Нити судьбы

Туман ложится на кожу подобно влажной ткани, обволакивает волосы, липнет к ресницам, просачивается в горло. Воздух становится густым, словно его нужно не вдыхать, а глотать, с трудом проталкивая внутрь. Иду вперёд, вытянув руки перед собой, но пальцы не нащупывают никаких ориентиров. Мир будто вымер. Только низкий гул, похожий на далёкий грохот лавины, медленно приближающейся со всех сторон, дрожит в ушах.        Щелчок. Такой тихий, что его можно было бы принять за хруст ветки под ногой, но в этом звуке есть что-то неправильное. Замираю. Сердце сжимается, и кровь будто застывает в венах. Я оборачиваюсь.        Он стоит там.        Высокая фигура, закутанная в плащ, лицо полностью скрыто глубоким капюшоном. Он не двигается, но я чувствую — он видит меня. Лёгкие сжимаются, и каждый вдох даётся с невероятным усилием, словно я тону. Внутри что-то давит — чувство, от которого невозможно спрятаться. Страх. Настоящий, животный, не поддающийся разуму. Пытаюсь произнести хоть слово, но язык будто прилип к нёбу, горло сдавлено, и голос теряется где-то внутри.        Он делает шаг вперёд.        Я бросаюсь в бег.        Снег под ногами проваливается, земля будто скользит назад, сопротивляясь каждому движению. Мир искажается, улицы закручиваются спиралью, дома исчезают, остаётся только пустота — и я в ней. Не чувствую ног, только вязкую, нарастающую панику в груди. Я не могу складывать печати. Чакра не откликается. Тело не моё. Я застряла внутри себя, беспомощная, безоружная. Без шансов.        Снова оборачиваюсь — и он уже стоит передо мной. Как? Когда? Пространство будто играет со мной. Он наклоняет голову, словно любуясь тем, как я ломаюсь, и в следующую секунду всё рушится.        Удар.        Падаю на землю, боль гулом раскатывается в висках. Ледяные пальцы сжимаются на моём запястье, выворачивая его, будто хрупкую ветку. Хруст, и я кричу. Не громко — хрипло, сдавленно, потому что крик застревает где-то в груди. Он садится сверху, тяжело навалившись всем весом. Хребет ноет, спину ломит, а руки затянуты в какие-то чернильные щупальца из дыма. Дёргаюсь, пытаюсь освободиться, но боль только сильнее вгоняется в тело лезвием.        Он медленно наклоняется, и я вижу его лицо. Или то, что должно было быть лицом. Там пустота. Бездонная дыра, выжженная прямо в ткани. Из неё тянется холод, такой леденящий, что кожа покрывается инеем. Он не прикасается, и всё же я чувствую, как этот холод забирается внутрь, выжигает всё, до последней искры. Дыхание сбивается, рвётся на обрывки, лёгкие дрожат и жгут. Боль — невыносимая, чуждая, не от этого мира. И вместе с ней — ужас, как будто я смотрю своей смерти в лицо и не могу отвести взгляда.        — Ты больше не нужна, — хрипло шепчет он ледяным голосом.        И тогда он сжимает пальцы на моей шее.        Дёргаюсь, извиваюсь, бьюсь, но движения слабеют. Воздуха не хватает. Сознание размывается, в глазах плывёт чёрный туман. Сердце бьётся в ушах, и с каждым ударом отзываясь тупой болью в голове. Тело сдаётся. Ноги и руки обмякают, оседая на холодной земле. Он давит сильнее, и я снова слышу хруст. В голове вспыхивает белый свет — и тут же гаснет.        Последнее, что ощущаю, — горячая влага на губах.        Кровь.        Моя.

***

       Громкий крик вырвал меня из сна. Воздух резко ворвался в лёгкие, болезненно растягивая грудную клетку. Руки дрожали, лицо было мокрым от пота, а сердце колотилось с бешеной силой. Я схватилась за шею, ожидая нащупать следы.        Это был сон. Всего лишь сон.        Какое-то время я сидела в постели, вжавшись спиной в стену, не в силах пошевелиться. Ноги поджаты, пальцы вцепились в одеяло, как будто оно могло защитить. В комнате было тихо, но гулкий пульс всё ещё отдавался в ушах, словно откуда-то из коридора слышались чужие шаги. Простыня подо мной сбилась в ком, подушка была мокрой от пота. Дыхание вырывалось с хрипом. Я пыталась успокоиться, но каждый вдох царапал лёгкие изнутри.        Я закрыла глаза — и тут же снова увидела его. Безликий человек с холодным голосом. Я схватилась за горло, пытаясь сбросить с него невидимые руки, но затем резко отдёрнула ладонь и провела ею по лицу. Бессмысленно. Кошмар ощущался слишком настоящим.        Медленно сползла с кровати. Качнулась, будто земля под ногами зашаталась, и прошла к окну. Отодвинула тяжёлые шторы, распахнула раму. В лицо ударил ледяной воздух. Он обжёг кожу, но я лишь вцепилась пальцами в подоконник и вдыхала глубже. Мороз пах чистотой, свежестью и дымом от далёких очагов. Так легче.        В Академию собиралась чересчур медленно, неохотно. Душ, завтрак, всё как у людей, только человеком себя этим утром не чувствовала. Неохотно натянула тёмные штаны, застегнула рубашку, пропустив пару пуговиц, из-за чего пришлось всё расстёгивать и начинать заново, сверху накинула жилет. Подняла волосы в небрежный пучок, затянула повязку, выпустив из-под неё пару прядей. Слегка накрасилась, замазывая синяки и искусанные в кровь губы. Из зеркала на меня смотрела та самая, другая Харука. Та, что, казалось, поглотила жизнерадостную версию меня.        Небо стального цвета всей своей тяжестью нависало над крышами домов. Белые хлопья ложились на волосы, цеплялись за ресницы, и я поглубже зарылась в шарф, сунув руки в карманы. Перчатки, конечно же, в очередной раз оставила в прихожей. Какаши каждую зиму ругал меня за это, видя, как сильно обветриваются руки, а кожа на костяшках трескается до болезненных ран. А я всегда шутила, что с такими руками любой враг подумает, будто я только что вышла из боя, и решит не связываться. Он только качал головой и отдавал мне свои перчатки.        Шаги по хрустящему снегу звучали особенно гулко. Я то и дело оборачивалась. Любой силуэт вдалеке или случайный прохожий вызывали в груди вспышку тревоги. Мне казалось, что он где-то рядом. Смотрит. Ждёт.        Но я всё равно продолжала идти вперёд, потому что если остановлюсь — страх победит. А я не могла себе этого позволить.

***

       Я нашла Ируку в комнате отдыха для учителей. Она называлась так скорее номинально — отдохнуть здесь удавалось разве что пыли на подоконнике, и то, когда не было сквозняка. Уютом здесь не пахло: старый диван давно потерял форму, стулья шатались, а растения в углу безнадёжно клонились к окну, будто тоже от всего устали.        Как и ожидалось, Ирука сидел за столом в углу, окружённый стопками бумаг, чуть нахмурившись, с полуразобранной кипой анкет перед собой. В одной руке он держал карандаш, в другой — чашку с, судя по виду, давно остывшим чаем.        — Доброе утро, — негромко поздоровалась я, подходя ближе.        Ирука тут же поднял голову. На лице появилась привычная улыбка, но затем он слегка прищурился, задерживая на мне взгляд чуть дольше.        — Харука? — он отложил карандаш. — Ты как будто… не выспалась. Вся бледная. Что-то случилось?        Я тяжело вздохнула и села рядом. Деревянный стул жалобно скрипнул.        — Кошмары снятся.        Ирука нахмурился, подвинул стопку анкет в сторону и наконец отставил чашку.        — Всё из-за нагрузки, я уверен. Ты же работаешь без передышки. Может, поговорить с Хокаге и взять выходной? Я сам скажу за тебя пару слов, если нужно. Просто поспишь, отдохнёшь, прочистишь голову. Это же не…        — Вообще, дело не только в этом, — перебила я, глядя в пол. — Вчера, после чайной… Я пошла домой и как обычно срезала путь через переулок. И… ну, в общем, там кто-то был.        Ирука сразу напрягся, выпрямляя спину.        — Кто?        — Не знаю, — я с трудом сглотнула. — Какой-то мужчина, лица я не видела. Я случайно задела его плечом, извинилась, а он совсем никак не отреагировал. Даже не дёрнулся, просто стоял как вкопанный и смотрел в мою сторону.        — В деревне хватает странных личностей, — он пожал плечами. — Может, пьяный был. Или просто с головой не в порядке.        — Нет-нет, он точно был трезвый, — я покачала головой. — Не могу объяснить почему, но мне показалось, что я встретила кого-то из своих кошмаров.        Некоторое время Ирука молчал. Затем сцепил руки перед собой и внимательнее посмотрел на меня.        — Уверена, что не накручиваешь себя?        — Может, и накручиваю. Но когда я его встретила, мне стало так необъяснимо страшно. Я не могла даже пошевелиться. Он будто приковал меня к земле одним взглядом.        Ирука провёл рукой по лицу, потом опёрся локтями о стол.        — И ты никому не рассказала?        — А кому? Он ведь ничего не сделал, — я пожала плечами. — Просто стоял. Может, он и правда был обычным прохожим. Но я теперь совсем не могу выбросить его из головы.        Ирука долго смотрел на меня. В тёмных глазах теплело сочувствие.        — Я, конечно, не думаю, что ты всё себе придумала, — мягко сказал он. — Особенно если ты это чувствуешь вот так… остро. Но всё же — ты слишком устаёшь, и это делает тебя уязвимой. А в таком состоянии проще испугаться, увидеть в тени чудовище, даже если его там нет.        Я кивнула, но всё равно грудь жгла настороженность.        — Я знаю. Просто… Теперь мне очень тревожно, и я не могу стряхнуть чувство, что за мной кто-то наблюдает.        Ирука положил ладонь мне на плечо.        — Давай сделаем так: я поговорю с Хокаге, попрошу, чтобы тебе дали день отдыха. Без бумаг и тестов, только ты и сон. Хорошо?        — Ладно, — я слабо улыбнулась. — Спасибо.        Но внутри уже поселилось нехорошее предчувствие — слишком острое, чтобы списать его на обычную усталость.        Дверь в комнату отдыха скрипнула. На пороге появился Эбису. Вид у него был крайне уставший, поэтому чашка кофе в его руках была как нельзя к месту. Он широко зевнул, даже не пытаясь прикрыть рот, и потянулся всем телом, будто не спал несколько ночей подряд.        — Доброе утро, — пробормотал он и, кивнув нам, ввалился в кресло напротив.        — Доброе? — фыркнул Ирука, скрещивая руки на груди. — По тебе не скажешь. Выглядишь так, будто тебе всю ночь читали лекции, а потом заставили их пересказывать наизусть.        — Если бы, — буркнул Эбису, потирая глаза под очками. — Я снова весь вечер пытался добиться от Конохамару хоть какой-то дисциплины. Безуспешно. Этот мальчишка… Какой-то ужас! Он не просто не слушает, он ещё и умудряется саботировать собственное обучение. Сегодня утром пытался отговорить свою компанию от занятий, утверждая, что Хокаге не занимается математикой, поэтому и он не будет.        Я не удержалась и усмехнулась.        — Звучит очень даже как Конохамару. — Он упрямый, — согласился Ирука. — И, честно говоря, в этом он очень напоминает одного моего ученика.        — Неужели, — я хитро прищурилась. — Наруто?        — Именно, — кивнул Ирука. — Полагаю, что Конохамару нахватался дурости именно от него.        — Вот именно! — подхватил Эбису, взмахнув рукой. — А ещё когда я попытался провести с ним индивидуальную беседу и объяснить, что дисциплина делает из ученика настоящего шиноби, он выдал мне: «А мой дед говорит, что главное — это сила воли, а не уроки!»        — Он и правда так сказал? — я удивлённо рассмеялась. — Что ж, по крайней мере у него есть дар убеждения.        — Дар подставлять меня перед самим Хокаге, вот что у него есть! — Эбису вскинул руки, но затем снова устало откинулся в кресле. — Иногда мне кажется, что я в шаге от того, чтобы уйти в отшельники. Или хотя бы записаться на курсы по управлению стрессом. Говорят, там изучают дыхательные практики, и совсем недавно появились новые аромамасла.        — Тогда возьми с собой Конохамару, — предложил Ирука, не скрывая усмешки. — Пусть тренируется дышать глубже перед тем, как сорваться на очередную затею.        — Спасибо, но если я возьму его с собой, то мне уже точно потребуется не ароматерапия, а госпитализация, — отозвался Эбису с таким страдальческим видом, что мы оба расхохотались.        Несмотря на тревожное утро, несмотря на усталость, эти простые разговоры удивительным образом возвращали ощущение опоры. Некое напоминание, что я не одна, что, несмотря на тени в переулках, в этой деревне по-прежнему есть свет.        Дверь в комнату отдыха снова приоткрылась — вошёл Хиро. Он, как всегда, двигался почти бесшумно, будто стараясь не потревожить даже воздух вокруг. Хиро вежливо кивнул: сначала Ируке, потом мне и, наконец, Эбису, чей взгляд стал колючим, как только фигура шиноби из Облака появилась на пороге.        — Доброе утро, — ровно сказал Хиро и сразу начал снимать накидку. Та послушно соскользнула с плеч и зашуршала плотной тканью. Он аккуратно стряхнул с неё снежинки и повесил на вешалку.        Я наблюдала за ним краем глаза. Во всех его движениях была методичность и собранность, нечто, что всегда вызывает у шиноби либо уважение, либо недоверие. У Эбису, судя по его выражению лица, — второе.        Хиро направился к чайному столику в углу, взял небольшой керамический заварник и начал тщательно отмерять чай. Молча, спокойно, будто находился в полном одиночестве.        Эбису многозначительно посмотрел на меня, потом на Ируку, и, наконец, словно не в силах сдержаться, негромко пробормотал:        — И всё-таки я не могу понять… Как можно быть всё время таким? Ну, знаешь, чересчур спокойным, молчаливым. Ты ведь в курсе, что это Академия, а не храм?        Хиро закончил заливать кипяток, поставил заварник настояться и только потом повернулся, но не полностью — ровно настолько, чтобы обозначить внимание.        — Самообладание — один из базовых принципов в обучении шиноби, — произнёс он ровным тоном. — В Облаке нас этому учат с раннего возраста. Как, собственно, и в других деревнях.        — О, я не спорю, — протянул Эбису, усмехнувшись. — Просто у нас принято иногда улыбаться. Или, скажем, закатывать глаза, когда очередной ребёнок вбегает в класс с настоящим кунаем, украденным из ящика учителя, думая, что это весело.        Хиро опустил взгляд на заварочный чайник.        — Улыбка не всегда выражает эмоции. Иногда она не больше чем просто маска.        — Глубоко, — прокомментировал Эбису и с преувеличенным вниманием сделал глоток из своей чашки. — А маски, как известно, не у всех вызывают доверие.        Я внутренне напряглась, но Хиро, похоже, воспринял фразу буквально. Он лишь кивнул, словно соглашаясь.        — Недоверие — естественная реакция. Особенно среди тех, кто привык оценивать по первому впечатлению.        Эбису открыл рот, будто собирался ответить что-то язвительное, но Ирука, сидевший рядом, деликатно кашлянул, будто напоминая, что здесь не поле боя.        Хиро аккуратно налил чай, обернулся к нам с той же вежливой сдержанностью, что не менялась с момента его появления в Академии.        — Прошу прощения. Мне нужно подготовиться к занятию. Приятного вам утра.        Он поклонился — чуть заметно, но по всем правилам вежливости, — взял чашку и спокойно вышел, не ускоряя шаг.        В комнате повисло напряжённое молчание.        Эбису, не скрывая, проследил за ним взглядом до самой двери, а затем, убедившись, что Хиро ушёл, фыркнул:        — Прямо как часовой механизм.        Он перевёл взгляд на меня и Ируку и поднял бровь.        — Вам не кажется, что он… странный?        Внутри шевельнулась та же тревога, что не давала мне покоя со вчерашнего вечера.        — Не забывай, Эбису, — спокойно сказал Ирука, — он прибыл из другой страны. Естественно, у него иная манера общения, другие принципы. Неудивительно, что мы кажемся друг другу немного странными.        Он говорил ровно, без осуждения, как всегда стараясь быть справедливым. Но в голосе всё же чувствовалась осторожность — Ирука не был наивным.        — Может, и так, — нехотя согласился Эбису. — Но, пока он здесь, я глаз с него не спущу. Вежливость — это одно, а истинные намерения — совсем другое.        Он допил свой кофе и поставил чашку на стол. Ирука ничего не ответил, только снова уткнулся в бумаги, но я заметила, как его пальцы сжали карандаш чуть крепче.        А я молчала. Мысленно возвращалась к Хиро — к его спокойному голосу, к вежливым фразам, к мягкой улыбке. Он умел поддержать беседу, ни разу не переходя границ, никогда не давил, не задавал лишних вопросов. С ним было… легко. Спокойно. Он был интересным собеседником — внимательным, образованным, уравновешенным. За последние недели он показал себя исключительно с лучшей стороны, и даже ученики его полюбили. У меня не было ни одной объективной причины ему не доверять.        И всё же…        Где-то внутри по-прежнему жила тревога, мутировавшая в паранойю. Возможно, вызванная усталостью, бессонницей и накопившимися стрессами. Возможно — нет.        Я тихо выдохнула и опустила взгляд на стол Ируки, где лежали высокие стопки бумаг и папок. Наверное, всё же я просто ищу повод насторожиться. Просто потому, что боюсь ошибиться.

***

       Когда очередное занятие наконец подошло к концу, редкий свободный промежуток времени показался настоящим подарком. Вместо того чтобы погрузиться в кипу бумажной работы, я без особых колебаний направилась к кабинету Хиро. Мы уже несколько раз обсуждали методики обучения, и сейчас мне хотелось услышать его мнение по поводу новых упражнений для младших групп. Или, может быть, просто поговорить.        Дверь в кабинет была приоткрыта, и я остановилась в проёме. Внутри стояли двое: Хиро и мальчик лет десяти. Я сразу узнала его — с самого начала учёбы у него были проблемы с метанием, и он не раз оставался после уроков.        — Попробуй ещё раз, — мягко сказал Хиро, поправляя стойку ребёнка. — Кунай всегда должен быть продолжением твоей руки. Представь, что ты не бросаешь его, а протягиваешь. Да, вот так, плавно… Не делай резких рывков.        Мальчик с серьёзным лицом кивнул и метнул кунай в бумажную цель, что висела в глубине кабинета. Снаряд со свистом рассёк воздух и вонзился в мишень с приятным, глухим звуком.        — Отлично. Теперь сюрикен. Тут другая техника. Ты не направляешь его силой, как кунай, а скорее… отпускаешь, — Хиро медленно продемонстрировал движение. — Доверяешь полёту. Важно поймать момент, когда он вылетает из пальцев.        Ребёнок метнул сюрикен. Он ушёл немного в сторону, но всё же попал в край мишени.        — Почувствовал разницу?        — Да! — с воодушевлением закивал мальчишка. — Спасибо, Хиро-сенсей!        Хиро лишь кивнул и слегка улыбнулся, провожая его взглядом. Взъерошенный и радостный ребёнок выбежал из кабинета, не замечая меня у двери.        — Надеюсь, не мешаю? — осторожно спросила я, заглянув внутрь.        — Ни в коем случае, — он сразу кивнул, жестом приглашая присесть. — Проходи.        Я вошла, тихо прикрыв за собой дверь, и опустилась на стул напротив. В кабинете царила полная тишина, нарушаемая только отдалёнными голосами из коридора. На столе лежали аккуратно сложенные листы с планами уроков, деревянные макеты для тренировок и раскрытый блокнот с пометками.        — Хотела посоветоваться по поводу новых упражнений для метания, — начала я, но тут же поняла, что вовсе не об этом мне хотелось говорить. Я помолчала, закусив губу. — Хотя… если честно, я не поэтому пришла. Хиро внимательно посмотрел на меня.        — Я… дочитала ту книгу, которую ты мне посоветовал, — выдохнула я, сцепив пальцы в замок. — Про куноичи, которая всё боялась ошибиться. И что если оступится, то этим докажет, что была никчёмной с самого начала. Что те, кто в ней сомневались, окажутся правы.        Хиро медленно кивнул.        Я сделала вдох.        — Удивительно, как точно автор передаёт это чувство. Читаю и понимаю, что боюсь того же. Не столько самого провала… сколько того, что кто-то увидит в нём подтверждение своих сомнений во мне. Что все усилия были напрасны. Что всё, что я строила, развалится, — я на мгновение замолчала, ощущая, как машинально крепко сжала пальцы. — И я снова… исчезну. Снова стану никем.        В его молчании не было холода. Хиро спокойно смотрел на меня. Взгляд не выражал ни жалости, ни снисхождения, только понимание и молчаливое разрешение говорить дальше.        — А ты… — тихо продолжила я. — Ты вообще когда-нибудь боишься?        Хиро отвёл взгляд, устремив его куда-то вглубь класса, за моё плечо. Несколько секунд он молчал, и в этой тишине было что-то почти медитативное. Только еле слышное постукивание веток по стеклу и моё чуть сбившееся дыхание.        — Все боятся, — наконец негромко сказал он. — Это нормально. Такова человеческая натура. Те, кто не боятся, либо лгут, либо, прости, психопаты.        Я вздохнула сквозь короткий смешок, чуть склонив голову. Слово было слишком неожиданным для его обычно безупречной речи.        — Психопаты, говоришь?        — Ну, а как иначе? — он всё ещё смотрел на ту точку в стене, будто опасался встретиться со мной взглядом. — Если тебе не страшно, когда речь идёт о жизни, о доверии, о других людях… что-то с тобой явно не так.        Он сделал паузу, а затем медленно перевёл глаза на меня. Смотрел долго, выжидающе, но с каким-то интересом — таким, что вроде бы не давит, но всё же даёт понять, что сейчас прозвучит вопрос.        — Как часто ты боишься?        Я сглотнула и отвернулась, будто вдруг нашла куда более важным изучать край его стола. Не прятала взгляд из-за недоверия — скорее, потому что его вопрос неожиданно задел что-то слишком уязвимое. Как будто он вытащил наружу то, что я всё это время старательно прятала внутри под слоями забот, обязанностей и чужих ожиданий.        — Когда как, — ответила я почти беззвучно.        Он кивнул, не отводя глаз, внимательно наблюдая за моей реакцией.        — Но, если не секрет, чего именно ты боишься сейчас?        Он произнёс это спокойно, будто между нами уже существовало некое пространство, в котором можно было быть собой.        Хотелось дать ему честный ответ. Он не давил в попытках узнать правду, просто терпеливо ждал. И, быть может, впервые за долгое время я не чувствовала себя обязанной быть сильной.        — Иногда я боюсь, что та, кем я стала, — это временно, — ответила я после долгой паузы. — Что всё, чем сейчас живу — Академия, дети, друзья, служба — это не моё настоящее «я», а просто маска, которую я надеваю, чтобы не чувствовать пустоту.        Хиро едва заметно приподнял бровь, затем положил локти на стол, сцепив пальцы перед собой.        — А как ты думаешь, откуда эта пустота?        Сердце ёкнуло. Я ведь знала ответ, но произнести его вслух значило признать свою слабость. И всё же, что-то внутри заставило меня не уходить от вопроса.        Я отвела взгляд в окно. За стеклом раскинулось серое небо, ровное, как натянутая ткань. Ветки одинокого клёна напротив покачивались от ветра. В окне отражался тусклый свет лампы и моё лицо — бледное, чуть искажённое, как будто вовсе незнакомое.        — Когда теряешь себя, не сразу замечаешь, насколько глубокой становится дыра. Ты можешь строить новую личность, окружать её людьми, занимать делами… — голос невольно дрогнул, я глубоко вдохнула, стараясь взять себя в руки. — Но внутри, в самой глубине, всегда остаётся вопрос: а кем была та, прежняя я? Та, которую оставили, которую, вероятно, предали, которую пытались стереть. Неужели она заслужила всё то, что с ней произошло?        В классе на секунду стало особенно тихо. Даже звуки снаружи словно растворились. Хиро задумался.        — Прежняя ты заслуживала не меньше, чем настоящая, — ответил он после небольшой паузы. — Но не столько важно, кем ты была. Главное, кем ты решила стать.        Я медленно выдохнула, пытаясь сбросить с плеч невидимый груз.        — Интересно, насколько прочно можно склеить человека, если он однажды треснул до самого основания?        — Зависит от тех, кто будет рядом, — тихо сказал он. — И от желания не прятаться за страхом.        Я посмотрела на Хиро. Он оставался спокойным, но его взгляд был необычно сосредоточенным, как будто он действительно слушал — и слышал.        — А кто тебе помогает, когда становится по-настоящему страшно? — негромко спросил Хиро. Его ровный, бархатистый голос действовал как гипноз. От него веяло каким-то странным умиротворением — таким, которое хочется впустить глубже.        Я чуть улыбнулась и опустила глаза.        — Друзья, наверное. Есть люди, с которыми я могу говорить обо всём… или просто молчать, — ответила я, перебирая в пальцах край рубашки, — и от этого мне становится легче.        Пауза немного затянулась, и я, будто желая завершить тему, добавила:        — Хокаге, в каком-то смысле, тоже один из таких людей. Он многое для меня сделал.        Хиро почти незаметно повёл бровью. Он откинулся на спинку стула и заговорил мягче:        — Редко встретишь, когда руководство действительно заботится. Не везде так бывает, поверь.        Я не ответила, потому что в этот момент внутри что-то болезненно кольнуло. В сознании всплыло воспоминание о том, как, узнав о моих снах, Третий просто бросил: «Сконцентрируйся на работе». Вместо настоящей поддержки я получила пригоршню бумаг, список отчётов и полное расписание на неделю. Я должна была быть благодарна за это — ведь он дал мне смысл, дал задачи. Но в тот момент, когда мне нужно было просто быть выслушанной, он отвернулся.        — Хотя, если честно… Не уверена, что он всё понимает.        Хиро чуть наклонился вперёд.        — В каком смысле? — теперь его голос стал немного ниже.        Я посмотрела на него. Он выглядел искренне заинтересованным, и почему-то мне захотелось поделиться с ним переживаниями.        — Он не стал со мной говорить, когда я рассказала о кошмарах, которые мне постоянно снятся. Даже не спросил, как я себя чувствую. Просто дал ещё больше работы. Похоже, решил, что дело в том, что я слишком свободна, — я покачала головой. — Может, он и прав. Просто… Иногда я думаю, что он не хочет разбираться в моих проблемах глубже. Хиро чуть приподнял бровь.        — Ты ведь говоришь о человеке, который видит десятки людей каждый день. Сложно уследить за всеми… Но в таких вещах — вроде твоих — как раз и видно, кто действительно рядом.        Я удивлённо посмотрела на него. Он тут же смягчил тон, не дав мне углубиться в размышления.        — Не пойми неправильно, я не сужу. Я просто… — он пожал плечами, — не привык к такому. В Облаке, если кто-то из старших отмахивается от чужих проблем — это считается слабостью, а не силой.        Я замерла, переваривая услышанное. И вдруг с неожиданной горечью в голосе выдала:        — Только никому не говори, но иногда я злюсь на него. На Хокаге. Злюсь за то, что чувствую себя в одиночестве, несмотря на то, что постоянно кому-то помогаю. Я — инструмент. Удобный, бесшумный, исправно работающий. А если ломаюсь, меня просто загружают ещё сильнее, чтобы не замечать.        Хиро мягко улыбнулся. Очень спокойно, с лёгким оттенком сочувствия.        — Это останется между нами. Обещаю, — он кивнул, как бы закрепляя договор молчания. — Бывает и так, что обида — это единственное, что помогает понять, кто ты на самом деле. И кто рядом с тобой по-настоящему.        Я кивнула в ответ, всё ещё глядя в пол. Нужно было идти на следующий урок, но вставать не хотелось. Мне вдруг стало легче — не из-за его слов, а из-за самого факта, что я выговорилась и он меня услышал.

***

       В комнате отдыха было пусто — такое случалось редко. Обычно здесь кипела жизнь: кто-то оживлённо болтал, кто-то жаловался на шумных учеников, кто-то мирно дремал, уткнувшись лбом в кипу бумаг. Но сейчас, к моему облегчению, было тихо.        Я закрыла за собой дверь и неспешно прошла к чайнику. Сунула руки под горячую струю пара — тепло щекотало кожу, напоминая о том, что я всё ещё здесь, в настоящем. Сегодня мне особенно нужно было в это поверить.        Жасмин. На полке, как всегда, стояла коробка с заваркой, которую я приносила из дома. Заварила чай и, обхватив керамику ладонями, села на старый, слегка продавленный диван у окна. Он скипнул подо мной, как будто недовольно выдохнул. Я прикрыла глаза и откинулась назад. Несколько глотков — и мир стал чуть тише.        Но только чуть.        Мысли, до этого гудевшие в голове неразборчивым звоном, вдруг стихли, и на их место подкралось что-то иное. Память. Такая яркая, что я не сразу поняла, что это не настоящее. Кабинет Хокаге. Стены помещения были увешаны свитками, горький запах табака заполнял пространство, и единственным источником освещения был мягкий свет из окна. Тело горело изнутри от напряжения. В Коноху я попала далеко не по собственному желанию. Я и сама не знала, как здесь оказалась. Потерянная, раздробленная на части, без прошлого и настоящего, без лица и имени. Третий ровно сидел за столом. На его лице не отражалось ни удивления, ни сочувствия. Только внимание, как будто перед ним был не человек, а свиток с непонятной печатью, и он решал, стоит ли его раскрывать. — Состояние у тебя стабильное, — наконец сказал он, откинувшись назад. Спокойный, даже тёплый голос. — Тело в порядке. Сознание — ясное.        Я не отвечала.        — Ты хорошо справляешься на тренировках, — продолжил он, будто подводя итог неофициального отчёта. — И Сэна, и Какаши подтверждают: рефлексы сохранились. Реакция в норме. Память… — он сделал паузу, — не восстановилась. Но ты помнишь, как драться. Этого достаточно.        — Достаточно… для чего? — голос прозвучал тише, чем хотелось.        Хирузен встал, подошёл к окну и долго смотрел на улицы деревни внизу. Оттуда доносились детские голоса, гул разговоров, лай собак. Всё то, что составляло обычную жизнь, такую далёкую от моей в тот момент. — Есть задание, — сказал он наконец, оставляя вопрос без ответа. — Перехватить группу шиноби, следующую из деревни Скрытого Камня. Наши сведения указывают, что в их числе есть перебежчик, обладающий информацией об одной из внутренних ячеек. Нужно взять живым.        Я смотрела на него в упор.        — Почему я? В Конохе десятки шиноби, способных справиться с этим. Почему не они?        Третий повернулся. Твёрдый, цепкий взгляд встретился с моим.        — Потому что ты — инструмент, который слишком долго лежал без дела.        Словесная пощёчина. Внутри всё сжалось.        — Простите? — прошептала я.        — Не хочу лгать тебе, Харука. Мы оба знаем, что деревне сейчас нужно каждое боеспособное звено. У тебя есть навыки, которые нельзя просто пустить по ветру. Я не могу позволить, чтобы ты ржавела в госпитале, размышляя, кто ты и кем была. Ответы придут. Но сначала — дело.        Я не ответила. Не смогла. Грудную клетку сдавило изнутри от внезапного, пугающего осознания: меня не ждали. Меня использовали.        — Выполнишь миссию — получишь рекомендации. Дальше решишь, куда хочешь идти. Академия, Анбу, обычные миссии — выбор будет твоим. Но сначала ты должна доказать, что ещё годна.        «Годна».        Не «жива». Не «важна». Годна.        Знакомый голос вернул в реальность.        — Просто невообразимо, — раздражённо возмущался Ирука. — Сказать учителю, что «он не видит смысла приходить на занятия, если уже умеет кидать кунаи» — это ж надо додуматься!        Я открыла глаза. В дверях стоял Ирука — с растрепанными волосами и чуть покрасневшими щеками, будто он вернулся с мороза или только что спорил с кем-то слишком бурно. В руках он держал папку с бумагами. На его лице читалось утомление, но не физическое — моральное, педагогическое, то самое, что приходит после очередной попытки объяснить очевидное упрямому ребёнку, считающему себя взрослым.        — Прости, — буркнул он, увидев меня. — Не заметил, что ты задремала.        — Всё в порядке, — негромко отозвалась я, выпрямляясь. — Просто… задумалась.        Ирука кивнул, тяжело выдохнул и направился к чайнику, даже не пытаясь продолжить разговор. Он просто налил воду, поставил чайник на подставку и щёлкнул выключателем. Я слышала, как внутри него медленно закипает вода. Этот звук был успокаивающим — почти таким же, как молчание Ируки.        Но внутри всё ещё звучал голос Третьего.        Сколько времени прошло с того дня? Пять лет? Шесть? Я всё ещё работала. Всё ещё выполняла приказы. Всё ещё… пыталась быть «годной».        Даже когда никто больше этого не просил.

***

       Вечерняя Коноха кипела жизнью, несмотря на пронизывающий мороз. По узким улочкам сновали дети с горящими щеками, одетые в тёплые куртки и шапки. Они лепили снеговиков, строили крепости и визжали от восторга, бросаясь друг в друга снежками. Неподалёку группа ребят скатывалась с горки, оставляя за собой длинные, отполированные до блеска ледяные полосы. Взрослые неторопливо возвращались с работы, кто-то заглядывал в лавки, кто-то останавливался у киоска с горячими напитками. У входа в одно из кафе пожилой шиноби с морщинистым лицом смеялся вместе с другом, подняв над головой чашку с сакэ. Суровая зима, похоже, мало кого смущала. Люди жили в привычном ритме, прячась от холода в уюте, который создавали друг другу.        Я медленно шла по оживлённой улице, освещённой тёплым светом фонарей. Темнело рано, поэтому насладиться световым днём мне удавалось редко, разве что когда я выходила на тренировочное поле с ребятами. Однако я всё равно была благодарна за каждую свободную минуту, которую могла посвятить себе.        Домой идти совсем не хотелось. С тех пор, как и я, и Какаши по уши увязли в работе — он на миссиях, я в Академии — возможности проводить время вместе почти не оставалось. Иногда мы всё же оставались у кого-то из нас на ночь, и, конечно, в такие моменты казалось, что всё как раньше… Но это было самообманом. Этого было мало. И чем дольше длилась эта разобщённость, тем сильнее ощущалась пустота.        Квартира, которую когда-то наполнял смех, оживлённые разговоры и запах свежезаваренного чая, теперь казалась чужой. Как будто стены наблюдали за мной, как только закрывалась дверь. Стоило остаться в одиночестве дольше, чем на пятнадцать минут — ровно столько мне требовалось, чтобы принять душ после работы и рухнуть в постель, — мысли тут же вырывались на свободу.        — Харука! — донеслось откуда-то из-за спины.        Я обернулась. Неподалёку стояла Куренай — щеки у неё порозовели от холода, дыхание паром вырывалось изо рта. Она махала мне одной рукой, а другой придерживала объёмный шарф, который уже почти сполз с плеч.        Я и правда была рада её видеть. Бесконечные уроки и отчёты, миссии и тренировки отбирали у меня главное — близких людей. Было тяжело выкроить время для встречи, когда можно просто расслабиться, поболтать и не переживать, что сейчас нужно заниматься рабочими вопросами.        А ведь раньше мы виделись часто. Болтали до позднего вечера, ходили по магазинам, обсуждали всё на свете — от мужчин до новой еды в кафе. А теперь… теперь такие встречи были редкостью. Почти праздником.        Куренай подошла ближе и крепко обняла меня. Я вдохнула знакомый аромат — в нём смешивались мягкие древесные ноты с лёгкой пряностью, похожей на корицу и что-то чуть терпкое, как горький чай.        — Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть, — выдохнула я.        — И правда, с этой бесконечной работой можно с ума сойти, — кивнула она, по-прежнему держась за мой локоть, будто не хотела отпускать. — Ты снова куда-то спешишь?        — Просто прогуливаюсь после работы, — я улыбнулась. — Думала заглянуть в чайную, немного согреться.        — А если вместо чайной заглянешь ко мне? — предложила она. — Я как раз собиралась приготовить ужин.        — С удовольствием, — ответила я с искренней радостью.

***

       Тепло дома Куренай окутало с порога, будто одеяло, накинутое на плечи после долгой прогулки на морозе. Внутри пахло древесиной, травяным чаем и чем-то сладковатым — может быть, засахаренным имбирём или оставшейся с обеда выпечкой. Свет в прихожей был приглушённым, мягким, будто специально подобранным для того, чтобы не тревожить вечернее спокойствие.        Я замерла на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку и позволяя себе просто почувствовать, что я в безопасности. Куренай тем временем сняла пальто и повесила его на крючок у двери, затем проделала то же и с моими вещами. Она двигалась так легко, будто танцевала — казалось, она и вовсе не чувствовала усталости, несмотря на плотный рабочий день.        На кухне Куренай закатала рукава свитера и сразу же занялась делом. Из шкафчика она достала панировочные сухари и муку, с полки — специи, из холодильника — нарезанную свинину, и с ловкостью, отточенной годами, начала готовить тонкацу. Я села за стол, опёршись локтями на край, и просто наблюдала.        Из рисоварки начал подниматься тонкий пар, воздух наполнился запахом свежего риса и разогретого масла. Куренай бросила на меня взгляд через плечо — тёплый, как всё в этом доме.        — Помнишь, как мы впервые ели тонкацу вместе? — спросила она с лёгкой улыбкой. — После той ночной миссии, где всё пошло не по плану?        — Ещё бы, — я хмыкнула. — Тогда ты спасла нас своей стряпнёй, когда мы уже не могли на ногах стоять.        — В такие вечера ничего не работает лучше горячей еды, — отозвалась она, обваливая мясо в панировке. — Особенно когда душа вымотана не меньше тела.        Стало легче просто от того, что я здесь, что рядом кто-то, кто не требует от меня ничего, кроме самого простого — присутствия.        — Как твоя команда? — спросила я через какое-то время, уловив, как её взгляд скользнул в сторону полки с фотографиями.        — Растут, — в голосе Куренай прозвучала смесь гордости и усталости. — Киба стал внимательнее, наконец-то начал слушать, прежде чем бездумно бросаться вперёд всех. С Шино всё стабильно. По-прежнему ведёт себя сдержанно, но на него можно положиться. А Хината…        Она на мгновение замолчала и, опустив глаза, прижала ладонь к столешнице, словно подбирая правильные слова.        — Она очень старается, — продолжила она мягко. — Правда. Но всё равно… боится, что ли. Асуме кажется, что я слишком мягко с ней обращаюсь. Он говорит, что пора бросать ей вызов, а не оберегать. Но я… не уверена, что ей это пойдёт на пользу.        Куренай как раз выкладывала обжаренные отбивные на бумажное полотенце, чтобы впитался лишний жир, когда я не удержалась от усмешки и слегка склонила голову набок, глядя на неё с прищуром.        — Ну а как сам Асума? Надеюсь, ты следишь за его успехами, — я нарочно выделила интонацией последние слова. — Ты ведь должна быть в курсе лучше всех.        Куренай резко посмотрела на меня — мгновение молчала, а затем, сдавшись, рассмеялась. В её смехе чувствовалось одновременно и смущение, и тепло, и лёгкое раздражение, которое бывает только у тех, кто уже привык, что их поддразнивают.        — Харука! — укоризненно протянула она, но глаза её светились. — У него всё в порядке. Тренирует свою команду, как всегда, с серьёзным видом и сигаретой в зубах. Ходит на миссии, успевает отчитываться, делать строгие замечания… Всё по расписанию.        — И, вероятно, делится глубокомысленными наблюдениями о том, что ты слишком мягко обходишься с Хинатой, — подколола я.        Куренай снова усмехнулась, накладывая в тарелки рис и тонкацу.        — О, да. Он мастер ненавязчивых замечаний. Недавно, — она поставила передо мной тарелку и села напротив, — был забавный случай. Они сопровождали двух торговцев в Огненной долине, и один из них всю дорогу пытался поучать Шикамару. Представляешь, чем это закончилось?        — Дай угадаю. Шикамару так запутал беднягу, что тот сам забыл, о чём спорил?        — Почти. Шикамару притворился, что не понимает простейших инструкций, и делал всё «чересчур по уставу». В итоге торговец начал умолять Асуму объяснить своему подчинённому, что «немного гибкости — это не преступление». Асума потом сказал, что не знает, кто из них его раздражал больше.        Я не сдержала смеха, прикрыв рот ладонью. Образ был слишком живой.        — А между вами? — спросила я тише, чуть наклонившись вперёд. — Как… всё обстоит?        Куренай на миг отвела взгляд, будто собираясь с мыслями, потом слабо, чуть застенчиво улыбнулась.        — Мы всё ещё друзья, — она слегка пожала плечами. — Просто… друзья. Он иногда приглашает на чай, приносит что-то с миссий, даже делает какие-то завуалированные комплименты. Но официально между нами ничего. Он мне очень нравится, да. Но, честно говоря, я не уверена, что сейчас подходящий момент для… отношений.        Я смотрела на неё — красивую, уверенную, сильную, но при этом такую живую и настоящую — и ощутила тёплую, почти забытую благодарность. За то, что есть в моей жизни такие моменты. Такие разговоры. Такие люди.        Куренай задумчиво отправила в рот кусочек мяса с рисом, медленно прожевала, а затем посмотрела на меня чуть прищуренным, оценивающим взглядом.        — Ладно, теперь твоя очередь. Как у вас с Какаши? — она опустила палочки, слегка склонив голову набок. — За весь вечер ты ни слова про него не сказала. На тебя совсем не похоже.        Мой взгляд тут же потускнел. Я отвела глаза, разглядывая пар, поднимающийся над чашкой чая, и в груди сразу что-то сжалось. Радость, наполнявшая меня ещё минуту назад, будто растворилась в её вопросе.        — Мы… поругались, — наконец выдохнула я, не поднимая глаз на Куренай.        Куренай сразу насторожилась. Её пальцы всё ещё держали палочки, но она даже не заметила, как замерла.        — Серьёзно? — в её голосе звучало искреннее удивление. — Какаши же избегает конфликтов. Он скорее отступит, чем станет выяснять отношения. Что случилось?        Я поджала губы, обдумывая, с чего начать.        — Ну, он и отступил, — пожала я плечами, ковыряя палочками рис в тарелке. — Обиделся. Думаю, из-за ревности.        — Ревности? — Куренай удивлённо приподняла брови. — Какаши?        Я кивнула, не поднимая глаз, и безрадостно усмехнулась.        — Появился новый преподаватель, — начала я. — Его зовут Хиро. Он из Облака, перевёлся к нам недавно, преподаёт боевую тактику. Мужчина спокойный, умный, сдержанный. И… ну, харизматичный. Одинокие мамы некоторых учеников уже строят ему глазки, да и среди преподавательниц он мгновенно обрёл популярность. И, конечно же, нашлись те, кто начал шептаться, будто между нами что-то есть. Потому что, видите ли, он чаще всего общается именно со мной.        — И… общается? — осторожно уточнила Куренай, не осуждая, просто желая прояснить.        — Ну да, — я чуть пожала плечами. — Мы готовили пару совместных занятий, водили учеников на совместные тренировки. После работы он иногда приглашает меня в чайную, обсуждаем рабочие моменты или нейтральные темы, вроде книг или искусства. Но, Куренай, между нами действительно ничего нет. Он очень вежливый и ни разу не нарушал границ.        Куренай нахмурилась и отложила палочки на край тарелки. Я рассказала ей, как Какаши вернулся с миссии, и что между нами произошло. Перед глазами появилось его лицо — холодное и отстранённое.        — Какаши, — покачала головой Куренай. — Он совсем не может отпустить своё прошлое.        — Он просто развернулся и ушёл, — проговорила я, едва слышно.        Я с трудом сглотнула, чувствуя, как внутри всё снова сжимается в этот знакомый, холодный ком. Тяжело выдохнула, обняла ладонями чашку, и прижала к себе, будто её керамическое тепло могло унять то, что разгорается внутри груди — тревожное, горькое опустошение.        — Я так устала, Куренай, — прошептала я, едва слышно, глядя в пустую чашку. — От этой бесконечной неопределённости. Мы с Какаши всё время где-то между. Между дружбой и чем-то большим. Очевидно же, что это не просто дружба, но в то же время это и не отношения.        Куренай молча слушала, не перебивая, и от этого говорить становилось немного легче. Она не торопила, лишь потянулась к чайнику и налила мне ещё чаю, словно почувствовала, что мне нужно время, чтобы собрать мысли.        — Он не готов, я это вижу, — продолжила я так же тихо. — Он боится. Привык, что чувства — это слабость или даже угроза. Что стоит только кому-то приблизиться, как всё, что он строил, рушится.        Я замолчала на секунду, делая глубокий вдох. Пальцы сжали края тёплой чашки.        — Всё время пытаюсь показать ему, что не все истории заканчиваются болезненно. Что близость не всегда про потери. Что можно быть сильным, оставаясь открытым. Но он… Каждый раз, когда между нами вот-вот должно что-то произойти, он отступает. Делает шаг назад, будто боится сорваться.        Я отвела взгляд, рассматривая узор на чашке и слабо усмехнулась.        — В конце лета мы чуть не поцеловались, — тихо призналась я. — Он привёл меня в их с Рэн секретное место. Он смотрел на меня так… как не смотрел никто и никогда. В этом взгляде было всё сразу: страх, нежность, вина, надежда. Он сказал, что больше не хочет терять дорогих ему людей, что я… нужна ему.        Я встретилась с Куренай взглядом.        — Всё зависело от одного движения.        С её губ сорвался лёгкий вздох.        — И?        — И тут, как гром с неба, появляется Гай. И всё, момент исчез. Просто испарился.        Куренай удивлённо вскинула брови, но, судя по её выражению лица, она уже слышала эту историю.        — Ты мне ничего об этом не говорила, — негромко сказала она.        — А ты, похоже, знала? — я чуть наклонила голову, улыбнувшись уголками губ.        Она кивнула.        — Гай как-то рассказывал, как пошёл на вечернюю тренировку и случайно наткнулся на вас в лесу. Сказал, что ты сидела на земле, а Какаши стоял рядом, как ему показалось, какой-то растерянный. Он понял, что прервал что-то важное. Сказал, что настоящая сила юности заключается не в соперничестве, а в умении поддержать, — Куренай улыбнулась. — Он был рад за вас. Я горько усмехнулась.        — Парадокс, правда? Даже Гай всё понял, а Какаши после этого сделал вид, что ничего не было. Как будто если притвориться, что ничего не произошло, значит, и чувств тоже не было.        Куренай ненадолго задумалась, а потом мягко сказала:        — Я понимаю тебя, Хару, — она протянула руку через стол, накрыв мою ладонь своей. — Прекрасно понимаю. Это невыносимое чувство, когда ты вроде рядом с человеком, но всё равно между вами стена. И ты не знаешь, как её обойти, не разбив при этом что-то хрупкое внутри. Но ты должна поговорить с ним. Откровенно. Просто сесть и всё сказать. Нельзя всё время бегать от своих чувств. Хотя, зная Какаши, он может делать это довольно успешно.        Я снова усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли лёгкости.        — Просто страшно, — призналась я. — Я всё время думаю, что, если надавлю, он отдалится ещё сильнее.        Куренай покачала головой.        — А если не надавишь, всё останется, как есть. Хару, вы оба заслуживаете быть счастливыми. И ты, и он. После всего, что вам пришлось пройти. Просто… не позволяйте прошлому решать, каким будет ваше будущее.        Её слова проникли куда-то глубоко, растапливая тот самый ком, что всё это время жил под рёбрами. Я кивнула, не находя сил ответить. Куренай это поняла, и, словно почувствовав, что тяжёлого сказано уже достаточно, повела разговор в другую сторону. Мы легко, по-девичьи, перескочили на более лёгкие темы — вспомнили неловкие моменты с учениками, обсудили новый ассортимент в чайной возле площади, поспорили, кто лучше делает данго.        Часы незаметно тикали, и когда я взглянула на них, стрелки уже пересекли границу приличного.        — Мне пора, — с неохотой сказала я, поднимаясь.        У порога мы обнялись. Я глубоко вдохнула аромат её дома — тёплый, с нотками имбиря и риса — и невольно улыбнулась.        — Спасибо. За ужин, за чай, за то, что выслушала.        Куренай прижала меня крепче.        — Нам нужно видеться чаще, чем раз в пару месяцев. Пусть даже ненадолго. Хотя бы чашка чая — и уже легче дышать.        — Обязательно, — пообещала я, и на душе стало немного теплее.        Я вышла в ночь, укутавшись в шарф. Коноха спала — улицы опустели, только фонари отбрасывали на землю длинные, мягкие тени. Под ногами скрипел снег, воздух звенел от холода, но внутри было удивительно спокойно. Я шла по ночной деревне. За спиной ещё тянулся шлейф невысказанных мыслей, но впереди наконец появилось чуть больше света.

***

       Ветер гулял между домами, стягивая на стёклах морозные узоры, а я, закутавшись в одеяло, лежала на спине, уставившись в темноту потолка. Матрас подо мной казался слишком жёстким, подушка — неудобной, воздух — спёртым, хотя в комнате было прохладно. Я перевернулась на бок. Потом на другой. Выдохнула. И снова оказалась лицом к черноте.        Сон не приходил. Он стоял где-то вдалеке, наблюдая, как я безуспешно пытаюсь его догнать. Мышцы устало гудели, разум был вымотанным, но стоило мне прикрыть глаза, как в голове снова всплывали обрывки дневных разговоров. Я почти физически чувствовала, как внутри шевелится напряжение, медленно расползаясь по груди, сжимая сердце.        Обида — это единственное, что помогает понять, кто ты на самом деле. И кто рядом с тобой по-настоящему.        Спокойные слова Хиро возвращались снова и снова. Тогда, сидя в его кабинете, я не сразу нашла, что ответить. Молча смотрела в пол, не решаясь признаться в раздражении. Но теперь, здесь, в своей комнате, я больше не могла отмахиваться. В голове будто открылась дверь, за которой хранились разговоры с Третьим — те, которые я сама давно старалась не вспоминать.        Я вспомнила, как однажды, почти год назад, пришла к нему за поддержкой. Тогда я едва держалась после сложной миссии, потеряла двоих напарников из команды, и чувство вины съедало изнутри. А он, не глядя мне в глаза, лишь коротко произнёс: «Ты должна научиться отпускать. Мы все теряем, Харука».        Я тогда только кивнула. Приняла это как данность. Но теперь… Теперь мне казалось, что в том кабинете мне вежливо дали понять, что у шиноби нет чувств. Ни боли, ни страха не существует. Есть только отчётность, статистика и хладнокровный прагматизм.        Другой случай — когда я попросила снизить нагрузку, чтобы разобраться с собственным состоянием. Тогда я едва не сломалась. Но Третий выдал мне новую пачку бумаг и объяснил, что «занятость помогает от лишних мыслей». Мол, это и есть лекарство. Может, он и правда так думал. А может — просто не хотел вникать.        Я села в постели, откинув одеяло, и провела ладонью по лицу. Сердце стучало глухо, с отголосками. В голове всё ещё звучал голос Хиро — ровный, спокойный, но оттого ещё более опасный. Он не обвинял Хокаге, даже не критиковал. Но его слова, пусть и ненароком, посеяли сомнение. А я, кажется, сама полила его копившейся годами обидой.        И самое страшное — теперь я не могла отмести мысль о недоверии к Хокаге. Потому что, может быть… может быть, Хиро в чём-то прав.        Я подошла к окну, осторожно приподняла штору и выглянула наружу. Тёмные крыши домов, редкие фонари, снег, укрывающий улицы. Всё выглядело спокойно. Так, как будто деревня спала и не подозревала, что в одной из квартир одна куноичи внезапно начала сомневаться в человеке, которого несмотря ни на что уважала с первого дня своего появления в деревне.        Я отпустила ткань, позволив темноте снова скрыть улицу, и вернулась в постель. Легла, стараясь вытянуться, расслабиться. Успокоиться.        Всё это, наверняка, просто усталость. Я слишком много работаю, слишком мало сплю. Всё делаю слишком.        Но если бы это было правдой… почему внутри становилось всё тревожнее?        Я свернулась калачиком, словно пытаясь спрятаться от собственных мыслей. Под одеялом было тепло и безопасно. Я подтянула к себе вторую подушку, ту самую, на которой раньше почти каждую ночь засыпал Какаши. Я всё ещё помнила, как эта подушка немного проседала под его весом, как на ней оставались редкие серебристые волоски, как во сне он бессознательно утыкался в неё носом.        Я обняла её крепче, прижав к груди, и закрыла глаза.        В голове сами собой начали проноситься обрывки воспоминаний. Как он шутливо толкал меня в плечо — не сильно, просто, чтобы спровоцировать. Как хитро прищуривался, когда собирался сказать что-нибудь язвительное, и уже заранее знал, что мне это не понравится, но всё равно продолжал, потому что знал, что вслед за этим бросит какой-то неожиданный, обезоруживающий комплимент.        И как молчал, когда я позволяла себе быть рядом с ним слабой — не куноичи, а просто человеком, который устал держать всё в себе. Он не расспрашивал, не торопил, просто обнимал, почти незаметно сжимая мою спину, будто опасаясь сломать. Я чувствовала его дыхание у себя на шее, слышала, как оно замедляется вместе с моим.        Иногда по ночам, когда он засыпал раньше меня, его рука вдруг оказывалась на моём животе — лениво, как бы случайно. Он не просыпался, но его тело искало меня. А я не смела двигаться, чтобы не спугнуть это невольное, почти инстинктивное проявление привязанности. Даже если он сам утром делал вид, что ничего не помнит.        Сейчас его не было. Только подушка и холодная пустота рядом. Я уткнулась в неё лбом, позволяя памяти прижаться ко мне ещё на мгновение. Где-то в глубине болезненно сжалось сердце, будто от утраты. Тонкая, почти неощутимая слеза скользнула по щеке и затерялась в ткани.        С этими мыслями, в обнимку с памятью, я медленно погрузилась в сон.