Нити судьбы

Глубокий вдох. Я сделала шаг вслед за Какаши и тут же утонула в холодной темноте. В нос ударил затхлый запах. Время здесь словно остановилось, застыло в стенах, пропитало каждый выступ и щель. Чем дальше мы продвигались, тем сильнее становилось ощущение, что мы здесь не одни. Будто за спиной кто-то шёл следом, в точности повторяя каждый наш шаг, но на полудоли позже. Я не оборачивалась, но чувствовала на себе невидимые взгляды, наблюдающие из глубины. Мы не пытались скрыться, да и смысла не было — нас уже наверняка почувствовали. Кто бы ни жил в этих пещерах, он знал о нас ещё до того, как мы ступили на камень у входа. Какаши шёл впереди с уверенностью, которая начинала раздражать. — Ты хоть знаешь, куда идёшь? — пробормотала я себе под нос, но достаточно громко, чтобы он услышал. Он не обернулся. Не ответил. Только продолжал идти вперёд. — Конечно, знаешь, — тихо фыркнула я, закатив глаза. Мы заходили всё глубже. Влажные стены начали сужаться, превращаясь в скалистые коридоры, местами настолько узкие, что приходилось двигаться боком. Повороты тянулись один за другим. Левый, правый, снова левый. Я довольно быстро потеряла счёт. Казалось, мы петляли по кругу, словно стены сами менялись, путая нас. Ни света, ни звука, кроме собственного дыхания и шагов. Я начала терять ощущение времени. Сколько мы идём? Пять минут? Десять? Час? Всё слилось в одну вязкую череду камня, давящей тишины и неприятного холода. И вдруг впереди появился свет. Маленькая дрожащая точка, которая становилась всё ярче с каждым шагом. Иронично — свет в конце туннеля. Только вот надежды почему-то не прибавилось. Напротив, тревога усилилась. Когда мы наконец вышли в просторное помещение, я невольно задержала дыхание. Это всё ещё была пещера — каменные стены, неровный пол, потолок, уходящий в темноту. Но здесь было тепло. Десятки факелов, ровно расположенных по периметру, освещали комнату, бросая пляшущие отблески на стены. Тени метались, извивались, будто жили собственной жизнью. Огонь не давал им исчезнуть, но и не мог победить. Взгляд зацепился за столы: длинные, покрытые бумагами и свитками. Аккуратные стопки, пожелтевшие от времени страницы, свечи, потёки воска. Это место было похоже на архив… Нос защекотала пыль, и я тут же прикрыла лицо, подавляя чих. В центре комнаты, в круге света, неподвижно сидели пятеро шиноби. Понять, медитируют ли они или спят, не получалось. Никто не шевельнулся, когда мы вошли. Какаши шагнул вперёд, не теряя ни капли уверенности. — Приветствую, Акайо-сенсей. Я вскинула бровь. Сенсей? Один из мужчин медленно поднял голову. Его взгляд сразу нашёл Какаши, будто знал, где он стоял, ещё до того, как открыл глаза. Чёрные растрёпанные волосы спадали на плечи. Лицо покрывали символы — такие я видела впервые. Они словно… двигались. Или мне показалось? На нём не было повязки. Никаких знаков принадлежности к клану, ничего, что могло бы даже намекнуть на деревню. Остальные четверо даже не шелохнулись, будто они находились здесь лишь телом, но их сознание было где-то далеко. — Какаши, — от низкого голоса, прокатившегося вибрацией, по коже побежали мурашки. — Что привело тебя сюда? Какаши вздохнул и начал пересказывать всё, что мы обсуждали прошлой ночью: про меня, про мои сны, про девушку, которую я ему напоминала. Про свои размышления о реинкарнации. Акайо не перебивал, ничего не уточнял, только внимательно смотрел. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Я стояла в тени коридора, прячась, хоть сама и не понимала, чего боюсь. Когда Какаши закончил, Акайо повернулся в мою сторону. — Выйди из тьмы. Я хочу тебя увидеть. На мгновение всё внутри сжалось, но я не позволила себе медлить. Собрала остатки уверенности в кулак и шагнула вперёд. Я никогда не считала себя трусихой. Всегда бросалась в бой не задумываясь. Но сейчас испытывала нечто иное — ощущение собственной уязвимости, будто стою перед ним обнажённая. Акайо молча изучал меня. Его глаза, тёмные, как сама пещера, не выражали ни удивления, ни сомнений. Только сосредоточенность. Время растянулось. Несколько секунд ощущались как вечность. — Думаю, я смогу помочь, — наконец сказал он. — Возможно, не дам тебе всех ответов, но сделаю всё возможное. От внутреннего напряжения слова застряли где-то в горле, поэтому я лишь кивнула. Казалось, если сейчас заговорю, всё — включая меня — рассыплется. — Ты должна знать, — его голос стал чуть резче, — то, что мы будем делать, может поставить твою жизнь в опасность. Я затаила дыхание. — Правда не всегда приятна, — продолжил он. — Она может разорвать тебя изнутри. Ты можешь пожалеть, что вообще её искала. Во рту пересохло. Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не выдать дрожь. Было поздно отступать. Я жила с этой тенью слишком долго. — Это твой выбор, твой путь. Я могу лишь провести тебя по нему. — Понимаю, — я стиснула кулаки до боли в костяшках, но голос остался ровным, даже неожиданно твёрдым. Акайо одобрительно кивнул. — Какаши доверяет вам. Значит, доверяю и я, — добавила я, глядя ему прямо в глаза. Взгляд сам собой метнулся к Какаши. Он стоял спокойно, словно знал, что всё сложится именно так. В его молчаливой уверенности было что-то странно успокаивающее. Как будто он знал, что я справлюсь. — Пойдём, — Акайо жестом указал на узкий проход в глубине зала, завуалированный тенью. Я снова посмотрела на Какаши. Надеялась ли я, что он пойдёт со мной? — Ты не идёшь? — Нет. Подожду здесь. Сердце билось быстро, но сбивчиво. Я кивнула, делая ещё один глубокий вдох, и шагнула в темноту. Вперёд. К тому, что было по ту сторону неизвестного.

***

Акайо уверенно вёл меня вперёд, не останавливаясь ни на секунду. Я едва поспевала за ним — коридоры с каждым шагом становились у́же, а тьма вокруг сгущалась всё сильнее. Если бы не гулкие шаги Акайо, направлявшего меня сквозь этот лабиринт, я бы, наверное, уже потерялась. Глаза болели от попыток выхватить хоть какие-то ориентиры. Стены? Пол? Потолок? Всё сливалось в один сплошной комок черноты. И вдруг впереди мелькнул едва различимый свет. Когда мы вошли в комнату, я машинально огляделась. В отличие от первой, где нас встретили шиноби, здесь не было ничего. Совершенно пустое пространство — только голые, влажные стены, неровный каменный пол, холодный воздух, пахнущий сыростью, и слабое потрескивание факела у дальней стены. Его огонь дрожал, как будто боролся за жизнь, но, кажется, всё равно медленно угасал. Я смотрела на этот дрожащий огонёк и чувствовала странную тревогу. Я тоже не хочу угаснуть. Мне всегда нужны были источники силы, и я искала их везде: в себе, в других. В чём угодно. — Тебе лучше присесть, — Акайо кивнул на пол. Я не шелохнулась. Пол был мокрый и ледяной, а эта комната казалась ловушкой, сжимавшейся с каждой секундой. Но отказываться от его предложения было бы слабостью. А я не могла позволить себе слабость. Медленно опустившись на колени, я вздрогнула — холод камня мгновенно пронзил одежду. Каждая клетка тела требовала тут же вскочить обратно, но я оставалась на месте. Акайо сел напротив, скрестив ноги. — Я введу тебя в транс. Это особая техника, она позволит тебе найти ответы. Я промолчала, но он, кажется, почувствовал мой немой вопрос. — Но есть одно правило. Он наклонился чуть ближе. — Когда мы начнём, ни в коем случае не открывай глаза. Я не успела ничего спросить. — Закрой глаза. Я подчинилась. — Теперь расслабься. Откройся. Не мешай потоку. Расслабиться — в этом каменном мешке, где царит глухая тьма, а огонёк вот-вот угаснет? Смешно. Но сопротивление привело бы к провалу, и в этом была главная опасность. Глубокий вдох помог отогнать первый порыв страха и тревоги. Внутри пришлось нащупать то, что давало мне силы. Сознание вспыхнуло образами: кафе, где Куренай смеётся, пряча улыбку за чашкой чая. Вечер у Какаши и его спокойный, ленивый голос, комментирующий очередную нелепую книгу. Асумa, Ирука, Гай, их часто глупые шутки. Всё это наполняло меня теплом. Всё это было моей опорой. С каждой такой вспышкой напряжение понемногу отпускало, и тело начало расслабляться. — Хорошо, — наконец произнёс Акайо. — Приступим. Послышался едва различимый шёпот. Незнакомые слова, древние, плавные и затягивающие, заструились где-то между реальностью и сном. Вдруг в груди что-то сжалось: сначала слабо, потом резче. Мир вокруг зашатался, меня закачало из стороны в сторону. Тело стало ватным, а затем… Всё исчезло.

***

Туман. Густой, непроглядный, плотный. Не могу пошевельнуться — ни руки, ни ноги не слушаются, только глаза беспокойно бегают из стороны в сторону, тщетно пытаясь зацепиться за хоть что-то, что вырвет меня из этого странного оцепенения. Я знаю этот туман. Он окутывал меня во снах, в странных видениях, которые приходили в моменты слабости. И вдруг — вспышка. Песочница. Яркое солнце. Тёплый песок, рассыпающийся между пальцами. Детский смех. Передо мной сидит Какаши. Маленький, с пушистыми серебристыми волосами, без маски, с щенячьей сосредоточенностью строящий замок из песка. Он аккуратно укрепляет стену, стараясь, чтобы она не осыпалась, но я, заливисто смеясь, хватаю горсть песка и прицеливаюсь в него. Бросаю, но промахиваюсь. Песок попадает в стену замка, и та осыпается в небольшую бесформенную кучку. — Эй! — возмущается Какаши, стряхивая разлетевшийся во все стороны песок с себя. — Ты испортила мою стену! — Можешь построить новую, — смеюсь я в ответ. Но я знаю, что он не злится. Его тёмные глаза вспыхивают лёгким детским раздражением, но уголки губ всё же дёргаются вверх, а затем он заливается смехом вслед за мной. Это мой сон. Я помню его. Много раз возвращалась сюда, но теперь все по-другому. Чётче. Реальнее. Я чувствую тепло солнца на лице, лёгкий ветерок, горячий песок. Нет той привычной размытости, которой обычно покрыты сны. Я снова там. Нам около четырёх лет. Мы совсем маленькие, совершенно беззаботные и абсолютно счастливые. Недалеко от нас стоят взрослые. Один из них — высокий светловолосый мужчина, его силуэт я узнаю сразу. Сакумо Хатаке. Живой. Ещё живой. Он разговаривает с другим родителем, его лица я не вижу сразу, но потом оно кажется до боли знакомым. — Папа! Смотри, что мы построили, — я радостно указываю на наш замок, который, правда, уже успел лишиться одной стены. Папа?        Дыхание сбивается, в груди растёт что-то горячее и тягучее.        Мужчина, разговаривавший с Сакумо поворачивается. Его лицо озаряет широкая улыбка.        Папа.        — Вы большие молодцы, — смеётся он. — Кто знает, может в будущем кто-то из вас станет архитектором.        Какаши сердито складывает руки на груди.        — Она ломает стены!        Но я вижу, что он не может долго сердиться.        Мы все смеёмся.        Мне так хорошо.

***

Снова вспышка.        Теперь я в Академии. Сижу за деревянной партой и вожу пальцем по потрескавшейся поверхности. Воздух в классе застоялся, пахнет пылью и чернилами. Мне скучно. Сенсей что-то монотонно рассказывает, но его голос звучит как далёкий шум прибоя, такой же ровный и убаюкивающий.        Я лениво листаю учебник, не вчитываясь в текст. Вокруг меня живые островки активности. Кто-то склонился над тетрадью, тщательно записывая объяснения. Кто-то перешёптывается, время от времени сдерживая смешки. А кто-то просто спит, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки. Мы все — дети, и для многих это занятие кажется бесконечным.        Вдруг сенсей задаёт вопрос.        Тишина. Гробовая, тяжёлая, давящая. Никто не решается заговорить. Я поднимаю взгляд и вокруг вижу лишь пустые, растерянные лица.        И тут его уверенный голос разрезает тишину. Какаши отвечает без единой запинки. Сенсей внимательно смотрит на него, затем одобрительно кивает. Он хвалит Какаши, говорит, что у него большое будущее.        Я невольно улыбаюсь. В груди разливается тёплое чувство. Я горжусь им. Горжусь, что мой друг такой умный, такой уверенный. Перевожу взгляд на Какаши — он уже не слушает сенсея, а пишет что-то в своей тетради. Затем замирает. Поднимает голову.        Наши глаза встречаются.        Я улыбаюсь — взглядом говорю ему: «Ты молодец».        Он не улыбается в ответ, но едва заметно кивает.

***

Ещё вспышка. Мы лежим на поляне. Окружающий нас лес кажется безмолвным, будто затаился, подслушивая нашу беседу. Вокруг высокие деревья, плотным кольцом защищающие нас от суматохи за пределами леса. Воздух свежий, пахнет травой, землёй и листвой. Вдалеке поёт ночная птица, и её голос эхом разносится среди ветвей.        Какаши раскинулся на траве рядом со мной, подложив руки под голову. Серебристые волосы в лунном свете кажутся почти белыми. Он молча смотрит в небо, и я тоже перевожу взгляд вверх. Звёзды мерцают в бесконечной темноте, словно крошечные фонарики, зажигающиеся в далёком мире.        Мы болтали всю ночь. О тренировках, о мечтах, о мелочах, не имеющих значения, но таких важных именно сейчас. О том, что будем делать, когда станем сильнее. О том, как будем вместе выполнять миссии.        Сейчас мы молчим.        И вдруг его голос разрезает ночную тишину.        — Обещай, что мы всегда будем сражаться бок о бок.        Я поворачиваю голову, смотрю на него. Его голос звучит неожиданно серьёзно, даже чуть хрипло. Слишком низкий для нашего возраста, он кажется мне слишком взрослым.        — Но мы же даже не в одной команде, — смущённо хихикаю я, пряча улыбку. Щёки теплеют.        Мне приятно, что он говорит это. Что он хочет, чтобы я была рядом.        Он качает головой.        — Не имеет значения. Шиноби Листа всегда защищают друг друга.        Лицо заливает жар. Конечно, он прав. Какая разница, в каких мы командах? Мы — ниндзя. Мы сражаемся, рискуем жизнью и защищаем тех, кто нам дорог.        — Обещаю, — говорю я твёрдо после короткой паузы. — Я всегда буду тебя защищать. Даже ценой своей жизни.        Легкая ухмылка чуть дёргает уголок его губ под маской.        — Давай заключим клятву?        Я замираю.        Клятва — это не просто слова. Это высший уровень доверия, нерушимый обет. И если Какаши хочет этого, значит, он верит мне. Верит, что не подведу.        — Давай, — киваю я, не раздумывая.        Он садится, вытаскивает из сумки свиток и аккуратно разворачивает его на траве. Лунный свет озаряет чёрные, чёткие символы, выведенные красивым почерком. — Мы, стоящие перед лицом ночи, клянёмся в верности друг другу. Наши жизни теперь связаны не словами, а кровью. Ни страх, ни смерть, ни время не разрушат этой связи. Отныне и до последнего вздоха мы будем сражаться бок о бок, защищая друг друга ценой всего, что у нас есть. Пусть наша кровь станет печатью этого обещания. Пусть судьба будет свидетелем. Какаши достаёт кунай. Лезвие блеснуло в темноте. Он не раздумывает, быстрым движением делает неглубокий надрез на ладони. Даже не моргнул. Я делаю то же самое. Короткая вспышка боли, тёплая капля крови медленно стекает по коже. Мы смотрим друг на друга. Одновременно протягиваем руки и крепко сцепляем ладони.        Что-то меняется. Кровь смешивается, капля за каплей падает на свиток, и в тот же миг от него исходит яркий свет. Он слепит, пронизывает тьму, рассеивает ночные тени. Я зажмуриваюсь.        Теперь мы связаны этим обещанием.        Мы снова ложимся на траву и вглядываемся в ночное небо. Ладонь слегка ноет, но это не имеет значения.        — А что, если один из нас умрёт? — тихо спрашиваю я, разрывая тишину.        Он не отвечает сразу.        — Не говори глупостей, — наконец фыркает он, уверенный, как всегда.        — Но ты же не будешь всегда рядом. Что, если это всё же произойдет?        Какаши моргает. Я чувствую, что он не хочет думать об этом, но он слишком умён, чтобы отрицать реальность.        — Тогда оставшийся в живых должен продолжать жить, — говорит он наконец с недовольством в голосе. — И ни в коем случае не винить себя.        Он всё равно раздраженно фыркает, будто не хочет продолжать этот разговор.        Я молчу, но эта мысль не дает мне покоя. Если я его потеряю… смогу ли я жить? Он слишком мне дорог.        А что, если не станет меня?

***

Вспышка, ещё одна, и ещё.        Одно за другим в сознании всплывают воспоминания — целая карусель образов, запахов, звуков, эмоций. Всё смешивается, мелькает, пронзает меня волнами, оставляя после себя странное ощущение, будто я проживаю целую жизнь за доли секунды.        Очередная вспышка.        Я стою перед зеркалом, расчёсывая волосы. Куда-то собираюсь. Отражение в зеркале мне знакомо, но оно какое-то… другое.        На меня уверенно смотрят серые глаза девочки-подростка лет десяти. Длинные русые волосы аккуратно струятся по плечам, черты лица чёткие, ещё детские, но уже выдающие характер. Телосложение жилистое, сильное. Руки рельефные — результат бесконечных тренировок. Тело юной куноичи, которая упрямо идёт к своей цели. Я улыбаюсь себе. Мне нравится то, что я вижу.        Платье. Осторожно надеваю его через голову. Оно лёгкое, струящееся, приятное на ощупь, совсем не похоже на форму шиноби, к которой я привыкла. Смотрю на себя снова — теперь мой облик кажется мне новым, непривычным. Берусь за заколку в форме лилии, кручу её в пальцах, а затем аккуратно вплетаю в волосы. Последний взгляд в зеркало, глубокий вдох.        Я готова.        Солнце сияет высоко в небе, щедро заливая улицы тёплым светом. Лето в разгаре — жарко, но не удушающе, воздух свежий. Выхожу из дома, и моё сердце тут же делает маленький кульбит.        Какаши ждёт меня.        Он стоит, скрестив руки на груди, с обычным безмятежным видом, но как только замечает меня, его глаза слегка расширяются. Взгляд скользит по мне, цепляется за платье, за волосы, за лилию в них.        Я вижу, даже сквозь маску, как уголки его губ чуть приподнимаются в улыбке.        — Прекрасно выглядишь, — говорит он, не отводя взгляда.        Щёки тут же заполыхали, но я делаю вид, что ничего не произошло.        — Спасибо.        Мы неспешно идем по улицам деревни, болтая обо всём на свете: о тренировках, о скучных занятиях в Академии, о миссиях, которые нас ждут. Люди вокруг заняты своими делами, а мне кажется, что сейчас в этом мире есть только мы двое.        — Ты ведь знаешь, что станешь лучшей куноичи деревни? — вдруг говорит он.        Сердце пропускает удар.        — Ой, ну хватит, — смущённо смеюсь я, отмахиваясь.        — Нет, правда, — он вдруг берёт меня за руку, и я ощущаю тепло его пальцев. — Я знаю это.        Мои пальцы непроизвольно сжимаются в ответ. Внутри разливается странное, приятное тепло.        Мы идём в парк, наш любимый уголок тишины среди суеты деревни. В этот час здесь почти никого нет. Пересекаем тенистую аллею и оказываемся у небольшого пруда. Вода переливается в солнечном свете, у самой кромки лениво плавают утки.        Ложимся на траву, запрокидываем головы и смотрим в небо, где медленно плывут пушистые облака.        — Смотри, вот это похоже на лягушку, — я ткнула пальцем в одно из них. Какаши щурится.        — Это скорее собака.        — Какая ещё собака? Ты что, совсем не видишь? У неё вот тут лапки, а вот тут глаз…        — Нет-нет, вот тут уши, а тут хвост. Она просто повернулась боком.        Я смеюсь. Он тоже.        Мы лежим так целую вечность, и время будто замедляется. Лёгкий ветерок перебирает траву, шелестит листьями деревьев.        И вдруг я чувствую, что он смотрит на меня.        Я поворачиваюсь.        Его глаза такие же глубокие, как ночное небо в тот вечер.        Секунда, ещё одна…        И вот его губы соприкасаются с моими.        Тепло.        Я замираю, но не отстраняюсь. Сердце бешено колотится в груди, а внутри — тысячи бабочек. Закрываю глаза и отвечаю ему.        Первый поцелуй.        Я так счастлива.

***

Вспышка.        Самая яркая из всех.        Ослепительная, выжигающая глаза, разрывающая сознание. На миг мне кажется, что я навсегда потеряла зрение. Чувствую удушающе едкий запах. Запах гари, крови и палёной плоти.        Потом слышу звуки. Глухие стоны, сдавленные крики, приглушённые удары вдалеке — остатки сражений, которые ещё не закончились. Кто-то зовёт на помощь, кто-то просит богов о пощаде, а кто-то просто кричит, настолько протяжно и пронзительно, что в жилах стынет кровь.        Я парю над этим адом.        Я знаю это место. Я знаю этот сон.        Внизу, насколько хватает взгляда, только руины. Деревня стёрта с лица земли, превращена в пепел. Кривые остовы зданий, покорёженные металлические конструкции, обугленные балки — всё это напоминает скелет того, что когда-то было живым. Земля покрыта толстым слоем пепла, который оседает на коже, на губах, забивается в горло, придавая воздуху вкус смерти.        Среди развалин — тела. Некоторые лежат неподвижно, изуродованные до неузнаваемости, другие ещё цепляются за жизнь, сжимаются в судорожных конвульсиях, хрипят, задыхаясь в собственной крови. Их рваные одежды сливаются с серо-багровым хаосом, превращая их самих в безликие куски мяса, раскиданные по этому бесконечному кладбищу.        Я узнаю многих. Вон медик отчаянно пытается зажать рану на шее хозяйки чайного домика, где я часто бывала. Она что-то шепчет, но голос её слаб и почти неразличим. Он качает головой. Она не выживет.        Чуть дальше — швея, та самая, что сшила мне моё первое платье. В её руках всё ещё зажаты испачканные в крови нитки.        А ещё дальше — мясник. Его тело разорвано пополам, внутренности выпали наружу. Работа взрывного дзюцу. Но больше всего — шиноби. Сотни шиноби. Люди, которых я знала, уважала, боялась, любила. Люди, которые были моими наставниками, моими друзьями, моей семьёй. Теперь они лежат среди обломков, искажённые гримасой предсмертной боли.        Мои губы дрожат, но ни звука не срывается с них. Внезапно что-то резко дёргает меня вниз, словно невидимая рука, и я падаю.

***

Я стою среди руин. Всё ещё грохочет — обломки медленно оседают, камни падают с глухими ударами. Вопль разрезает вязкую тишину — пронзительный крик о помощи, полный страха и отчаяния.        Бегу, спотыкаюсь, задеваю острые осколки, но не чувствую боли. Бегу сквозь кровь, через развалины, через густой, душный дым.        На земле корчится парень, выпускник Академии, старше меня. Он сражается, но силы явно не равны.        Враг сильно выше него, крупнее, опытнее. В следующую секунду раздаётся взрыв, и парня отбрасывает в сторону. Его тело беспомощно взлетает в воздух, переворачивается, падает куда-то за груду камней.        Я больше не вижу его. Но я вижу врага.        Он стоит передо мной — высокий, широкоплечий, его одежда в грязи и копоти, но это не скрывает того, что он шиноби высшего класса. На лице маска, но глаза…        Холодные. Бездушные. Смерть в них — всего лишь издержка. Он смотрит на меня с презрением, будто я ничтожество.        Я сжимаю кулак. Мне плевать, что он сильнее. Я не слабая.        Я атакую.        Кунаи рассекают воздух, удары дзюцу находят слабые места. Я двигаюсь быстро. В его взгляде на мгновение мелькает удивление, но тут же сменяется чем-то похожим на… удовлетворение. Как будто он доволен. Как будто ему даже нравится, что я не сразу сдаюсь.        От ударов уже болят руки, мышцы горят, лёгкие требуют воздуха, но я не могу остановиться. Мне нужно победить. Мне нужно выжить.        «Какаши…» — пронеслось в голове. Где он? Он жив?        Я отвлеклась. Фатальная ошибка. Враг складывает печати. Я понимаю, что не успею уйти от удара.        Взрыв.        Рвущая, жгучая, всёпоглощающая боль. Она проходит сквозь меня, раздирает тело на части, выворачивает изнутри.        Я кричу.        Звук даже не похож на человеческий, скорее звериный рёв. Меня подбрасывает в воздух и бросает на стену. Кости ломаются. Сверху обрушиваются камни.        Темно.

***

Сколько прошло времени? Секунда? Час? Вечность? Я растворилась в темноте, в глухой, пустой, ледяной бездне. Но вдруг я снова в воздухе.        Подо мной руины, пепел, обгорелые деревья, искорёженные металлические конструкции. Битва окончена, но боль не ушла. Крики, стоны, плачь — они всё ещё здесь. Сенсоры и медики выискивают в развалинах выживших. Среди них я вижу Какаши. Он идёт быстрым шагом, но в движениях считывается напряжение. Он ищет.        И вот они останавливаются у того самого завала, где осталась я.        Камень за камнем, кирпич за кирпичом. И вот…        Я вижу себя.        Изломанное тело подростка. Лицо в крови, половина разбита, конечности неестественно вывернуты. Кровь пропитала одежду, густыми пятнами запеклась на коже.        Какаши падает на колени. Он хватается за меня, прижимает к груди, трясёт за плечи.        — Рэн…        Я не двигаюсь.        — РЭН!        Он кричит так громко, что у меня звенит в ушах. В его голосе столько боли, что хочется закричать в ответ.        Но я не могу.        Я уже ушла.        Меня снова тянет вверх.        Выше. Выше.        Люди подо мной становятся точками, а затем исчезают. Яркий свет…