Нити судьбы

Высокая трава щекочет ладони. Солнце льётся с неба, такое яркое, что приходится щуриться. Жарко, воздух густой, нет даже слабого ветерка. Вокруг цветы: красные, жёлтые, синие, белые, будто кто-то рассыпал коробку с красками. Их сладкий запах кружит голову, щекочет ноздри. Лепестки такие мягкие-мягкие, и я смеюсь, когда один цветок прилипает к моей маленькой руке. Ко мне идёт женщина. Струящиеся по плечам огненно-рыжие волосы блестят под солнцем. Яркие глаза, слегка прикрытые длинными ресницами, похожи на красивые зелёные камни, что вставляют в украшения. Она улыбается, и я не могу отвести взгляд. В руках она несёт корзину, доверху полную цветов: ромашек, васильков, каких-то пушистых шариков, названия которых я не знаю. Она шагает легко, будто танцует, и трава чуть кланяется ей в такт. — Птичка, — она улыбается и нежно смотрит на меня. — Нравится тебе здесь? Я хихикаю. Прозвище звучит так, будто я могу улететь, если захочу. — Хочешь, сплетём венок? — она садится рядом, прямо в траву. Корзина падает на землю, и несколько цветков высыпаются мне на колени. Я киваю, потому что венок — это красиво, и я видела, как старшие девочки иногда носят их. Она берёт несколько гибких длинных стеблей и начинает показывать. Пальцы двигаются ловко, будто сами знают, что делать. Она вплетает ромашку, потом синий василёк, потом что-то жёлтое с пушистой серединкой. Я слежу за каждым движением, стараюсь запомнить. Она тихо напевает что-то. Не знаю слов, но мелодия кажется знакомой, словно я уже слышала её много раз. — Вот так, птичка, — говорит она, не отрываясь от работы. — Сначала берёшь стебель покрепче, а потом вплетаешь цветок. Видишь? Главное — не торопиться. Я беру ромашку и пытаюсь повторить. Детские пальцы совсем неловкие, стебель гнётся не туда, и я хмурюсь. Она смеётся, но не зло, а так, что мне самой хочется улыбнуться. — Ничего, научишься, — она поправляет мои руки, ладони тёплые, от них пахнет цветами и чем-то сладким. — У тебя всё получится. Мы сидим долго, и мне совсем не хочется, чтобы этот момент заканчивался. Наконец, она доплетает большой, пёстрый венок. Она поднимает его и осторожно надевает мне на голову. Венок чуть тяжёлый, но сидит идеально, и я чувствую себя лучше всех на свете. — Ну вот, — она откидывает прядь моих волос за ухо. Её глаза сияют, и в них отражается моё лицо. — Будешь самой красивой куноичи в деревне, когда вырастешь. Я расплываюсь в широкой улыбке. Она гладит меня по щеке, и её пальцы такие ласковые, что хочется прижаться к ней. Но вместо этого я просто смотрю на неё, а она смотрит на меня, и кажется, что мы могли бы сидеть так вечно, среди травы и цветов, под этим бесконечным солнцем.

***

Птичка. Снова это прозвище. Сначала отец, теперь… мама? Образ после пробуждения начал расплываться, но две детали врезались в память: рыжие волосы и глубокие изумрудные глаза. Она уже приходила ко мне во снах. Иногда её лицо растворяла тень, но голос — ласковый, мелодичный, как колыбельная — оставался неизменным. В другом сне я видела её чётче: она сидела рядом, помогая промыть глаза после того, как какой-то мальчишка швырнул в них песком. Сердце забилось чаще, откликаясь на образ. Что, если это и правда была она? Мама. Взгляд скользнул к часам: стрелки показывали половину седьмого утра. Солнце уже пробивалось сквозь занавески, заливая спальню мягким золотистым светом. Тяжёлый воздух был пропитан ночной жарой, но в нём улавливался слабый ароматом лилий, доносившийся из сада за окном. Шершавые половицы скрипнули под босыми ногами, когда я встала и побрела в ванную. Прохладная вода стекала по лицу, смывая остатки сна и ночного жара. В зеркале отражались слегка припухшие веки, спутанные волосы и красные следы от подушки на щеках. Мысли возвращались к ней — к её голосу, к той мелодии, что она напевала, к её мягким движениям. Это точно была она. Моя мама. Переодевшись, я вышла из ванной, завязывая волосы в небрежный хвост. В этот момент из кухни донеслись приглушённые голоса. Здесь пахло смесью чая и лилий с улицы. Слабый ветер из открытого нараспашку окна вяло колыхал занавеску. Какаши облокотился на кухонную тумбу. Поза казалась расслабленной, но я сразу заметила напряжение в его плечах — они были чуть приподняты, а руки скрещены на груди, пальцы слегка сжаты. На столе сидел Паккун, нервно подёргивая хвостом. Его маленькие лапы оставили едва заметные следы на деревянной поверхности, и я невольно поморщилась. — Просила же не сидеть на столе, — я закатила глаза, не скрывая раздражения. Паккун фыркнул, спрыгивая на пол с лёгким стуком лап, и принялся отряхиваться с таким видом, будто я задела его собачье достоинство. Уши дёрнулись, а глаза смотрели с лёгкой обидой, но я едва обратила на это внимание. Только через секунду я уловила напряжение в воздухе. Выражения их лиц выдавали обеспокоенность: взгляд Какаши, обычно либо выражавший безразличие, либо горящий хитрой искрой, теперь был острым, а Паккун сидел с опущенными ушами, подёргивая носом, словно всё ещё принюхивался к чему-то невидимому. — Что-то случилось? — осторожно спросила я, подходя ближе. — Его чакра, — сухо ответил Какаши, не отрывая взгляда от окна. — Возле нашего дома. Сердце ушло в пятки. В горле встал колючий ком, будто я проглотила осколок стекла. Холодный, липкий страх начал растекаться по венам, сковывая мышцы. Руки задрожали, и я инстинктивно сжала их в кулаки. Всё это время он не показывался — месяцы тишины, ни намёка, ни следа. Почему сейчас? Почему именно здесь, в месте, которое я считала безопасным? — Булл и Акино дежурили ночью, — хрипло начал Паккун. — Около шести утра почуяли вонь. Обошли дом — самая сильная концентрация запаха была у окна вашей спальни. След никуда не вёл, того типа тоже не нашли. Я застыла, не в силах вымолвить ни слова. Перед глазами вспыхнул острый кончик его куная в паре сантиметров от горла, готовый вонзиться в меня. Парализующий страх и отчаяние. Привкус металла во рту, от которого крутило живот. — Хару, — рука Какаши опустилась на спину, и я вздрогнула от неожиданности. — Перестань. Он нахмурился и поднял другую руку, осторожно проводя пальцем по моим губам. Взгляд зацепил алую каплю — я снова прокусила кожу до крови. Привычка появилась после нападения: каждый раз, когда страх или злость захлёстывали с головой, я невольно сжимала челюсть, оставляя на губах рваные следы. — Прошерстите всю деревню и пройдитесь по периметру, — приказал Какаши Паккуну. — Ему нравится играть с ней. Посмотрите, вдруг снова что-то оставил, какой-нибудь знак или предмет. Только не поднимайте шума. Паккун кивнул, вильнув хвостом, и с глухим хлопком испарился в облаке дыма. Мы остались наедине, и тишина кухни вдруг стала оглушительной — разве что тиканье часов на стене и далёкий щебет птиц за окном напоминали, что мир продолжает жить своей жизнью. Страх внутри начал мутировать, превращаясь в нечто иное — в кипящую злость, готовую в любой момент вырваться наружу. — Так больше не может продолжаться, — я посмотрела на Какаши. — Я иду к Хокаге. Прямо сейчас. Пусть объясняет, каким образом они ищут этого… монстра и как вообще допускают, чтобы он пробирался сюда незамеченным! — Не торопись, — Какаши протянул руку, пытаясь взять мою ладонь. — Давай сначала подождём отчёта от Паккуна, а потом… — Хватит, Какаши! — перебила я, вырывая руку из его ладоней. Голос сорвался на крик, эхом отразившись от стен кухни. — Я устала ждать, сколько раз мне ещё повторять?! Этот ублюдок только что был здесь, а ты предлагаешь просто сидеть и пить чай? Нет! Я иду к Хокаге и выскажу ему всё, что думаю! Я развернулась, но Какаши схватил меня за запястье — не сильно, но достаточно твёрдо. Он пытался сдержать меня, успокоить, но только разжёг огонь внутри. Я вырвалась, толкнув его в грудь, и воздух между нами задрожал от напряжения. Дверь хлопнула с такой силой, что деревянная рама жалобно скрипнула. Я вылетела на улицу, где деревня уже кипела утренней жизнью: запах свежеиспечённого хлеба из лавки через дорогу, терпкий аромат трав с рынка, гул голосов, смешивающийся с цоканьем сандалий по пыльной мостовой. Люди сновали туда-сюда, их яркие одежды — красные, синие, зелёные — мелькали перед глазами, как пятна в калейдоскопе. Но всё это расплывалось за пеленой слёз, которые жгли глаза, стекая по щекам и оставляя солёный привкус на губах. Ноги несли меня вперёд, к резиденции Хокаге, чьи каменные стены возвышались впереди, холодные и неприступные, словно насмехались над моим хаосом. Я уже потянулась к дверной ручке, когда твёрдая рука сжала запястье. Сердце заколотилось, воздух застрял в горле, и я замерла, чувствуя, как страх снова впивается в меня когтями. — В таком состоянии всё равно ничего не добьёшься, — спокойный голос Какаши прозвучал у самого уха, тёплое дыхание коснулось шеи, вызывая мурашки. — Сначала успокойся. Тогда пойдёшь. Я обернулась, задыхаясь от ярости. Его лицо было слишком близко — серебристые волосы чуть колыхались на утреннем ветру, а тёмный глаз смотрел без тени обиды, только с какой-то непроницаемой глубиной, от которой хотелось кричать ещё сильнее. Пальцы всё ещё сжимали запястье, и это прикосновение только подливало масла в огонь. Хотелось заорать прямо здесь, на пыльной улице, под любопытными взглядами прохожих, послать его, эту деревню, всех её жителей и самого Хокаге к Хвостатым. Ненависть, как жгучий яд, разливалась по венам, отравляя каждую мысль. Я ненавидела это место — его узкие улочки, пропахшие дымом и цветами, его людей, что притворялись, будто всё в порядке, его правила, что душили меня не хуже верёвки на шее. — Отпусти, — прошипела я дрожащим от едва сдерживаемого гнева голосом. — Если пообещаешь не ломиться к Хокаге, — невозмутимо ответил он, но это спокойствие бесило только сильнее. Я кивнула, стиснув зубы так, что челюсть заныла. Однако стоило его пальцам разжаться, как я не теряя ни секунды сложила печати. Миг — и я уже на своей поляне, в укромном уголке, где стены деревни не могли меня достать. Высокие деревья, чьи ветви покачивались под лёгким ветром, шептались над головой, а густая, мягкая трава, казалось, пахла свободой. Это было моё убежище, мой кусочек мира, где я могла вдохнуть полной грудью — или хотя бы попытаться. Каждый раз, когда становилось невыносимо от злости и тоски, я сбегала сюда, подальше от людей, от их слов, от их взглядов. Но сегодня воздух здесь не спасал. Колени подогнулись, и я рухнула на землю, уткнувшись ладонями в мягкую почву. Горячие слёзы хлынули без предупреждения, обжигая щёки. Грудь сжало, каждый вдох был рваным, болезненным, словно лёгкие забыли, как дышать. Пальцы впились в землю, сминая траву, комья грязи забивались под ногти, пачкая кожу. Руки дрожали, а тело сотрясалось от рыданий, которые я не могла остановить. Из горла вырвался низкий, хриплый крик. Он разнёсся по поляне, отразился от стволов, заставив птиц с тревожным щебетом взмыть в небо. Крылья мелькнули над головой, тени скользнули по траве. Я била кулаками по земле — раз, другой, третий, — пока костяшки не заныли, а кожа не окрасилась алым. Грязь и трава липли к рукам, пачкали одежду, но я не останавливалась. Ногти впились в кожу предплечий, царапая с такой яростью, словно я могла вырвать из себя эту боль, этот гнев, это удушающее чувство безысходности, что разъедало изнутри. Кровь проступила тёмными каплями, стекала тонкими струйками по запястьям, смешиваясь с грязью, но физическая боль была лишь слабым отголоском того, что творилось внутри. Она не могла заглушить отчаяние, что полностью поглощало сознание. — КАК ЖЕ Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — слова вырывались срывающимся воплем, горло уже саднило. Дрожащие от ярости пальцы сами сложили знакомые печати, заставляя чакру разлиться внутри обжигающей волной. Ладони с силой ударили по земле, и поляна задрожала, словно живая. Огромная трещина зигзагом разорвала почву, взметнув в воздух пыль и клочья травы. Камни и вывороченные корни глухо стукнулись друг о друга, в нос ударил запах пыльной земли, смешиваясь с солёным привкусом слёз. — НЕНАВИЖУ! — выкрикнула я снова, и голос сорвался в хрип, растворяясь в утренней тишине. Грудь вздымалась, но каждый вдох был слишком коротким, рваным. Лёгкие горели, словно я пыталась вдохнуть раскалённый воздух. Я упала вперёд, опираясь на ладони, и почувствовала, как дрожат руки, как трава колет кожу, как сердце колотится так, будто готово разорвать рёбра. Слёзы капали на траву, оседая на ней, как утренняя роса. Поляна вокруг показалась слишком тесной, слишком тихой, и это молчание природы только усиливало мой крик, мою боль, мою ненависть, что беспощадно рвалась наружу. — Ненавидишь? — насмешливый голос пронзил мысли, заставив волосы на затылке встать дыбом. Его голос. Я резко обернулась, сердце заколотилось так, что кровь загудела в ушах, отдаваясь в висках тяжёлым пульсом. Но на поляне было пусто — лишь трава колыхалась под слабым ветерком, да далёкий щебет птиц нарушал тишину. Деревья отбрасывали тени на землю, и на миг мне показалось, что они шевелятся слишком неестественно. — Выходи! — заорала я, срывая голос. Ногти впились в ладони, возрождая жгучую боль от свежих царапин. — Хватит прятаться, трус! — Нет необходимости выходить, — снова зазвучал в голове холодный, низкий голос. — Я уже достаточно близко. Липкая паника поползла по застывшему телу. — Кто ты такой? — крикнула я, руки дрожали, выдавая страх, который я отчаянно пыталась подавить. — Зачем ты меня преследуешь? — Ты прекрасно знаешь, кто я, птичка, — холодно ответил он. — Просто забыла. Птичка. — Как ты меня назвал? — прошептала я дрожащим, почти умоляющим голосом. Молчание. Лишь ветер шуршал в кронах, и где-то вдалеке каркнула ворона, будто насмехаясь. Вдруг на краю поляны мелькнуло размытое движение. Пальцы сложили печати, и я выпустила острый поток ветра. Он с визгом разрезал воздух, с хрустом разрубая кусты, взметнув в воздух вихрь листьев и обломанных веток. Но там никого не было. — Да объясни ты уже, что от меня хочешь! — отчаянный, полный ярости и страха крик разорвал тишину. Недалеко послышался шорох. Тело среагировало быстрее разума. Кунай со свистом рассёк воздух, вонзившись в сосну с глухим стуком. По стволу метнулась перепуганная белка, мгновенно исчезая в ветвях. И вдруг прямо над ухом послышался ледяной голос: — Всё такая же нетерпеливая. Я попыталась развернуться, но тело не слушалось. Ноги словно приросли к земле, а мышцы окаменели, скованные невидимой силой. Паника захлестнула меня с головой, сердце колотилось, как барабан. Я чувствовала его — за спиной, так близко, что кожа на затылке горела от его присутствия. — Видишь ли, за опрометчивые поступки приходится платить, — его голос понизился до шёпота. — Особенно, когда идёшь против того, кто сильнее тебя. Холодный металл коснулся шеи. Кунай. Его лезвие медленно, с пугающей нежностью рассекло кожу от уха до ключицы, оставляя жгучий порез. Тёплая струйка крови скользнула вниз, смешиваясь с липким потом, и я задрожала, не в силах даже закричать. В этот момент мир вокруг начал рушиться. Поляна, ещё недавно залитая мягким утренним светом, рассыпалась в пепел. Солнце исчезло, сменившись ярко-красной луной, небо затянули тяжёлые грязно-серые тучи. И тогда пошёл дождь. Сначала редкие, едва ощутимые капли, но с каждым мгновением они становились гуще, тяжелее. В нос ударил тошнотворный металлический запах. Это была не вода. Кровь. Тёплая, липкая, она заливала лицо, липла к ресницам, стекала по щекам, попадая в рот. Её солоноватый вкус, смешанный с чем-то едким, вызывал рвотные позывы, но я не могла ничего сделать. Дождь хлестал всё сильнее, пропитывая одежду, волосы, кожу, превращая траву под ногами в багровое, хлюпающее месиво. — А ведь я делал всё, чтобы защитить тебя, — голос стал мягче, но в нём сквозила ядовитая горечь. — Убил столько людей… И ради чего? Чтобы ты предала меня? Кунай медленно скользнул по предплечью, с садистской точностью рассекая кожу от запястья до локтя. Острая боль вспыхнула моментально, но я по прежнему не могла пошевелиться. Язык онемел, крик застрял где-то в горле. Кровь вытекала из раны, смешиваясь с багровым дождём, и я чувствовала, как силы покидают меня, как разум тонет в этом кошмаре, где реальность и безумие сплелись в тугой узел. — Признаться, я был очень удивлён, что ты вообще выжила, — продолжал шептать он, стоя у меня за спиной. — Пришлось стереть тебе память, пока ты валялась в госпитале. Но ты так и осталась той же упрямой птичкой. Вся в отца. Он снова провёл кунаем, теперь по спине, между лопаток. Лезвие легко разрезало ткань, а затем медленно рассекло кожу. Боль пронзила позвоночник. Ткань прилипала к телу, пропитываясь тёплой кровью, что стекала вниз, оставляя липкий след. Мышцы свело судорогой, но невидимая сила всё ещё держала меня, как марионетку, не давая ни двинуться, ни закричать. Нужно сделать хоть что-то. Думай, Харука. Думай. Думай. — Ты — Акира Кагами? — с трудом сформулировала мысль я. Над ухом раздалась ледяная усмешка. Земля под ногами начала трескаться, из разломов сочился чёрный дым, пропитанный запахом горелой плоти, от которого горло сжалось, а глаза заслезились. — Я думал, тебе понадобится меньше времени, чтобы это понять. Земля задрожала сильнее, трещины расширялись, и из них полезли руки — чёрные, костлявые, с длинными, острыми ногтями, покрытыми коркой засохшей крови. Они тянулись ко мне, цеплялись за штанины, оставляя грязные следы. Воздух стал невыносимо тяжёлым, пропитался металлическим запахом крови и едким смрадом горящей плоти, от которого тошнота с утроенной силой подступала к горлу, а желудок скручивало в узел. Вдалеке, среди кровавого месива, что когда-то было поляной, начали проступать силуэты — искорёженные, безликие фигуры, чьи конечности изгибались под неестественными углами. Их хриплые стоны вплетались в рёв ветра, от которого волосы липли к лицу, а кожа покрывалась мурашками. — Объясни, что происходит, — потребовала я, цепляясь за последние крупицы разума, стараясь не позволить этому кошмару поглотить меня. — Нет, птичка, так не интересно, — тяжёлая рука легла на плечо, крепко сжимая его. — Ты всегда любила разгадывать загадки. Позволю тебе разгадать и эту. — Ты сказал, что стёр мне память в госпитале, — приходилось пересиливать себя, даже чтобы думать. — Почему тогда просто не убил? Он шагнул из-за моей спины и встал напротив — высокий, широкоплечий, закутанный в чёрный плащ, расшитый алыми облаками. Лицо скрывала местами потрескавшаяся маска Кицунэ с бездонными глазницами, отчего казалась ещё более зловещей. — Хотел, — он слегка склонил голову, будто изучал меня. — Но потом подумал, что так ты слишком легко отделаешься. Я хочу сразиться с тобой снова, в полную силу. Зимой ты была всё ещё слишком слаба. Да и сейчас не впечатляешь. Кагами, а попалась в такое примитивное гендзюцу. Тебе должно быть стыдно. Он резко метнул кунай, и я инстинктивно попыталась зажмуриться, ожидая, что лезвие вонзится в грудь. Но оно пролетело сквозь меня и с влажным хрустом вонзилось в фигуру позади. Безликий силуэт, чьи костлявые пальцы уже сжимали моё запястье, издал сдавленный выдох и тяжело рухнул на землю, расплёскивая кровь, поднявшуюся уже до щиколоток. — Тренируйся, птичка, — голос вдруг стал почти ласковым, с лёгкой усмешкой, от которой кровь стыла в жилах. — Сегодня ты тоже не умрёшь. Мне нравится наблюдать за твоим… расследованием. И в этот миг всё исчезло. Кровь, дым, фигуры, он — всё растворилось, как дурной сон. Я распахнула глаза, хватая ртом воздух, как утопающий. Я лежала на траве, рядом с рваной трещиной в земле, которую сама создала в порыве гнева. Сердце всё ещё колотилось, а руки дрожали, судорожно ощупывая шею и предплечье. Порезов не было, только ссадины и царапины. Поляна вокруг была прежней: солнце заливало траву мягким светом, ветки деревьев едва заметно покачивались, а где-то вдалеке звонко пела птица. Я — Кагами? Разум отказывался верить, но его слова эхом звучали в голове. Он играл со мной, и я не знала, как этому противостоять. Ответ, который я так долго искала, теперь вызывал ещё больше вопросов. Если я Кагами, то почему осталась жива? Почему Акира называет меня птичкой? Неужели между нами связь глубже, чем просто принадлежность к одному клану? — Харука! — резкий крик разрезал тишину, донёсшись откуда-то из-за деревьев. Какаши вылетел на поляну, двигаясь быстро, почти бесшумно, несмотря на хруст веток под ногами. Рядом трусил Паккун, то и дело оглядываясь по сторонам. — Что ты… — начал Какаши, но его взгляд тут же зацепился за израненную землю. Глубокие борозды, словно когти гигантского зверя, рассекали поляну, а в воздухе ещё висела пыль, мерцающая в солнечных лучах. — Что здесь произошло? Паккун замер, жадно втягивая носом горячий воздух. Уши настороженно подрагивали, а цепкие глаза внимательно шарили по поляне. — Он только что был здесь, — хрипло прорычал пёс. — След свежий. Какаши в одно мгновение оказался рядом — настолько стремительно, что я едва успела заметить, как он пересёк поляну. Он присел на корточки и осторожно взял мои ладони. Пальцы, покрытые коркой грязи и запёкшейся крови от ссадин, дрожали. Пот стекал по вискам, смешиваясь с пылью, и я чувствовала, как кожа на щеках стягивается от этой липкой смеси. Взгляд полыхал тревогой, и чем-то отдалённо напоминающем страх. — Ты ранена? — спросил он, внимательно оглядывая меня с ног до головы. — Он опять напал? Не в силах вымолвить ни слова, я закрыла лицо руками и разрыдалась. Горячие, солёные слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и оставляя грязные дорожки на коже. Всё тело сотрясалось, словно пытаясь вытрясти из себя этот ужас. Какаши тут же опустился на колени и крепко обнял меня. Я уткнулась в его плечо, вдыхая знакомый запах его жилета. Пальцы вцепились в ткань, сжимая её настолько сильно, будто это была последняя нить, связывающая с реальностью. — Я здесь, Хару, — прошептал он, его рука мягко гладила меня по спине, но я чувствовала, как напряжены его мышцы, как он готов в любой момент сорваться в бой. — Всё хорошо. Но ничего не было хорошо. Внутри всё горело, разрывалось, и я выпустила глубокий, протяжный вой — не крик, а что-то животное, первобытное, рвущееся из самой глубины души. Тело содрогалось в его руках, а разум всё ещё цеплялся за образы из гендзюцу: багровая кровь, заливающая землю, холодный голос, звучащий над ухом, и его слова — насмешливые, ядовитые, обещающие вернуться. Я не знала, исчез ли он на самом деле или всё ещё прятался где-то в тени, наблюдая за мной из глубины леса, где солнечные лучи не могли пробить густую листву. Какаши не отпускал. Его объятия удерживали меня от падения в бездну. Через какое-то время, когда слёзы иссякли, а тело обмякло, словно выжатая тряпка, он осторожно отстранился. Ладони мягко коснулись лица, заставляя поднять глаза. В его взгляде горела непреклонная решимость. — Пока я здесь, с тобой ничего не случится, слышишь? Я едва заметно кивнула, чувствуя, как горло сдавливает новый приступ слёз. Он снова взял мои руки, внимательно осматривая ссадины. Кровь запеклась, смешавшись с пылью и потом, и он нахмурился, аккуратно проводя пальцем по одной из царапин. — Что здесь произошло? — спросил он, окидывая поляну взглядом. Я заставила себя заговорить, хотя голос дрожал и срывался на каждом слове. Рассказала про истерику, что захлестнула меня, про то, как выпускала пар. Про то, как появился он — сначала в моей голове, а потом за спиной, материализовавшись из ниоткуда. Про гендзюцу, где мир утопал в крови, а он усмехался, обещая вернуться. Про его слова, о стёртой памяти, о моей слабости, о том, что он наслаждается моими попытками отыскать ответы. Про то, что я — Кагами. Про то, что он — Акира. — Тварь, — Какаши процедил это слово сквозь зубы, и я впервые услышала в его голосе такую ярость. Он повернулся к Паккуну и добавил: — Ты знаешь, чем заняться. Пёс фыркнул, нервно дёрнув хвостом, и тут же принялся обнюхивать землю, выискивая след. Лапы мягко ступали по нагретой солнцем траве, а нос почти касался земли, вынюхивая малейший намёк на врага в душном воздухе. — Давай заглянем к Сэне, — Какаши перекинул мою руку через своё плечо, помогая подняться. — На всякий случай. Сил протестовать не осталось. Я опёрлась на него, чувствуя, как ноги дрожат, едва держат вес тела. Лес вокруг шептал свои тайны — шорох листвы, далёкий крик птицы, скрип ветвей. Солнце палило нещадно, но его тепло не могло прогнать холод, который всё ещё сковывал моё сердце.

***

— Сэна-сан, не заняты? — Какаши приоткрыл дверь кабинета, придерживая её плечом, пока я стояла рядом, чувствуя, как усталость тяжёлым грузом оседает в костях. — Чего тебе, Хатаке? — послышался серьёзный голос Сэны. — Что, опять довёл кого-то из своих до полусмерти? — Заходи, — он повернулся ко мне, слегка кивнув. Какаши смотрел мягко, но во взгляде сквозила настороженность, будто он ожидал, что я вот-вот рухну. Я шагнула в кабинет, и меня тут же окутал густой аромат розмарина, смешанный с резким запахом спирта и терпкими нотами зелёного чая. Помещение было небольшим, но уютным, несмотря на царящий в нём беспорядок. Деревянный стол Сэны утопал под ворохом свитков, баночек с сушёными травами и какими-то подозрительными мазями. На полках вдоль стен выстроились ряды склянок, их стекло поблёскивало в лучах солнца, проникающих через распахнутое окно. В углу стояла старая раковина с потёртым краном, рядом — кушетка с выцветшим зелёным покрывалом, на котором аккуратно лежали сложенные бинты и пара пузырьков с чем-то тёмным. — Харука! — Сэна вскочила со стула, упёршись руками в столешницу. — Это что, Хатаке опять чуть не угрохал тебя своими идиотскими тренировками? Я молча мотнула головой, чувствуя, как каждый мускул ноет от напряжения, а в груди разрастается глухая, свинцовая усталость. Сэна прищурилась, её губы сжались в тонкую линию, придавая лицу суровое выражение. Она шагнула к шкафчику, рывком распахнула дверцу и выхватила кусок мыла, пахнущего мятой. Сунув его мне в руки, она ткнула пальцем в сторону раковины. — Иди, отмойся. Руки, лицо — всё в грязи, будто по болотам ползала. Не хватало ещё заразу сюда притащить, — её тон был колючим, но в нём чувствовалась привычная забота, скрытая под ворчливостью. Холодные струи коснулись кожи, но вместо облегчения принесли жжение — ссадины на руках и щеках запылали, вода смешалась с кровью и грязью, стекая мутными алыми разводами. Я смотрела, как они кружатся, исчезая в сливе, но в голове было пусто, ни единой мысли — только глухая усталость и желание лечь, свернуться калачиком и просто исчезнуть. Какаши кашлянул, привлекая моё внимание. — Хару, мне нужно в Академию. Первый этап экзамена скоро начнётся, — сказал он, поправляя повязку на лбу. Голос был ровным, но я уловила в нём лёгкую тень вины. — Останься здесь, я вернусь за тобой вечером. Сэна-сан, присмотрите за ней, пожалуйста. Сэна что-то буркнула, а я кивнула, не поднимая глаз от раковины. Он задержался на пороге, будто хотел сказать что-то ещё — может, убедиться, что я точно в порядке, или извиниться за то, что не успел меня защитить. Но он лишь молча развернулся, и дверь тихо скрипнула, закрываясь за ним. Сэна тут же принялась ворчать, доставая из ящика пузырёк с антисептиком и вату. — Этот Хатаке, вечно всех до ручки доводит, — буркнула она, аккуратно промокая ссадины. Спирт жалил кожу, и я невольно поморщилась, но Сэна даже не подняла глаз, продолжая свою тираду. — Что, поругались? Решили выяснить отношения, разнеся половину леса? Я не ответила, лишь сильнее сжала край раковины, чувствуя, как холодный металл впивается в пальцы. Сэна, похоже, приняла моё молчание за упрямство и продолжила ворчать, перечисляя все грехи Какаши — от его манеры опаздывать до привычки скрывать эмоции под своей дурацкой маской. Но её голос, несмотря на резкость, сквозил заботой, как будто она ругала его не из злобы, а чтобы скрыть собственное беспокойство. — Сэна-сан, — прошептала я, поднимая на неё глаза, — если я вам кое-что расскажу, обещаете никому не говорить? Особенно Хокаге? Сэна замерла с ватой в руке, удивлённо приподняв брови. В глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством. — Секреты от Третьего? — хмыкнула она, но в голосе не было насмешки, только искренняя заинтересованность. — Ты же знаешь, любые тайны унесу с собой в могилу. Выкладывай. — Помните, зимой, когда я попала в засаду, и Какаши принёс меня в госпиталь? — начала я, опуская взгляд на потёртые деревянные доски пола, по которым плясали солнечные зайчики. — Забудешь такое, — фыркнула Сэна, но в её тоне мелькнула тревога. — Не было никакой засады, — я сглотнула, чувствуя, как слова царапают горло. — Меня атаковал человек, который преследует меня уже год. Сегодня утром он снова появился. В этот раз… отправил меня в страшное гендзюцу. Сэна ахнула, прикрыв рот ладонью, её острый взгляд смягчился, но тут же вспыхнул возмущением. — Год?! И никто до сих пор не поймал этого гада? — она швырнула вату на стол, чуть не опрокинув пузырёк с антисептиком. — Хокаге знает? Я кивнула, рассказывая всё, что накопилось. Как он появляется из ниоткуда и исчезает, словно тень, не оставляя следов. Как Хокаге запретил говорить об этом, боясь паники в деревне — Сэна в ответ пробормотала что-то нелестное про «старого полудурка». Как мы с Какаши перерыли весь архив, но не нашли ни единой зацепки, ни одного ответа. Слова давались тяжело, будто я вырывала их из самых глубин, а духота в комнате, пропитанная запахами трав и спирта, только усиливала ощущение, что я задыхаюсь под их весом. — Правда, недавно я всё же на кое-что наткнулась, — я посмотрела на Сэну, ощущая ком в горле. — Сэна-сан, вы знаете что-то про клан Кагами? Сэна, заваривавшая в этот момент чай, застыла. Жестяная банка выскользнула из её пальцев и с глухим стуком упала на стол. Сэна медленно повернулась, её глаза были широко распахнуты и полны смятения. — Откуда… — голос дрогнул. — Откуда ты про них знаешь? Я никогда не видела Сэну такой. Обычно она была как буря — резкая, язвительная, с языком острым, как кунай, и взглядом, который мог пригвоздить к месту даже Хокаге. А сейчас она стояла, будто оглушённая, лицо побледнело, а губы слегка дрожали, выдавая уязвимость, которую она всегда так тщательно скрывала. Она медленно опустилась на кушетку рядом со мной, её руки, обычно такие уверенные, теперь пробивала мелкая дрожь, пальцы нервно теребили край рукава. — Сэна-сан, вы в порядке? — спросила я, чувствуя прилив тревоги. — Воды принести? Она резко качнула головой, почти механически. Взгляд скользнул к окну, где золотой свет солнца заливал верхушки деревьев, неподвижных, будто застывших в ожидании её слов. — Я была замужем за одним из Кагами, — начала она глухо, словно голос пробивался сквозь толщу старых ран. — Его звали Сатору. Сатору Кагами. Сердце ушло в пятки. Сэна никогда не делилась ничем о своей личной жизни. Я лишь знала, что она живёт в маленькой квартире недалеко от госпиталя, где полупрозрачные занавески с вышитыми ромашками и горшки с розмарином и мятой на подоконнике создавали иллюзию уюта. Во время восстановления я часто заходила к ней в гости, и Сэна, ворча, заставляла меня есть до отвала — дымящийся рамен, жареную рыбу, овощи, — твердя, что мне нужны силы. На кухне, в простой деревянной рамке, всегда стояла чёрно-белая фотография: молодая Сэна, сияющая широкой улыбкой, и рядом — высокий мужчина с добрым лицом, нежно обнимающий её за плечи. Я никогда не спрашивала, кто он, но всегда чувствовала, что этот человек был для неё невероятно важен. Она сглотнула, её взгляд всё ещё блуждал где-то за окном, цепляясь за неподвижные кроны деревьев. — Мы начали тайно встречаться ещё будучи подростками, — продолжила она чуть мягче, но в голосе звенела тоска. — Кагами были закрытым кланом, всегда были настроены против чужаков. Но Сатору… он был другим. Сбегал ко мне по ночам, перелезая через заборы, как какой-то воришка. Мы гуляли под звёздами, прятались в переулках, и хихикали, как дети, когда удирали от патрульных в лесу. Сэна горько усмехнулась, но её глаза заблестели от подступающих слёз. Я поднялась с кушетки, чувствуя, как давит тяжесть её слов. Нужно было разрядить этот момент, дать нам обеим передышку. На деревянном столе в углу кабинета стоял старый чайник, ещё тёплый от недавнего кипячения, но недостаточно горячий для новой порции чая. Пока вода закипала, я подняла банку с остатками чайных листьев и засыпала их в заварник, стараясь не пропустить ни слова Сэны. Её голос дрожал, будто она балансировала на краю пропасти. — Когда мне было двадцать, мы поженились, — продолжила она, стиснув край кушетки так, что выцветшее зелёное покрывало смялось под её пальцами. — Сатору к тому времени решил порвать с кланом. Он ненавидел их законы, их жестокость, их одержимость контролем. Он взял мою фамилию, полностью отрёкся от Кагами, даже их имя перестал упоминать. Она замолчала, её взгляд упал на руки. Тонкий шрам на запястье, почти невидимый, вдруг показался мне частью её истории, словно след от прошлого, который она носила на коже. Я вернулась к кушетке, поставив на тумбу дымящуюся чашку чая для Сэны. Сама села рядом, обхватив свою чашку ладонями. Жар керамики обжигал пальцы, но я не отпускала — тепло помогало мне удержаться в реальности. Сэна сидела молча, слегка ссутулившись, будто воспоминания физически придавливали её к кушетке. — Мы были счастливы, — её голос дрогнул, и она закусила губу, словно пытаясь удержать эмоции. — Я закончила обучение медицинским техникам, начала работать в госпитале. Сатору уходил на миссии, возвращался весь в синяках, ссадинах, а иногда с такими ранами, что я готова была его придушить за беспечность. Я ругала его, причитала, а он только смеялся, говорил, что это всё ради моей практики, чтобы я стала лучшим медиком в деревне. Она слабо улыбнулась, но улыбка тут же угасла, как догорающая свеча. — Он дразнил, что я стану главной в госпитале, — добавила она тише, почти шёпотом. — И, как видишь, не ошибся. Я молчала, боясь нарушить хрупкость её откровений. Пар поднимался от чашки, закручиваясь в воздухе, а в комнате, несмотря на солнечный свет, лившийся через окно, казалось, сгущались тени. Аромат чая смешивался с запахами трав и спирта, но даже он не мог прогнать холод, который медленно полз по спине. — Десять лет мы пытались завести ребёнка, — Сэна сжала покрывало так сильно, что её костяшки побелели. — Десять лет, Харука… Ничего не получалось. И всё же, когда я узнала, что беременна… Голос надломился, слёзы задрожали на ресницах, готовые сорваться в любой момент. — Если бы ты видела, как я была счастлива. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной, будто само воспоминание резало её изнутри. — Сатору… он плакал, когда я сказала ему, — Сэна смотрела в одну точку, её голос звучал не громче шёпота, и каждое слово было пропитано такой тоской, что воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. — Мы часами придумывали имя, спорили, смеялись, представляя, как наш малыш будет бегать по дому, как мы будем учить его всему… Всё было так хорошо. До одного дня. Она замолчала, поднеся чашку к губам. Её руки дрожали так сильно, что чай плеснулся через край, оставив тёмное пятно на одежде. Боль Сэны, казалось, физически заполняла пространство кабинета. — Тогда мать Сатору была при смерти, — продолжила она, опуская чашку на колени. — Он годами не общался с родителями — они прокляли его за уход из клана, называли предателем, изгнали из своей жизни. Но когда пришло письмо о её болезни, он… он не смог остаться в стороне. Получил разрешение войти в квартал Кагами, чтобы попрощаться. Она сглотнула, пальцы стиснули чашку так сильно, что я испугалась, как бы та не треснула. — Кто бы мог подумать, что этот визит станет и его концом, — она шумно выдохнула, словно пытаясь вытолкнуть боль из груди. — Сын Хирото, главы клана, Акира… устроил страшный пожар. Сатору… и все, кто был там в ту ночь, погибли. Плечи задрожали, по щеке скатилась слеза, оставляя блестящий след, который она тут же смахнула тыльной стороной ладони, будто стыдилась этой слабости. Но слёзы всё равно текли, и уже через мгновение она больше не пыталась их скрывать. — Я была разбита, Харука, — прошептала она почти беззвучно. — Не понимала, за что… Почему именно тогда, когда он решился вернуться к родным, когда у нас наконец-то всё наладилось. Я потеряла его… и нашего ребёнка. Её рука бессознательно легла на живот, пальцы сжались, судорожно стискивая ткань платья, словно всё ещё могли удержать то, что было отнято. — После пожара я неделю не могла встать с кровати. Не ела, не пила, только рыдала в пустой квартире, где всё ещё повсюду лежали его вещи. Стресс, боль, эта невыносимая пустота… они убили во мне всё. Моего малыша… единственное, что могло остаться от Сатору. Она замолчала, глядя в пол. — Не было ни дня, чтобы я не проклинала этого выродка Акиру, — её голос вспыхнул внезапной яростью, но тут же утонул в глубокой, рвущей сердце боли. — Он отнял у меня всё. Мужа. Ребёнка. Будущее. Я осталась одна, Харука. Совсем одна. Моё сердце… оно умерло в ту ночь вместе с ним. Я закусила губу, чувствуя, как её слова вонзаются в меня, как ножи. В груди кольнуло — от её боли и от стыда, что я, сама того не желая, заставила её пережить это заново. А ещё от того, что я была связана с кланом… и с самим Акирой. Сейчас точно не время говорить ей, что таинственным незнакомцем был именно он. — Сэна-сан, простите… — начала я, но голос дрогнул, почти пропал. Она подняла руку, резко, но устало останавливая меня. — Ничего, — тихо выдохнула она, поднимаясь с кушетки и направляясь к столу, медленно, тяжело, будто каждый шаг давался с трудом. — Просто… я не думала, что кто-то в Конохе ещё вспомнит про Кагами. Это имя здесь под негласным запретом. Я молчала, не зная, какие слова подобрать. Её боль была осязаемой, и я чувствовала, как она давит на плечи, как будто я сама несла частичку её горя. — А теперь выкладывай, — Сэна выпрямилась, её голос вновь обрёл привычную твёрдость, хотя в глазах всё ещё дрожала тень печали. — Откуда ты вообще узнала про Кагами? — Обещаете не сдать меня Анбу? — я попыталась улыбнуться, но вышла лишь слабая гримаса. — Ты что, закон нарушила? — она резко склонила голову, пронзив меня острым взглядом. — Ну… — я замялась, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Харука! — Сэна вскинула руки, будто на миг забыла о своих откровениях. — Я ищу ответы о своём прошлом, Сэна-сан, — я пожала плечами, стараясь говорить небрежно, хотя внутри всё сжималось. — А Хокаге не очень-то и помогает, вот и пришлось немного… схитрить. Сэна смерила меня долгим, строгим взглядом, но уголок её губ дёрнулся, выдавая тень улыбки. — Надеюсь, никто не пострадал? — прищурилась она, скрестив руки на груди. — Вы бы точно узнали об этом одной из первых, — я окинула кабинет взглядом, задерживая его на стопке документов у неё на столе. Сэна хмыкнула, и её лицо немного смягчилось. Она отвернулась к шкафу, перебирая банки с травами, будто искала в этом занятии опору. — Кагами почти не общались с чужаками, — начала она, её голос стал ровнее, но всё ещё был пропитан горечью. — Даже в госпитале они молчали. Ни слова из них не вытянешь. Но… Она замялась, пальцы замерли на стеклянной баночке, словно она взвешивала, стоит ли продолжать. — Однажды мне довелось лечить жену главы клана, Саори, — продолжила Сэна, её голос потеплел. — Она была… другая. Светлая, открытая, совсем не похожая на Кагами. Оно-то и понятно, она была не из Конохи. Хирото встретил её на миссии где-то далеко — то ли в Песке, то ли в Облаке, уже и не помню. Понятное дело мы не говорили о делах клана, но болтали обо всём подряд — о мужчинах, о рецептах ужина, о том, как правильно заваривать чай, чтобы он не горчил. Сэна улыбнулась. — Саори рассказывала, что Хирото был хорошим человеком. Строгим, но справедливым, заботливым. Любил её так, что готов был горы свернуть. Как у таких людей мог вырасти такой сын, как Акира, я до сих пор не понимаю, — Сэна всплеснула руками. Внутри шевельнулось сомнение. Акира казался жестоким, но что-то подсказывало, что он не стал бы устраивать хаос без причины. Сегодня он сказал, что пытался защитить меня. Значит, в делах клана творилось что-то неладное. Я сглотнула, пытаясь унять нарастающий ком в горле, и крепче сжала чашку с тёплым чаем. — Иноичи-сенсей упомянул, что Хирото и Саори погибли на миссии. Вы ничего об этом не слышали? — я поднесла чашку к губам, надеясь, что травяной аромат успокоит нарастающую тревогу. — Девочка моя, слухи в госпитале разлетаются быстрее, чем ты можешь себе представить, — Сэна фыркнула, опускаясь за стол и придвигая к себе стопку бумаг, пожелтевших по краям. — Через нас проходят все — от шиноби до старейшин, и каждый несёт свои сплетни, особенно о миссиях, которые идут не по плану. Сэна была права. В госпитале всегда кипела жизнь: шиноби с ранениями, медики, спешащие с бинтами и мазями, родственники, ждущие новостей. Неудивительно, что слухи, особенно о таких громких событиях, распространялись быстрее, чем пожар в сухом лесу. — Это было за пару-тройку лет до начала третьей войны, — Сэна нахмурилась, её пальцы нервно теребили уголок папки, пока она смотрела куда-то в пустоту. — Хокаге отправил отряд из четырёх джонинов — Хирото, Саори, Кейджи и Мицуки — уничтожить засекреченный лагерь шиноби из Скрытого Облака. Но лагерь оказался не простым. Там расположились элитные ниндзя, лучшие из лучших. Живой вернулась только Мицуки, да и то… живой её можно было назвать с натяжкой. Сэна замолчала, её взгляд потемнел, будто она видела ту сцену перед глазами. — У неё были рваные раны по всему телу, сломанная рука, ожоги, — продолжила она чуть тише. — Битва была страшной. Врагов оказалось слишком много, и они были готовы. Саори погибла первой — ей всадили меч в спину прямо на глазах у Хирото. Он обезумел от ярости, вырезал почти всех, но не заметил последнего шиноби. Тот заколол его в сердце. Кейджи и Мицуки чудом добили врага. Мицуки отправила сокола с просьбой о помощи, но к тому времени, как отряд Конохи добрался до них, Кейджи умер от ран, а она была без сознания, истекая кровью. Горло сжалось, а в груди закололо. Картины, которые рисовал её рассказ, были слишком яркими: кровь, крики, лязг металла. — Это… ужасно, — выдохнула я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Как такое вообще могло случиться? — Такова участь шиноби, Харука, — Сэна пожала плечами и принялась рассеянно перебирать бумаги, но её глаза были пустыми, словно она уже смирилась с жестокостью этого мира. — Иногда даже лучшие из нас не возвращаются. Внезапно мне стало нехорошо — к горлу подступила тошнота, а тело накрыла волна усталости. Голова закружилась, веки стали неподъёмными. Я откинулась на кушетку, чувствуя, как тело обмякает, будто кто-то вытянул из меня все силы. — Сэна-сан, извините, я… мне нужно прилечь, — слабо, почти неслышно пробормотала я. — Ложись, девочка, — она кивнула, не отрываясь от бумаг, и подвинула к себе чернильницу. — Отдыхай. Я свернулась на кушетке, подтянув колени к груди. Шуршание бумаг под пальцами Сэны и её тихое бормотание о «вечном бардаке в этой деревне» убаюкивали. Аромат розмарина и чая всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с резким запахом антисептика. Глаза закрылись, и я провалилась в сон, уносимая эхом её слов и тяжестью её боли, которая всё ещё висела в комнате.

***

Тьма сжимается вокруг, как что-то живое, пропитанное запахом гнили и металла. Я стою посреди этой бездонной пустоты, под босыми ногами не твердая земля, а хрупкое, холодное зеркало, покрытое тонким слоем инея. В его отражении вижу себя ребёнком — маленькую девочку в белом платье, сжимающую в ладошках увядший, кроваво-красный цветок. Она смотрит на меня снизу вверх, губы растягиваются в улыбке, слишком широкой для детского лица, и она тянется ко мне крошечными ручками, шепча что-то неразборчивое. Вдруг зеркало покрывается паутиной трещин, и из них начинает сочиться чёрная, вязкая кровь. Маленькая я беззвучно кричит, рот раскрывается в бездонную пропасть, лицо искажает гримаса ужаса, а руки удлиняются, превращаясь в скрюченные, острые когти. Они царапают стекло с отчаянным скрежетом, оставляя глубокие борозды, будто пытаясь прорвать барьер и вцепиться в мою плоть. Внезапно вокруг вспыхивает свет, но он не греет — это слепящий, пульсирующий багровый отблеск, как языки адского пламени, обжигающего кожу на расстоянии. Воздух наполняется треском, словно трещат кости, и из этого огненного марева выныривают силуэты — безликие, сгорбленные и искажённые тени. Они медленно приближаются, и каждый их шаг отдаётся гулом, похожим на удары огромного, больного сердца. Их руки вытягиваются вперёд, пальцы удлиняются в тонкие, костяные иглы, покрытые ржавчиной и засохшей кровью. Эти иглы тянутся ко мне, не касаясь, но их близость вызывает жгучую боль, как будто они уже вонзаются в кожу. Я отступаю, сердце колотится в панике, и с каждым моим шагом зеркало под ногами трескается громче, а осколки глубоко впиваются в ступни. — Птичка… — где-то позади раздаётся знакомый голос, мягкий, ласковый, с ноткой материнской нежности. Но чем дольше я вслушиваюсь, тем яснее понимаю: это не мама. Голос меняется, становится глубже, ниже, мужским, с ехидной насмешкой, которая пробирает до костей. Он повторяет снова и снова: «Птичка… птичка…», и в этих словах сквозит голод, как будто я — беспомощная добыча в клетке. Холодный пот стекает по спине, а воздух густеет, становясь удушливым. Я пытаюсь закричать, открыть рот и выплеснуть весь этот ужас наружу, но звук застревает в горле. Вместо слов из лёгких вырывается дым — чёрный, густой, с привкусом горелой плоти на языке. Он клубится вокруг, затягивая пространство, и силуэты начинают таять в нём, их иглы растворяются в тумане с жалобным шипением. Но в этом дыму остаётся лишь одно лицо — уродливое, с горящими, неестественно красными глазами, которые пульсируют, как раскалённые угли. Оно склоняется ближе, его дыхание обжигает кожу, и я с ужасом понимаю: это моё собственное отражение, но искажённое, с кровавыми потёками на губах, растянутыми в зловещую ухмылку. Глаза смотрят в душу, обещая вечную муку. В этот миг зеркало подо мной рушится окончательно с оглушительным треском, осколки разлетаются, впиваясь в тело как тысячи жал. Я проваливаюсь в пустоту, ветер свистит в ушах, а тьма тянет меня вниз, как холодные, липкие щупальца. В падении я тяну руки к угасающему свету наверху, отчаянно хватаясь за воздух, но пальцы обхватывают лишь холодные, окровавленные перья — они липнут к коже, шевелятся, как живые, и я чувствую, как они прорастают из моих ладоней, превращая меня в нечто нечеловеческое. — Птичка… лети… — шепчет пустота.

***

В комнате было темно. Встревоженный разум, ещё не до конца вынырнувший из сна, цеплялся за обрывки ощущений, пытаясь понять, что изменилось. Запах розмарина и спирта, привычный гул госпиталя, выцветшее покрывало кушетки — всё исчезло. Вместо них в воздухе ощущался лёгкий аромат старых книг и пыли, смешанный с едва уловимым запахом дерева, который всегда витал в нашем доме. Глаза привыкали к полумраку: деревянный пол с потёртым ковром, неровные стены, где бежевая краска местами потрескалась. На столе напротив кровати громоздилась стопка книг, поверх которой лежали два свитка, перевязанные потрёпанной бечёвкой. Наша спальня. Я была дома. Половицы скрипнули под ногами, когда я медленно поднялась и, потирая глаза, прошла в гостиную, придерживаясь за стену, чтобы не споткнуться. Здесь всегда было по-особенному уютно: тёплый рассеянный свет, старый диван с подушками и клетчатым пледом, низкий столик, на котором стояла пустая кружка и валялись пара карандашей, и массивный шкаф в углу, где хранились книги Какаши. Какаши сидел на диване, обложившись подушками, с раскрытой книгой в руках. Он лениво перелистнул страницу, но, заметив меня, поднял взгляд. — Ты как? — спросил он, изучающе глядя, будто искал трещины в моей невидимой броне. Я задумалась, пытаясь понять, что чувствую. Голова гудела, тупая боль пульсировала в левом виске, отдавая в глаз. Мышцы ныли, словно я весь день таскала камни, а ранки на руках неприятно саднили. Губы пересохли, потрескались, и я машинально прикусила их, сдирая сухую кожу, пока не почувствовала лёгкий солоноватый привкус. Горло сжимала жажда — такая сильная, что казалось, я брела по пустыне без единой капли воды. — Жить буду, — хрипло выдохнула я, опускаясь на диван рядом с ним. Пружины скрипнули, и я утонула в мягкой обивке, чувствуя, как тело благодарно расслабляется. Какаши усмехнулся, но в его глазу не было веселья — только тень тревоги, которую он, как всегда, пытался скрыть. Он заложил страницу пальцем и закрыл книгу, положив её на колени. — Как экзамен? — сипло спросила я, откидывая голову назад. — Удивишься, но вся команда явилась в полном составе, — он слегка наклонил голову, и в его тоне мелькнула лёгкая насмешка. — И даже прошла на следующий этап. Завтра, в лесу Смерти. Глаза округлились, а в груди неприятно сжалось. — Лес Смерти?! — я подалась вперёд, забыв про боль в висках. — Это же… там же опасно! Лес Смерти славился особо тяжёлыми условиями для выживания. Густые заросли, где тени двигались сами по себе, кишели гигантскими змеями, ядовитыми пауками и растениями, чьи шипы могли парализовать одним уколом. Название не было преувеличением: генины, вступавшие туда, подписывали документ, снимающий с экзаменаторов ответственность за их смерть. Жестокий, но необходимый этап — без навыков выживания и хладнокровия шиноби не мог стать чуунином. И всё же мысль о том, что дети, которых Какаши тренировал, столкнутся с этим кошмаром, сжимала сердце ледяной хваткой. — Никто не обещал, что быть шиноби легко, — Какаши безразлично пожал плечами, но я знала, что он тоже переживал. Просто всегда скрывал это под маской спокойствия. — Справятся, думаю. Тревога осела в груди тяжёлым комом. Какаши поднялся и совершенно бесшумно вышел из комнаты. На кухне зашипела вода в кране, и через мгновение он вернулся, держа в руке стакан с холодной водой. Я благодарно кивнула, принимая его, и опустошила стакан тремя жадными глотками. Поставив пустой стакан на столик, я вытерла потрескавшиеся губы рукавом. — Что там у Сэны? — спросил Какаши, снова опускаясь на диван. Он расслабленно закинул ногу на ногу, но взгляд оставался внимательным, будто он ждал чего-то важного. — Как всегда, отчитала меня за всё на свете, — я слабо улыбнулась, пытаясь разрядить напряжение. — Но потом… рассказала кое-что интересное. Какаши вопросительно приподнял бровь, и я заметила, как его пальцы слегка сжались на колене. — Ты знал, что она была замужем за кем-то из клана Кагами? — спросила я, внимательно следя за его реакцией. Брови чуть дрогнули, и он наклонился ближе, явно заинтригованный. — Серьёзно? — в голосе мелькнула искренняя удивлённость. — Личная жизнь Сэны — это как секретные техники кланов. Никто ничего не знает, пока она сама не решит рассказать. Я кивнула и начала пересказывать всё, что услышала от Сэны. Про Сатору, про их любовь, про его уход из клана, про пожар, унёсший его жизнь. Какаши слушал молча, взгляд был прикован к моему лицу, но пальцы машинально постукивали по колену, выдавая напряжённое размышление. — После её слов о том, что Сатору покинул клан, я задумалась, — я потянула за уголок подушки, теребя мягкую ткань, чтобы занять руки. — Что, если он был не единственным? Вдруг есть и другие, кто сбежал из клана, потому что не разделял его взгляды? Какаши нахмурился, его взгляд скользнул к полу. Он слегка прищурился, пальцы замерли, будто он перебирал в голове десятки вариантов. — Маловероятно, что таких было много, — наконец отозвался он. — Кагами держали своих в железной хватке. Но… ты права. Кто-то ещё мог быть. Он замолчал, и между нами повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом дивана, когда Какаши слегка шевелился. Я видела, как работает его голова, как он взвешивает каждую деталь, каждый возможный шаг. — Давай так, — он взглянул на меня с привычной решимостью. — Я попробую разузнать что-нибудь в Конохе, пока не закончится экзамен. А потом мы вместе поищем за пределами деревни. Идёт? Его план звучал разумно, как луч света в этом мраке неизвестности. В груди разгоралась слабая искра надежды. — Идёт.