие, внимательные взгляды, но в них не было неприязни. Скорее, попытка понять. Я и сама на их месте, наверное, смотрела бы так же. Моими наставниками становились разные шиноби. Один тренировал молча, только указывая на ошибки движением руки. Другой сопровождал каждую неудачу фразой вроде: «Ну, не совсем ужасно». А были и такие, кто с усмешкой говорил: «Ещё немного — и возьмём тебя в Анбу». Я не была уверена, шутка ли это или комплимент, но в их словах слышалась поддержка. Как-то меня отправили на тренировку с группой генинов. Решили, что будет полезно вспомнить основы. Это оказалось ошибкой. Один из них — парень с взъерошенными волосами и избытком энтузиазма — моментально увязался за мной. Его не смущало ни моё молчание, ни разница в возрасте. Он говорил о чувствах так, будто мы уже несколько лет вместе. Его не смущало даже то, что я едва держалась на ногах. Словом, к этой идее — тренировать меня с генинами — мы больше не возвращались. Именно тогда, на одной из очередных тренировок, я впервые увидела его. Я работала с деревянным манекеном, пытаясь выполнить серию ударов. Руки дрожали, сердце бешено стучало, дыхание рвалось из груди, ноги подкашивались. Я сжала зубы, прикусила щёку изнутри, чтобы не закричать от бессилия. Взяла себя в руки, подняла кулаки и нанесла ещё один удар. Весь накопленный гнев, вся обида, всё отчаяние — в одном резком движении. Но прежде чем кулак достиг цели, из-за спины прозвучал ленивый голос: — Если будешь так зажиматься, рано или поздно сломаешь себе кисть. Я резко обернулась. На ближайшем дереве, прислонившись спиной к стволу, сидел парень. На вид — молодой, но уже с той особенной хмурой усталостью во взгляде, которая вырабатывается годами. Серебристые волосы торчали во все стороны, один глаз скрыт под чёрной повязкой, нижняя часть лица прикрыта маской. Вид у него был такой, будто он только что проснулся после дневного сна и совершенно не планировал ничего делать в ближайший час, а может, и два. — А ты ещё кто такой? — спросила я, тяжело дыша. — Ах да, формальности, — он бесшумно спрыгнул с ветки. — Какаши Хатаке. Джонин, шиноби Листа. Иногда наблюдаю за такими вот новичками, как ты. В его голосе скользнула насмешка, но без злобы, скорее с оттенком поддразнивания, как будто он сам не воспринимал происходящее всерьёз. — Я не новичок, — нахмурилась я, не пытаясь скрыть раздражения. Он посмотрел на меня чуть внимательнее, склонив голову набок, будто решал задачку в уме. Во взгляде не было высокомерия, лишь интерес. — Может, и так, — он пожал плечами. — Но твои движения говорят об обратном. Его слова ударили точно в цель. В животе всё сжалось в тугой ком. Каждый день я боролась с болью и слабостью, пыталась восстановить утраченное, и сейчас — в один миг — всё, чего я достигла, показалось ничтожным. — Тогда покажи, как надо, — бросила я сквозь зубы, едва сдерживая дрожь. Он снова усмехнулся. — Ну, раз ты настаиваешь… В следующий миг он исчез. Я даже не успела моргнуть, как вдруг он оказался у меня за спиной. Холодный кончик куная коснулся шеи. Я замерла. — Ты даже не заметила, когда я двинулся, — его голос теперь звучал иначе: тише, ровнее, будто всё происходящее стало серьёзнее. — Думаешь, сможешь защитить себя в бою, если не видишь, откуда приходит атака? Я старалась не дышать. Страх медленно расползался по телу, холодом обволакивая грудь и спину. Он был прав. Я слаба, слишком медленна, открыта для удара. Но вместе с этим страхом — совсем в другом углу сознания — родилось ещё одно чувство. Яркое, упрямое, острое. Желание. Я хотела научиться. Хотела стать лучше. Хотела догнать его. Какаши убрал кунай и сделал шаг назад. — Давай так. Ты ведь хочешь вернуть свою силу? — голос снова стал ленивым, насмешливым. — Я помогу. Но предупреждаю: легко не будет. Я встретила его холодный, но полный внимания взгляд. Он видел, что я боюсь, что сомневаюсь, что держусь из последних сил. И всё же не отворачивался. — Хорошо. Покажи, на что способен.

***

Время шло. Мы тренировались вместе почти каждый день. Под палящим солнцем, в дождь, в пронизывающий ветер — погода не имела значения. Привычка стала ритуалом, а ритуал — чем‑то большим, чем просто отработка техник. Единственное, что напоминало, что я жива. Какаши был всего на пару лет старше, — хотя знать наверняка я не могла, потому что не помнила своего возраста — но рядом с ним я чувствовала себя неопытной ученицей. Не из-за высокомерия с его стороны, нет. Он никогда не задирал нос. Просто каждое его движение было отточено до автоматизма, будто его тело само знало, что делать. Он не нападал первым, не пытался произвести впечатление, но именно в этом и заключалась его сила: в спокойствии. Иногда я ловила себя на том, что смотрю на него дольше, чем нужно. Обращаю внимание на каждое мелкое движение, каждый лёгкий поворот головы, каждый едва заметный жест. И вместе с этим в голове проносились назойливые и мучительные мысли: «Кем же я была раньше? Смогла бы я когда-то стоять с ним на равных? Или даже победить его? Владела ли техниками?» Но память по‑прежнему молчала. На тренировках он казался отстранённым. Моё присутствие его не тревожило, атаки не вызывали в нём ни азарта, ни интереса. Он уходил от них с беспечной лёгкостью, не меняя выражения лица, будто дрался не с живым противником, а с падающими листьями. Иногда, во время поединка, он вообще открывал книгу и начинал читать, даже не глядя в мою сторону. Я срывалась в атаку, стараясь предугадать его движение, но он лишь наклонялся чуть в сторону, перелистывал страницу — и всё. Моё оружие пролетало мимо, даже не задевая его. Каждый промах ощущался как хлёсткая пощёчина. Каждая неудача была словно доказательством того, что я ничтожна. Казалось, Какаши даже не пытается мне помочь, будто тренировка — это просто досадная формальность. Но я не уходила, не сдавалась. Просто не могла. Однажды я должна была его превзойти — ради себя. Ради той, кем я была и кем хотела стать снова. Однажды, когда пыль ещё не осела после очередного падения, я резко поднялась на ноги. Колени дрожали, ладони были в грязи, а волосы прилипли ко лбу от пота. Сердце колотилось в груди, словно хотело вырваться наружу. Я шагнула вперёд, сжав кулаки так, что ногти вонзились в кожу. — Как ты это делаешь? — спросила я срывающимся голосом. Его взгляд всё ещё был прикован к книге. Он спокойно перевернул страницу, будто мой вопрос был не более чем шум ветра. — Делаю что? — наконец отозвался он, даже не взглянув на меня. — Так безмятежно держишься во время боя. Да, я не в лучшей форме, но это не делает меня совсем никудышной. Мог бы хоть притвориться, что тебе интересно! Иначе как я вообще чему‑то научусь? Мне не нужно было его признание, но я чувствовала себя невидимой. Я могла исчезнуть прямо сейчас, и он бы, вероятно, просто перевернул ещё одну страницу. Он медленно закрыл книгу. Поднял на меня взгляд, и я заметила в его глазу то, чего не было раньше. Не насмешку, не усталость, а интерес — пусть и слабый, как проблеск света в тумане. — Если я начну драться всерьёз, — сказал он спокойно, — боюсь, Сэне снова придётся тебя лечить. — Ты ничего обо мне не знаешь! — взорвалась я. — Может, раньше я была сильнее тебя! Может, у меня были техники, о которых ты даже не слышал! Просто не могу их вспомнить… Да даже если бы могла — что толку?! Ты не даёшь мне ни шанса! Он смотрел на меня несколько секунд, затем молча убрал книгу. Рука медленно потянулась к повязке на глазу, и моё сердце тут же замерло. — Хочешь проверить, на что способна? Тогда нападай. Я едва успела сделать вдох. Мир вздрогнул. Всё разом сдвинулось — воздух, свет, ощущение пространства. А в следующую секунду я уже лежала на земле. Горло царапнул холод — острие куная, приставленного к коже. Надо мной навис Какаши, его шаринган пылал. Я не видела, когда он переместился, не поняла, как он это сделал. — Я знаю, что ты сильная, — его голос звучал мягче, чем раньше, в нём было меньше равнодушия и больше понимания. — Но сила — это не только физические данные или техника. Это то, как ты используешь, что у тебя есть. Найди свою силу заново. И тогда, возможно, однажды меня превзойдёшь. Он убрал кунай, встал и протянул руку. Я колебалась, но в конце концов приняла её. — Значит, я должна научиться драться так же, как ты? — я принялась стряхивать с себя пыль. — Нет, — он чуть усмехнулся. — Ты должна научиться драться как ты. Эти слова застряли в голове надолго. Они были больше, чем совет или наставление. Какаши напомнил, что кем бы я ни была раньше — или кем бы ни стала завтра — я должна сначала найти себя. Настоящую.