Забота

– Да почему ты просто не можешь быть таким же, как остальные дети?! Мою щеку обожгла сильная пощёчина. Я посмотрел на пьяную женщину, которая мне еë отвесила – мою маму. От нее сильно несло алкоголем и сигаретами, а глаза, слегка покрасневшие от едва сдерживаемых слез ярости и отчаяния, пылали жгучей ненавистью ко мне. – Прости... – я не смог больше вынести зрительного контакта и опустил взгляд в пол. Я понимал, что эта ситуация происходит не в первый и явно не в последний раз, но всë же больно от неë было, как в первый. Моя мама резко схватила меня за руки, чуть приподняв их, заставляя и мой взгляд подняться на еë лицо. Руки у мамы были мягкие и нежные, что создавало резкий контраст с еë грубой хваткой. – Только посмотри на свои ногти! Разве нормальный парень красит ногти?! Я посмотрел на свои ногти со слегка облезшим бордовым лаком. Это была одна из немногих моих возможностей хоть как-то самовыразиться в этом маленьком городке с консервативной и удушающей атмосферой, но, видимо, и это у меня решили забрать. – Чего молчишь?! – это был скорее риторический вопрос, но я решил, что лучше поскорее ответить. – Конечно, нормальные парни не красят ногти. Я сейчас же сниму покрытие. – Вот и правильно, – моя мама наконец-то отпустила мои руки, на которых остались следы еë крепкой хватки, и села на диван, включив телевизор чуть ли не на полную громкость. Я поморщился от громкого звука и направился в коридор с мыслью: "Надеюсь, она не услышит, как ухожу". Я тихо взял кросовки, надел их на ноги и вышел из дома. На улице было слегка прохладно – осень вступала в свои права, а за ней приходила и школьная пора. Несмотря на то, что я уже слегка замёрз, я улыбнулся, потому что любил ходить в школу. Во время учёбы мне не надо было работать в столь ненавистной мне забегаловке под названием "Taco Bell", которая сочетала в себе все ужасы работы общепита: по двенадцать часов на ногах, запары в обед и под вечер, постоянные переработки, мизерные зарплаты и, конечно же, наглых и хамоватых клиентов. Также во время учёбы я мог петь в хоре – это хобби приносило мне большое удовольствие. Но больше всего мне нравилось, что я могу видеться там со своими друзьями – застенчивым и неразговорчивым Рики, дружелюбной и постоянно извиняющейся Констанцией, горделивой Оушен (которая раздражала меня до безумия, но хотя бы выполняла свои обязанности по организации деятельности хора) и грубоватым "гангстером" Мишей. К последнему я испытывал очень смешанные чувства. С одной стороны, он бесил меня своим вечным рэпом собственного сочинения, который он зачитывал совершенно не к месту. Также он постоянно зависал в своём телефоне даже на репетиции, чтобы попереписываться со своей то ли подругой, то ли преданной фанаткой, то ли вообще девушкой. А ещё этот Миша Бачинский нередко вкидывал в разговор фразочки на украинском, который не понимал никто из ребят, так что не поймёшь,материт он тебя или хвалит. С другой стороны, Миша был весьма поддерживающим малым. Как-то, когда Оушен натерла ногу новыми туфлями, этот украинец предложил ей пластыри. И Миша всегда помогал Рики, если тот не мог, например, спуститься со школьного крыльца самостоятельно. А ещë у меня с ним сложились самые близкие отношения в нашем хоре. Но и это лишь из-за того, что, не считая Рики, который из-за своей болезни вообще не умел разговаривать, я был единственным парнем в хоре. Я сам не заметил, как ноги привели меня в единственный парк в городе. И до этого бледное солнце совсем скрылось за облаками, а ветер задувал всë сильнее, заставляя кроны деревьев яростно шелестеть. Я поискал глазами скамейку и, найдя еë неподалёку, присел. Мысли в голове были похожи на рой помойных мух, которые мерзко жужали в голове, прерывая друг друга. "Мне придётся притвориться нормальным? Снова стереть черту своего характера вместе с этим лаком для ногтей? " "Следущим летом я всë так же буду работать в общепите? " Неужели я останусь на всю жизнь в этом городке? " "Мне придётся вернуться домой и снова слушать скандал от пьяной матери? " "Я и правда замёрз. Мне стоит вернуться? " "А как же мои мечты?! " "Смогу ли я вообще когда-то уехать из этого городка куда подальше? " "Снова прятать себя...Ото всех." Моя спина непроизвольно сгорбилась под весом всех этих мыслей, а голова начала гудеть. Не в силах всë это вытерпеть, я закрыл лицо руками. Я не знаю сколько так просидел. Может, пять минут, а может, десять, а может, вообще полчаса. Мимо меня кто-то прошёл. Судя по тяжёлым шагам – мужчина. Внезапно прохожий будто вновь начал приближаться ко мне. Этот "кто-то" остановился прямо передо мной. Мне было уже всë равно. Единственное, на что я надеялся, что это был не мой знакомый. Я даже успел попросить Бога (в которого никогда не верил, несмотря на то, что пою в церковном хоре), чтобы это был не мой знакомый или чтобы хотя бы этот человек свалил восвояси, отстав от меня. – Ноэль? – моë сердце ушло в пятки из-за этого грубоватого голоса с сильным акцентом. – Это ты? Я решил не отвечать. Когда-нибудь этому украинскому придурку надоест ждать ответа и он отстанет от меня. Человек передо мной тяжело вздохнул и, судя по звуку, присел на корточки. – Ноэль, что ты тут забыл? Я промолчал. – Ты тут совершенно один и без куртки... А на улице чертовски холодно. Я снова промолчал. Вновь послышался тяжёлый вздох. – Посмотри на меня. Что-то случилось? Я проигнорировал его просьбу, всë так же не отрывая рук от лица. С эти украинцем моë состояние становилось только хуже: до этого небольшой раздрай в душе заставил меня только крепче сжать зубы и сидеть тут с кислой миной, закрыв лицо. А сейчас к глазам подкрадывались предательские слезы, а в горле появился ком, из-за которого, если бы я ответил Мише, тот бы сразу понял, что я расстроен. Внезапно его шершавые руки накрыли мои и отняли их от моего лица. Я посмотрел в его карие глаза, которые были полны сочуствия. Неожиданно к сочувствию примешалось удивление. – Тебя кто так приложил? Я почувствовал, как уголки моих губ дрогнули и я отвел взгляд. – Забей. Я в порядке. – Если бы ты был в порядке, ты бы не сидел тут в одной футболке, со слезами на глазах и опухшей щекой! – в голосе Миши слышались нотки ярости и беспокойства. После этих слов украинец лишь сильнее сжал мои руки в своих, не отпуская их, будто силясь согреть теплом своих грубых рук мои. Я вновь посмотрел на него. – Ты не видишь ничего странного в моих руках? Брови Миши слегка нахмурились, а уголки губ поджались. Мой собеседник со всей серьёзностью принялся разглядывать мои руки, продолжая держать их в своих. Миша осмотрел как тыльную, так и внутреннюю сторону моих ладоней. Внимательно осмотрел даже мои запястья, прикасаясь ко мне лишь кончиками пальцев, так нежно, будто трогал и рассматривал самую хрупкую статуэтку в мире. Наконец его взгляд остановился на моих крашенных в бордовый ногтях. Мысленно я уже приготовился к тому, что этот "гангстер" скажет, что мои крашеные ногти это "по-пидорски". – У твоих ногтей красивый цвет. Похоже на вино. Я невольно улыбнулся. – Вообще-то это гранатовый оттенок, а не винный. –Но это же неважно! – лицо Миши засияло от улыбки, будто он заразился от моей. – Это выглядит очень круто! Я невольно засмотрелся на Бачинского. Такой красивой улыбки я не видел еще никогда, пускай и часто находился рядом с ним, да и на других парней в городе поглядывал. В моей голове зародилась мысль: "Неужели улыбка у человека может быть такой красивой? ". Вдруг нас обдул новый порыв холодного ветра. Я слегка поежился, а Миша обеспокоенно посмотрел на меня. – Давай пойдём отсюда. А по пути расскажешь, отчего у тебя щека опухла. Я встал с лавочки и спросил: – И куда мы пойдём? Извини уж, но ко мне не вариант. – Пойдём ко мне. Эти уроды свалили на все выходные. – Уроды? Родители твои что ли? – я удивлённо уставился на своего спутника, который повёл меня в направлении своего дома. Я старался не отставать от его широкого шага. – Не родители они мне. Да и какие родители стали бы держать своего, пускай и приемного, сына в подвале? Мой знакомый из хора теперь открылся для меня с новой стороны. – Миш, это откровенный пиздец.... – Я знаю. Но знаешь, что? – Бачинский указал пальцем на мою распухшую щëку. – Это не меньший пиздец. Я уже по привычке отвёл глаза в сторону. Миша слегка замешкался на ходу. Когда я вновь вернул свой взгляд к нему, на мои плечи опустилась его джинсовка. – Миш, не стоит. – Ты же замёрз, – украинец слегка улыбнулся и перешёл на свой родной язык. – І похід на продрогле кошеня. Из его последнего предложения я не понял буквально ничего, но прежде, чем я его спросил, что же значит его последняя фраза, Миша вновь переключился на английский. – Тем более, в моей стране, – глаза украинца будто слегка блеснули, – конец лета был ещё холоднее, чем в Канаде. Так что я очень закалённый. – Вот как...– после этих слов я лишь крепче закутался в его джинсовку, слабо ощущая от нее запах никотина и мяты. – Так что с щекой-то? – Миша вновь вернул меня к такой неудобной и неприятной теме для разговора. – Это мне мама залепила. Но не волнуйся, обычно она не такая. Просто сегодня... – Ноэль. Я посмотрел на своего спутника. И он продолжил: – Не оправдывай насилие от другого человека, даже если он обычно не такой. Я слегка кивнул. – И что же это за причина такая, что твоя мать перешла к рукоприкладству? Неосознанно я начал ковырять свои заусенцы, не в силах выложить чистую правду или придумать правдоподобную ложь. Мой собеседник перехватил одну из моих рук и я с недоумением взглянул на него. – У тебя такие красивые руки. Не надо так делать. Внутри меня разлилось тепло. Никогда и никто не говорил мне таких слов про мою пагубную привычку. Обычно всем было всë равно, даже если кожица вокруг моих ногтей превращалась в кровавое месиво. – Так вот, что касается причины, это из-за моих ногтей. – Из-за того, что покрасил? –Ага. –Ну и глупая же причина. Кстати, вот и мой "дом". Я и сам не заметил, как мы подошли к дому в весьма приличном районе. Сам дом тоже выглядел прекрасно: лужайка ровно подстрижена, на клумбах росли красивые ухоженные цветы разных сортов, черепица на крыше нигде не обваливалась, а сам дом был явно построен из хороших материалов и профессионалами своего дела. Бачинский достал из кармана своих штанов ключи и открыл дверь дома. Придержав еë и будто приглашая меня рукой, он вновь сказал что-то на украинском: –Ласкаво просимо. Я прошёл внутрь, и Миша проследовал за мной. Внутренне убранство дома не уступало внешней красоте: везде царил порядок, да и мебель (по крайней мере, в прихожей) была явно высокого качества. Разувшись, мы прошли на кухню. Я уселся на диван, а Миша включил чайник и принялся рыться в одном из верхних ящиков. От беспокойства в новой обстановке я вновь принялся обдирать заусенцы – меня всегда это успокаивало. Заскучав, я принялся осматривать кухню. Она была уютной. На окнах висели светло-голубые занавески, на подоконнике стояли горшки с какими-то комнатными растениями, стол застилала совершенно белая скатерть, а на скатерти стояла ваза со свежесрезанными цветами. Бачинский обернулся ко мне. В руках он держал пачку пластырей и медицинский спирт. Я непроизвольно улыбнулся. – Странно, что у тебя дома есть хоть какой-то спирт. Миша слегка приподнял бровь, явно не поняв меня. – Ну, украинцы же любят выпить...– я почувствовал себя неловко от того, что пришлось объяснять шутку. – Это всего лишь глупый стереотип, – лицо Бачинского озарила улыбка. – Но в моëм случае – полностью оправданный. На моём лице тоже расплылась улыбка, но взгяд Миши почему-то стал очень серьёзным. – Ты опять? Я в недоумении уставился на него. Украинец же подошёл ко мне, всë также с пластырями и с бутылочкой спирта в руках, и аккуратно взял меня за руки. Лишь тогда до меня дошёл смысл его слов. – Прости, я не специально. – Не извиняйся. Тут нет твоей вины. Вдруг Миша коснулся своими сухими и тëплыми губами тыльной стороны моей ладони. Я почувствовал, как краска прилила к моему лицу и ушам. Взглянув на моë раскрасневшееся лицо, Миша улбынулся и почти полушёпотом сказал что-то на украинском: – Щоразу коли ти знову обдиратимеш свої задирки, я робитиму так. – Миш, я тебя не понимаю. Украинец не ответил мне, а лишь принялся обрабатывать ранки и заусенцы на моих руках. Я в недоумении таращился на него, пока он проделывал всë это, иногда я шипел от небольшой боли, и в такие моменты Миша приговаривал: "як кошеня, як кошеня". Когда Бачинский закончил и убрал медецинские принадлежности в шкаф, он обернулся ко мне и внезапно предложил: – Не против выпить вина? Я, всё ещё находившийся в шоке от проявляемой им заботы, спросил: – А откуда оно у тебя? Тебе же нет девятнадцати. – У своих уродов стащу. – Но они же могут заметить. – Подолью им водичку подкрашенную. – Хах, ну тогда тащи сюда. Миша ушёл в другую комнату и через пару минут вернулся с двумя бокалами и бутылкой вина, причëм явно не дешёвого. Украинец разлил вино по стаканам и протянул один мне, а сам взял второй и сел рядом со мной. Я отпил первый глоток. Несмотря на то, что до этого я ни разу не пробовал алкоголь, вкус мне понравился, пускай он и был весьма специфичным. Тем временем Миша тоже почти сразу осушил свой стакан и смотрел на меня слегка блестящими глазами. – Мне нравится, как твои ногти смотрятся на бокале вина. Я окинул взглядом свою руку. Цвет моих ногтей и правда походил на цвет напитка в бокале, но всë же чуть-чуть отличался. Мой разум, видимо, слегка затуманился от алкоголя, поэтому я сказал что-то уж совсем дикое: – Но знаешь, мои губы неплохо смотрелись бы на твоих. Я прильнул к Мише, а бокал с недопитым вином полетел на пол. Вскоре украинец тоже уронил свой бокал, а я коснулся своими губами его. До этого его губы уже касались моей руки, но от прикосновения к моим губам ощущения были совсем другие. Я разорвал наш поцелуй, но Бачинский вдруг притянул меня к себе и поцеловал вновь, при этом углубив его. Через несколько секунд мы отстранились друг от друга. Моë дыхание сбилось, а сердце колотилось, как бешенное. – Миша, я думаю, что люблю тебя. Украинец то ли от волнения, то ли от выпитого спиртного перешёл на свой родной язык: –Я тебе також кохаю, Ноэль. – Миш, я ничего не понимаю, кроме своего имени. Бачинский едва слышно вздохнул и сказал уже по-английски: – Я тебя тоже очень люблю, Ноэль. Уже год, как минимум. – Год? Когда ты только поступил в старшую школу в Ураниуме? – Ага, – Миша лëг на диван, и я последовал его примеру. Мы оказались в обнимку: мы лежали лицом к лицу, и, кажется, я мог слышать не только его дыхание, но и биение его сердца. – Я тогда немного опоздал к началу первого семестра, а ты как раз раздавал листовки для вступления в хор. И там было написано, что примут любого ученика, даже если у него плохой уровень языка или нет никаких вокальных данных. – Ну, так это придумала Оушен с еë вечными "толерантными" идеями, доходящими до абсурда. –Ноэль, это не имеет значения. Тогда ты меня как будто спас. Дал ориентир, направление, в котором можно двигаться. Я, конечно, переписывался со своими друзьями из Украины по сети, но чувствовал, что и на новом месте надо искать себе друзей. И ты дал мне этот шанс. –Миша, я думаю это немного... – Глупо, да? Но благодаря этому в дальнейшем я смог сдружиться с ребятами из хора, и с тобой в частности, и не так тосковать по дому. И.... Я почувствовал, что мои веки начали потихоньку слипаться. Поэтому, единственное, что я сказал перед тем как заснуть было: – Знаешь, до этого я никогда не целовался и не выпивал. Спасибо. То, что Миша ответил на это, я уже не расслышал. Я быстро погрузился в мир сновидений, чувствуя, как Миша обнимает меня.