Он принял меч

      Уехать с рассветом, конечно, не получилось. Как только Индржих вернулся из церквушки в корчму, он напился медовухой, сильно — до шатающихся стен перед глазами. Матуш и Фрицек не отставали — продолжали бухать, и также продолжали выспрашивать о его приключениях, пусть и держались более осторожно, чем раньше. Матуш, конечно, особливо напрягался. Ведь теперь не старый добрый кузнец Индро спас его пару месяцев назад от виселицы, а приближенный к панам — и такой, видимо, в понимании Матуша, мог в любой момент сдать их планы относительно грабежа. Конечно, сдавать никого Индро не собирался — стремление этих двух остолопов ограбить тальмбергскую каменоломню осталось в прошлом, нечестный подельник давно отправился на виселицу, и друзья вполне неплохо освоились в Прибыславице.       Поутру, как только чуть отступило похмелье, Индро зашёл к землемеру Мариусу. Нашел его, по обыкновению, в ратуше, где тот по-прежнему проживал. Впрочем, здание так и не было достроено, так что великого комфорта управляющий поселением не испытывал. Для встречи с ним пришлось привести себя в приличный вид: натянуть свою черную куртку, расшитый золотом капюшон да темную охотничью шапку.       — О, Индро, привет, — обратился к нему Мариус, отвлекаясь от работы со счетными книгами, — Я слышал, ты поправился, и уже успел поведать соотечественникам о своих приключениях.       — Да, привет, — ответил юноша немного кисло. Пьянка точно не удалась, — Я по делу вообще-то.       — В таком случае внимательно слушаю.       — Если у меня все получится с моей девушкой, Терезой, я хотел бы обустроить здесь кузню.       — Это же прекрасно! — приободрился Мариус, — У меня уже задумано место, где можно начать постройку. А если ты тут осядешь, и продолжишь мне помогать с некоторыми делами по поселению…       — Так, не гони, дружище, — поднял руки Индро, — Я хотел лишь уточнить, сколько вложений потребуется, сколько времени… И вообще, пока ничего не решено.       — Ладно, — Мариус уткнулся в счётные книги, начал листать, пересчитывать. Спустя пару минут у него был готов ответ, — В соответствии с моими предыдущими расчетами, потребуется примерно от семи до девяти тысяч грошей. На постройку вряд ли уйдет меньше месяца. Если соберёшься браться за дело, то часть финансов пан Дивиш, я уверен, согласится покрыть из своего кармана, но тянуть нельзя — до ливней и холодов нужно управиться с основными деталями постройки. Если не успеем, то строительство лучше начинать в следующем году.       Сумма немаленькая, конечно, но оно и немудрено. Впрочем, что-что, а деньги у Индржиха водились — и не меньше, чем у многих других рыцарей после войны. Нельзя назвать этот капитал честно нажитым, но что есть, то есть.       — Мне всего пару дней нужно, чтобы решение принять. Я поеду свататься в Ратае, если все хорошо будет — вернусь, начнем застройку.       Мариус широко улыбнулся.       — О, Индро, я уверен, за тебя пойдет любая красавица.       Он лишь напряжённо усмехнулся, проворачивая в своей голове предстоящее воссоединение.       — Кстати, прежде чем ты уйдешь, — протянул Мариус, когда Индро был уже у двери, — тут давеча заезжал один паренёк, спрашивал о тебе.       Индржих моментально напрягся. Кто это мог быть, и что ему нужно?       — Не волнуйся, ничего интересного я ему не поведал, — тут же начал объясняться землемер, — Сказал лишь, что ты здесь был, помогал мне, но уже пару месяцев как я тебя не видывал, и где ты — не знаю. А сам парень был… ну, не так уж плохо одет, молодой, только лицо такое — усталое очень. Улыбался; говорил, что видел тебя в Кутна-Горе. Представился торговцем Марком.       — Я такого не знаю.       Это явно нехорошо. Был лишь один человек, который мог бы разнюхивать что-то про Индро. Тревога пробиралась в душу. Мариус лишь развел руками: мол, все что мог, сказал и сделал. На том и разошлись.       Большую часть своих вещей юноша оставил на попечении Адама в корчме, перекусил, поблагодарил хозяина и начал готовиться к поездке. Волк уже застоялся на привязи. Можно было наконец вновь вскочить в седло и рвануть в сторону Ратае, к любимой.       Конь под седлом все норовил набрать темп. Впереди примерно час езды, если идти быстрым шагом или лёгкой рысью. Индржих решил пока придержать лошадь на рыси, чтобы сохранить силы для быстрой езды, когда местность будет поровнее. Прибыславицкие леса уже потихоньку начинали желтеть: ещё буквально месяц, и здесь будет так красиво, что не оторвать взгляд. Местные тропки, ведущие в сторону Тальмберга, Индро знал очень хорошо. Ещё Пето, брат Мирки, рассказал ему, как здесь не заблудиться, хоть и рассказ его был весьма своеобразный. Впрочем, с той поры пришлось столько раз проезжать здесь, что и он, и Сивка могли пройти этот путь по запутанным лесным тропкам с закрытыми глазами. Волк, конечно, еще даже не знал, где его дом, не то, что разбирался в дорогах, но это дело наживное. По счастью, теперь бандитов в этой части леса было намного меньше, спасибо началу торговли в Прибыславице, что тоже не могло не радовать.       Стоило деревьям расступиться, как показались стены Тальмберга. Восстановительные работы после штурма уже были начаты, но далеко не продвинулись. Каждый раз, проезжая мимо этого замка, Индро вспоминал день сожжения Скалицы. Он ещё толком не умел ездить верхом, из ноги торчала стрела, и он несся на полном карьере от половцев. Вокруг были звуки ужаса, жители Ровны кричали, стрелы свистели в воздухе, все воняло гарью и кровью… Высокие каменные стены были укрытием для маленького сироты. Только вот нынешний Индржих уже совсем не походил на тогдашнего мальчишку — куда более статный, сильный, опытный и образованный.       Ближайший путь до Ратае лежал через Ледечко, но он решил посетить купальни, объехав мельницу дальней дорогой: выбрал путь, огибавший большую часть тальмбергских лесов, через одинокую корчму и Нойхоф. Все время хотелось ускориться, но волю Волку парень дал только прямо перед Нойхофом, когда до Ратае оставалось совсем немного прямого пути. Поднимать коня в галоп всегда было непередаваемым ощущением — ветер свистел в ушах, и, стоило немного приподняться в стременах, как уже чувствовалось, будто ты летишь. Людям не суждено летать по-настоящему, подобно птицам, но верный конь мог хотя бы на короткое время подарить это ощущение. Волк набрал неплохую скорость, крепкие копыта несли их обоих вперед, было слышно напряженное дыхание жеребца. Сердце животного билось сейчас в унисон с сердцем всадника — лошадь ощущала свободу лишь тогда, когда могла бежать, не сдерживая себя, а человек мчался к своим желаниям, наконец управляя своей судьбой.       Сбавили шаг только около корчмы, что была подле ратаевских ворот. Именно здесь он выиграл свой первый большой куш в кости, и местный игрок его невзлюбил — особенно после того, как однажды утром недосчитался своих шулерских костей. Впереди были врата города, в котором Индро так давно не был, но который был таким неимоверно родным. Вот, по левую руку — ристалище, где он получал первые синяки с Бернардом; буквально пара шагов — и уже мост надо рвом. Индро решил проехать через верхний замок, отсалютовал стражникам, которые тут же его узнали и поприветствовали в ответ, и так же рысцой проехал через весь Ратае. Гануша наверняка уже через час известят, что Индржих вернулся в город, но пока такая перспектива не вызывала лишних волнений. Зато сердце начало биться чаще: ещё всего-то часок на помывку, и он увидится со своей возлюбленной.       Мыльщицы встретили его привычной улыбкой. Он попросил, чтобы его баньку подготовила Клара — та девушка, за которой когда-то ухаживал Птачек, возлюбленная того самого Сранки. Попросился Индро именно к ней, потому что та не стала бы предлагать… дополнительные услуги. Для этого совсем не время. Девушка и впрямь была обходительна, хотя и насторожена — она прекрасно запомнила ту хорошую ночную пьянку, и уже переживала, что история повторится и супруг будет недоволен.       Чистый, переодетый, гладко выбритый — теперь юноша наконец мог показаться на глаза Терезе.       Вскочив в седло, Индржих послал Волка размеренным шагом в сторону мельницы. Потихоньку вечерело, небо окрасилось в рыжеватые оттенки, птицы пели свою трель. Тереза сидела посреди двора, наслаждалась погодой, вышивала. Аккуратно одетая, причесанная, как девушка с самых прекрасных картинок, она сидела на лавке, увлеченная делом, и не смотрела в сторону дороги. Было слышно, как она напевает себе под нос одну из песен, так часто встречающихся в корчме. Живот чуть свело, когда он думал, как представиться ей после долгой разлуки. Он поправил на себе куртку, проверил чистоту дыхания, и подъехал ближе. Конь ступал по протоптанной земле мягко, сбруя поскрипывала, и Тереза обернулась, услышав всадника. В первый момент она, кажется, даже не признала его — в новой куртке, одетый с иголочки, под седлом крупный караковый жеребец… Но стоило ей вглядеться в его лицо, как выражение ее собственного резко переменилось. Тереза широко раскрыла глаза, коснулась приоткрытого рта рукой. Индро встретил ее счастливой улыбкой, спрыгнул с лошади и подошёл совсем близко. Она поднялась, протянула ему руки. Он нежно коснулся ее пальцев, притянул ее ладони к своим губам и легко поцеловал.       — Я вернулся, — сказал он совсем тихо. Тереза улыбнулась ему в ответ, так тепло и так нежно, что сердце будто остановилось в груди. На секунду они оба замерли в этой позе, а потом девушка лукаво оглянулась по сторонам, выискивая взглядом Пешека, и прыгнула Индро на шею. Живот свело еще сильнее, они крепко обнялись, покружились на месте. Оба начали тихо смеяться. Все вокруг в момент перестало существовать. Рядом было только ее лицо, ее улыбка, ее веселые глаза. Что бы ни происходило раньше, все этого стоило.       К сожалению, любой приятный момент имеет свойство заканчиваться. Выражать нежности прилюдно было не принято, и двое влюбленных расцепились. Щеки обоих немного горели.       — Ты, наверное, ужасно голоден с дороги: пойдем! — прежде, чем он успел опомниться, она потянула его за руку, усадила за стол во дворе, — Я сейчас все принесу, и дядю позову! Не удержавшись, Индржих глянул ей вслед — все же задница у нее была отменная, хоть это, конечно, не главное. Вокруг все было так, будто ничего и не изменилось — тихий шелест речки Сазавы, перестук мельничных колес, прекрасный вид на Ратае… На душе было так волнительно — последнюю неделю Индро ждал именно этого момента, и вот он здесь — так обыденно, так просто, будто они и не расставались. Казалось, от этого даже как-то легче — быть может, жизнь и правда повернется к нему хорошей своей стороной?       Уже через пару минут подошёл Пешек с кувшином в руке; сразу за ним вернулась и Тереза: с подносом, на котором стояли мясная похлёбка, хлеб, овощи — потчевала гостя, чем могла, а готовила она отменно.       — Индржих! — воскликнул старый мельник, — Рад тебя видеть, будь гостем, мои двери всегда для тебя открыты.       — Взаимно, Пешек! Вроде прошла пара месяцев, а будто только вчера виделись. Тереза расставляла по столу ужин, довольно улыбаясь. Похлёбка пахла просто чудесно, и, как только все уселись, Индро сразу приступил к еде. На вкус блюдо было потрясающим, кусочки таяли во рту, и после первой пары ложек пришло время рассказывать свою историю снова.       — Ну, не томи! Почему ты так задержался? — спросила Тереза чуть нетерпеливо, — Ты же вроде должен был только доставить письмо?       — Сюда только слухи доходили, что неспокойно все между лоялистами и панским союзом, что стычки были, — добавил Пешек, — Мы уж думали, ты там погиб.       — Ты не так уж и ошибаешься. Наш отряд разбили бандиты, стоило нам только увидеть замок Троски издалека.       Тереза выглядела встревоженной, Пешек же слушал с интересом заядлого сплетника. Индро продолжил:       — Мы с Яном Птачеком чудом спаслись; выглядели, как два бедняка, никто не поверил нам, что мы посланники… Трудно было. Но дальше — хуже: выяснилось, что владыка Троски — один из приближенных Сигизмунда, а бандиты, что на нас напали, работают на Прокопа из Моравии, и…       — Так-так, подожди. А что письмо? — потерял нить повествования Пешек.       — Прос… Потеряли мы его в день нападения. Мы должны были ехать заключать мир, а по итогу оказались втянуты в гражданскую войну куда плотнее, чем когда-либо до этого. Но одно могу сказать наверняка — сейчас всё идёт в сторону мира. Сигизмунд развернул знамёна и сейчас возвращается назад в Венгрию.       — Да, это мы слышали от вернувшихся недавно солдат. Говорят, осада была крепости какой-то… Видать, последнее зло, что натворила его Половецкая орда.       — То был Сухдол, — сказал Индро с горечью в голосе, вспоминая ужасы осады, — По приказу Сигизмунда, да — но это было деяние пражских отрядов и объединения панов. К началу осады венгерское войско уже ушло.       — О как, — заметил Пешек.       Тереза напряглась сильнее прежнего:       — Индро, ты так говоришь, как будто своими глазами все это видел.       — Ты права. К сожалению, — он поступил взгляд, — Мне хватило боя с бандитами в Тальмберге, а в итоге судьба так закрутила, что сидел почти месяц в осажденных стенах, голодал вместе со всеми… Никому такого не пожелаю.       Тереза потянулась к нему рукой, но Пешек шикнул на нее, и она смущённо вернула себе позу пристойной девушки.       — Ты был ранен? — спросила она кротко.       Индржих свёл брови: не хотелось делать ей больно, но, вспоминая свои рассуждения о Мартине, решил ни капли не лгать.       — Да, был. Стрелой в плечо, во время первого нападения. Получал тумаки и мелкие раны в разных стычках. Потом… — он зажмурился на секунду, вспоминая одни из худших вещей в своей жизни, — Потом меня пытали. За то, что мы с Яном встали на сторону солдат Прокопа.       Тереза подняла руки ко рту, она явно не ожидала, что простая посланническая миссия могла так обернуться. Индржих глотнул еще пива.       — Ну и помотала же тебя судьба, дружок, — тихо сказал Пешек, — Так причем здесь Прокоп… из Моравии, кажется?       — Это все игры высшего сословия. Мы оказались во всем этом по задумке его брата Йоста, ну там… тоже не все так легко и спокойно. Сначала Йост был за Сигизмунда…       — Это я помню. Пленил нашего короля в первый раз! — встрял мельник.       — Ага. Но теперь он с лоялистами, и этим летом начал договариваться с Прокопом и его людьми. И мы с Яном — в самой гуще!       — Индро, мне так жаль… Я уж думала… — девушка осеклась, отвернулась на пару секунд.       Пешек, впрочем, выглядел скорее заинтересованно.       — Ну, дела. С панами ты, я смотрю, на короткой ноге. Впрочем, как так вышло, что доставка письма превратилась в осаду?       Индро задумался: прикинул, как бы лучше сократить этот тяжелый рассказ.       — Человек, которому мы должны были письмо доставить — фон Бергов — скажем так, нас предал, и по итогу наши с Яном Птачеком пути разошлись. Мы оба оказались в плену, но я смог выбраться, а он — нет. Пришлось спасать его из замка: я ведь не мог просто бросить его, не так ли? Ну а дальше — новые задания от панов, новые трагедии, новые дела — пока волею случая нас не заперли в Сухдольской крепости.       Тереза просто молчала, с волнением внемля рассказу. Пожалуй, для юной девушки все это было бы почти рассказом заезжего менестреля, если бы не ее история из Скалицы. То, что на поверхности выглядит увлекательным приключением, в жизни — скорее кошмарный сон.       — Ну дела, — протянул Пешек, — Впрочем, неудивительно, что такая история приключилась с панским бастардом… Да, Тереза мне рассказала. Только вот на мельницу ты все ж заехал, даже после всего, что случилось. Скажи — зачем? Индржих подумал немного, как лучше всего ответить. «Честно» — решил он сам для себя.       — Я не хочу больше вариться в политике и войне. Это все грязное занятие. Я подумываю открыть кузню в Прибыславице, восстановить семейное дело. Так мне, конечно, не придется рассчитывать на роскошную жизнь, но зато будет уважаемая работа и хлеб на столе.       Пешек лукаво улыбнулся, приподнял брови, как бы прося Индро продолжать. Тот чуть смутился — иначе он себе представлял этот, и главного сказать так и не смог.       — Заехал вас навестить — вы оба мне жизнь спасли, не хочу терять эту связь.       Старый мельник несколько скис, но больше ничего по сути дела не сказал.       — А мы рады тебя привечать. Ну, я пойду — дела зовут; вы тут посидите, вспомните былое. Спать можешь оставаться на той же кровати, на которой тебя Тереза выхаживала. Я с тобой завтра ещё с глазу на глаз потолкую.       Подмигнув, мельник отправился по своим мельничным делам. Остаться наедине с Терезой было много приятнее, и много более волнительно. Оба они широко улыбнулись друг другу.       — Тереза, скажи лучше, как сама поживала?       Девушка усмехнулась.       — А сам-то как думаешь?       Индржих призадумался, принял лукавый вид, и предположил:       — Наверное, обучилась ратному делу, спасла Ратае от дракона, а в конце накормила голодающих самой лучшей похлебкой!       Тереза тихо засмеялась, положила подбородок на свою нежную руку.       — Все выдумываешь, я смотрю.       — Что, неправдоподобно? Ну ладно, давай скучный вариант: ты жила на мельнице, стирала, убирала, готовила еду… и все остальное, чем занимаются женщины. Но все же, как тебе жилось? Ты скучала по мне?       Девушка опустила глаза, улыбка пропала с ее уст.       — Скучала, конечно. Когда через две недели ты не вернулся, я начала думать, что что-то случилось. Теперь я вижу, что была права. Но были и другие мысли… нехорошие. Что ты про меня забыл, променял на другую, что решил остаться рядом с панами, найти себе жену по сословию… Так я и проводила дни — то в яме могильной тебя видела во сне, то в чужих руках. А что правда — решить так и не смогла.       Индржих тоже отпустил глаза. Он не нашел в себе сил признаться в этот же миг.       — Но теперь ты здесь, — Тереза накрыла его руку своей, по коже тут же пробежали мурашки, — И ты собираешься снова стать кузнецом, прямо как Мартин хотел. Он был чудесным, честным человеком. А ты будешь ещё лучше, — она смутилась, заговорила чуть тише, — Я буду только рада разделить с тобой такую судьбу.       Индро посмотрел на нее в восхищении. Она тепло улыбалась, смущаясь, и смотрела на него с такой любовью, которой он раньше никогда не видел. Сердце его забилось так быстро, что готово было выпрыгнуть из груди. Так много плохих вещей нужно было сказать ей, но в этот момент все они, словно подхваченные порывом ветра, исчезли из головы.       — Я тоже очень скучал. Хотел вернуться, но долг держал в узде. То одно, то другое. Моя мужская доля… — тихо сказал Индржих, качая головой.       — Так же, как ждать любимого — моя женская.       Они немного помолчали, держась за руки. Ее пальцы были такими тёплыми, такими нежными. Индро таял, он хотел прикоснуться к ней жарче.       — Ты прекрасно выглядишь, — тихо сказал он.       Тереза улыбнулась шире, смущаясь еще больше.       — Спасибо. А ты разодет как богатый пан. И конь у тебя новый, куда более статный, чем Сивка.       Индржих усмехнулся — совсем скоро он вновь наденет на себя кузнечный фартук, а одежды покрасивше будет медленно съедать моль.       — Все равно Сивку никогда не забуду. Такая верная кобыла была,       Тереза сжала брови и губы. Индро решил пояснить:       — Она погибла на пике, когда я ехал с панами снимать осаду с Сухдола.       На лице девушки отразилось неподдельное сочувствие; мгновением позже какая-то мысль промелькнула в ее глазах, и она осмотрелась по сторонам.       — А Барбос?       Душа Индржиха ушла в пятки. Во рту снова появился вкус собачатины, пальцы начали невольно дрожать. Он быстро глотнул пива, и только отсутствие на столе алкоголя покрепче удержало его от безрассудного действия. Тереза явно все поняла, пусть и вряд ли даже в самых мрачных фантазиях могла предположить, насколько печально все кончилось на самом деле.       — Мне жаль, Индро. Я надеюсь, хотя бы друзья твои целы?       — Те, о ком забочусь — да. Разве что от смерти Комара было больно. Тот ещё урод был, но славных — да и смешных — моментов вместе — не счесть.       Тереза грустно усмехнулась, взяла кружку пива и подняла ее, не поднося ближе — за мертвых пьют, не чокаясь.       — Тогда за Комара, за Барбоса и Сивку.       — За верных друзей, что никогда не подводили в бою.       Выпили. Индржих осушил свою кружку полностью. Мрачные мысли сами собой лезли в воображение. Он вспоминал павших товарищей: не только Комара, но и солдат, что погибли в атаке на Малешов, в осаде Сухдола. От этих воспоминаний еще горше было осознавать, что на другой стороне баррикад гибли такие же люди, простые солдаты. Но отнятые жизни уже не вернуть: только Христу доступно было воскресение, но то — сын Божий.       После этого беседу они пытались держать в более позитивном ключе. Индро рассказывал Терезе о самых забавных моментах своего приключения, а она иногда вставляла свои пару слов про ежедневный быт — как с соседями ссорилась, как наблюдала за темными делишками Пешека… Девушке, кажется, и правда было все равно, рабочий Индро, рыцарь или пан — лишь бы был с ней. И такое отношение грело душу.       Слово за слово, и беседа затянулась до глубокого вечера. Пешек поглядывал на них иногда, но не вмешивался, явно позволяя молодым насладиться обществом друг друга. Когда пришло время ложиться, Тереза застелила свободную постель, убрала все со стола. Пришлось подождать ее, отдыхая, пока та мыла посуду, чтобы на завтра не оставлять. Здесь, на мельнице, ничего будто бы и не изменилось: все та же соломенная постель, очаг в углу, вид на Ратаевские стены за ставнями. Вокруг чистота, почти ни пылинки — все, конечно, стараниями Терезы. Вероятно, до того, как она сюда переехала, в комнате было намного грязнее.       О нелегальных промыслах мельника Индржих также, конечно, знал. В сарае под несколькими надёжными замками лежали краденые вещи, и на мельницу иногда заезжали интересные личности, жаждущие приобрести сомнительный товар по дешевке. Некоторые же приезжали избавиться от горячего, чтобы не попасться страже. Так что у Пешека со представителями закона, похоже, все давно было устроено: знал, где подмазать, старый хрыч. Тереза обо всем, понятно, догадывалась, но масштаба операций явно не представляла. А вот незваного гостя под своей крышей дед мигом взял в оборот — и навыки, полученные у него, пригождались не раз. Индро не знал, как выжил бы в Тросках после совместного стояния в колодках с паном, если бы не сумел хотя бы куска хлеба себе стащить. Но сейчас это в прошлом — денег в кармане хватало, и впереди ждала честная жизнь.       Тереза вернулась и легла в своей ночной сорочке на соседнюю кровать. Ткань слегка просвечивала, и тело заполнила жуткая тоска. Индро едва смог оторвать взгляд от линии талии и груди, едва заметных в неярких отблесках пламени свечи. Девчушка явно понимала, как его это раздразнит: лукаво улыбнулась, но увы, было не время и не место для плотских утех.       Индро вскоре заснул — сказывалась усталость с дороги — пусть даже и близкое присутствие прекрасной дамы заставляло дыхание сбиться.       Ночью его ждали сны. Индржих оказался в пустом пространстве. Попробовал крикнуть, позвать кого-нибудь: ответная тишина подсказала, что он совершенно один — его преследовало только собственное эхо. Он жаждал оказаться среди близких, и, как только видел кого-то рядом, хотел дотянуться до них, прикоснуться — но вокруг каждого была темная тень, они не видели Индро, их не трогал его взволнованный лик.       Он побежал, пытаясь выбраться из пустоты, и наткнулся на Яна Птачека. Из всех встреченных людей только он поднял на Индро свои голубые глаза: смотрел с пониманием, словно и не нужно было ничего говорить, чтобы он смог ответить. Индржих протянул ему руку, чтобы пожать в приветствии, и Ян хотел было ответить, но отдернул свою ладонь в последний момент, отвернулся. «Бог смотрит, Индро. Скажи мне, смотришь ли ты на него в ответ?» — тихо промолвил юный пан и исчез, не оставив за собой даже дымки.       В следующий же миг небо разразилось громом, черная пустота отдала себя яркому белому свету. Индро зажмурился, закрыл глаза рукой, и вдруг ощутил неимоверный холод: будто оказался голым на улице в середине зимы. Стоило открыть глаза, как все прекратилось: вокруг было яркое зеленое поле, над ним — такое же яркое синее небо, и ни одного дерева, ни одной тропы не видать. Вдалеке стояла Тереза, ее волосы и платье развевались на легком, приятном ветру. Они двинулись навстречу друг другу, и лишь в последний момент девушка чуть скривилась: «Фу, Индро! Ты весь в крови!».       Он оглядел себя: и правда — он был весь, полностью, измазан. Сбоку оказалось огромное озеро, бескрайнее и глубокое: даже у самого берега не было видно дна. Индржих понял, что не сможет отмыться, не сможет заставить себя побороть страх глубины. Тереза лишь засмеялась, не видя его терзаний; подошла ближе, коснулась его плеч: «Ну ладно, ладно, пусть так, это не повод отказываться от фантазий». Он обернулся, погладил ее по щеке, оставляя на ней кровавые следы, и испугался самого себя.       Девушка начала снимать с себя платье, и несмотря на кровь и грязь, Индро не смог сдержать желания, оглядывая ее нежную кожу, ее упругую грудь и округлые бедра. Она начала стягивать с него одежду, оглядывая его томно, заваливая на мягкую траву под ними. В следующую секунду, стоило лишь моргнуть, он уже лежал на спине: Тереза была сверху, горячая, обнаженная, она плотно обхватывала его член своим лоном, двигалась в такт своему удовольствию, сладко вздыхая, когда очередной толчок внутрь приносил ей особенное наслаждение. Индро держал ее за бедра, пальцы скользили по влажной от пота и крови коже, оба они двигались чуть прерывисто, изнемогая от приятных ощущений, готовые в любой момент сорваться в экстаз. Индро зажмурил глаза, мышцы в паху непроизвольно напряглись, ноги Терезы сжали его, чувствовалась дрожь. Он выдохнул с глухим стоном, вынимая член в последний момент, чтобы семя не полилось внутрь…       Он открыл глаза. Перед его взором был лишь деревянный потолок. Юноша тяжело дышал, исподнее было испачкано липким семенем. Впервые за долгие недели ему приснился подобный сон, не говоря уже о непроизвольном излиянии — такое не случалось уже, пожалуй, несколько лет. Только вот послевкусие было горьким и тревожным — что, если Тереза все же его отвергнет, когда узнает правду?       Утро началось с неловкого омовения, завтрака. Сидеть весь день на мельнице было бы и бессмысленно — у Терезы все же были свои обязанности — и некрасиво. Зато у Индржиха были дела: как в верхнем замке Ратае, так и в Пиркштайне.       Все неудобство положения на данный момент заключалось в том, что пан Гануш вполне напрямую дал ему задание — обеспечивать безопасность пана Птачека и, при необходимости, вынудить того посетить собственную свадьбу. Только вот сам пан Птачек — воспоминание отозвалось болью в груди — отослал Индро куда подальше. По сути, Индржих своевольно покинул панскую службу, и лучше было утрясти ситуацию до того, как у панов появятся справедливые вопросы. Радциг в этом деле вероятно будет более благосклонен — всё-таки единственный, пусть и незаконный, сын. А вот Гануш, беспокоясь о племяннике, вряд ли захочет учитывать пожелания юного бастарда.       К сожалению, ни в Пиркштайне, ни в верхнем замке панов не нашлось. Стражники, конечно, были готовы впустить Индро — особенно в Пиркштайн, где ему была отведена комната, но до завтрашнего дня, по словам солдат, ни один, ни второй точно не собирались вернуться. После неудачной попытки выйти на связь с панами Индржих просидел большую часть дня в ратаевской корчме, сыграл несколько партий в кости, обменялся кое-какими новостями с горожанами. Стоило солнцу начать клониться к закату, как он направился обратно на мельницу. Тереза должна была заканчивать с дневными делами, и вечер, надеялся Индро, можно было посвятить любимой. Как только он подъехал ко двору, его тут же окликнул Пешек; завел его за угол, и сразу взялся за дело:       — Индро, мой дорогой друг. Мне кажется, вы с Терезой друг другу не безразличны. Я знаю, знаю, — приподнял мужик ладони, — Отца, ну, того, кто вырастил, ты потерял, от пана совета не дождешься, так что я помогу. Ты уже мужчина завидный, знаешь кузнечное дело, планы имеешь. Тереза тоже девушка не промах — готовит хорошо, за домом следит ответственно, не ленится, да и собой хороша. Пора договариваться о женитьбе.       Индржих смущенно почесал голову, потупил взгляд.       — Признаться честно, я за этим и ехал, но сначала хотел бы получить ее согласие. Нехорошо будет, не проведя вместе хоть немного времени, сразу жениться.        — Ай, — махнул рукой Пешек, — До свадьбы вам далеко в любом случае. А вот договориться можно уже и сейчас. За согласие ты вообще не переживай — против она не будет, а коли будет, то мне все равно. Главное, я знаю: ты парень достойный, и девчушку под венец тебе смело отведу.       — Ну нет, Пешек, так не пойдет, — запротестовал юноша, нахмурившись, — Пусть ты и готов ее выдать, я не смогу девушку против воли взять. Давай я сначала все же с ней обсужу, и, если все в порядке — детали обсудим.       — Воля твоя, хотя зря ты тянешь. И, это... на большое приданое шибко не рассчитывай. Все-таки мне она не дочь родная.       Индро усмехнулся и уже собрался уходить, но Пешек окликнул его снова, — Кстати, парень, тут еще дело одно есть…        — О, нет: извини за повторный отказ, но с такими делишками я завязал. Я не бедствую, хватит с меня позора. Если нужно, думаю, заведешь себе еще одного ученика.       Пешек недовольно нахмурился, но отпустил Индржиха без лишних слов. Все-таки правда была за ним — жениха более престижного ему для Терезы найти будет непросто.       — Только, Пешек, последний вопрос, — спохватился Индро и развернулся, — Должен ли я сплести для нее венок? — поднимать эту тему было стеснительно, но, припоминая свадьбу в Семине и неловкие попытки Яна плести венок, Индро все же решил уточнить.       — Что? — с явным удивлением произнес тот, — Нет, конечно. Венок она сплетет сама, и уже после помолвки. А для тебя будет плести, наверное, кто-нибудь из местных женщин, раз твоя мать погибла.       Индржих смутился еще сильнее. Поступок Яна тогда, почти месяц назад, теперь представился ему в совершенно ином свете. И правда, в деревнях девушки плели венки либо для себя, либо для возлюбленных мужчин, но юношей он за этим занятием никогда не видел, да и сам, конечно, ничего не плел. В тот день Индро решил, что у дворянства чуть иные обычаи, о которых ему невдомек — но неуклюжесть плетения, смущение Птачека, то, что он сразу же выкинул неоконченную работу… Теперь Индржих знал, кому предназначался этот подарок, и в душе все в момент перевернулось.       — Где ты понабрался такой ерунды? — спросил Пешек, приподняв одну бровь.       — У… одного паныча. Немного другие обычаи, — ответил юноша, едва скрывая свое потрясение, — Но мы сделаем все по-простому, как в деревнях.       Прежде, чем все же пообщаться с Терезой, Индржих решил немного прогуляться сам по себе. Уже больше недели прошло с их расставания с Яном, а каждое напоминание о нем по-прежнему заставляет сердце ныть. Ну и как он теперь, столь плотно увязший в грехе и в своих собственных мыслях, сможет спокойно жениться на бедной девушке? Что же это будет такое — сегодня он грезит о близости с ней, завтра предложит руку, а потом? Будет просыпаться ночью на мокрых от пота простынях, вспоминая, как прикасался к мужчине, и следующим же утром принимать ласку и поцелуи от нее? Навсегда унесет эту тайну, такую волнующую, с собой в могилу, и будет лгать самому близкому человеку на всем свете — долгие годы, до конца своей жизни?       Индро не хотел уподобляться Мартину, не хотел лжи. Не говоря уже о том, что далеко не факт, что Птачек исчез из его жизни навсегда — вполне вероятно, что Гануш зашлет его обратно, тащить этого остолопа силой под венец. И тогда бедному оруженосцу придется еще черт знает сколько времени смотреть в его голубые глаза, пронзенные болью, и сожалеть о своем выборе, будь он хоть триста раз правильным. Придется стыдиться, надеяться, что все прекратится само собой, что дружба вернется, что они никогда больше об этом не заговорят, только вот дрянное воспоминание так и продолжит всплывать перед глазами. Пока что сил хватало затолкать его куда подальше, хватало сил почувствовать тошноту от своих согрешений, но что потом? Вылечит ли этот ужас время?       Вокруг было так спокойно. Слева — баньки, в которых он и купался, и предавался когда-то давно, еще до Терезы, любви, в которых пил и гулял. Где-то справа, далеко за рекой, было Ледечко, где юноша долго и упорно играл с местным мастером в кости. А в душе свирепствовал ураган. Индржих склонялся к единственному решению, которое лишило бы его душевных мук — он должен рассказать любимой обо всем — даже о самом тайном. Только так она получит честного, пусть и непутевого мужа, только так стыд за измену померкнет, только так интрижка с Яном уйдет в далекое прошлое. Но шаг был рискованным — он не просто накосячил, но накосячил особенно отвратительно. Скорее всего, Тереза его отвергнет после такого, но лучше получить отказ, чем мучиться и лгать до конца жизни. В конце концов, девушка должна сама решить, какого мужа хочет, и достоин ли ее Индро — настоящий Индро, а не тот, какого она себе выдумала.       — Что тревожит тебя, милый? — спросила Тереза совсем тихо, когда они встретились и отправились вместе в корчму, — Пешек чем-то тебя озадачил?       — Да нет, просто я… — Индро замялся, не зная, как начать тяжелый разговор, и решил, что подумает над этим чуть дольше: еще есть время насладиться теплотой девушки, пока все не пошло прахом, — Я не нашел панов сегодня. Это нехорошо. Мне все же нужно завязать все узлы, прежде чем я отправлюсь в Прибыславицу.        — Зато у нас есть немного времени вместе, прежде чем вновь разлучимся, — приободрилась Тереза.       — В смысле? — удивился Индро, — Я, если честно, хотел бы забрать тебя с собой.       — Не думал же ты, что я сразу с тобой поеду? — засмеялась она, — Тебе еще дом строить, дело начинать, к свадьбе нужны все приготовления… Или ты забыл, что обычно между помолвкой и женитьбой проходит несколько месяцев?       — И мы еще даже не помолвлены, — горько заметил юноша, а затем взял ее ладонь в свою. Тереза засмеялась вновь, уже с хитрецой.       — Зато я подслушала твой разговор с дядей, — лукаво отвечала она.       Индро почувствовал, как щеки залило краской; его возлюбленная, тоже порозовев, игриво пошла вприпрыжку, явно готовая к предложению руки и сердца. Ох, все должно было пойти совсем не так, еще столько нужно сказать…       — Ну, не торопись. Разве, хм… Сейчас подходящая романтическая обстановка?       — Ну ладно, ладно. Я подожду еще, — Тереза остановилась, взяла его за обе руки, приподнялась на носках и чмокнула в губы, — А это тебе для храбрости. Или потребуется нечто большее?       Она взглянула на него томно, придвинулась ближе. На тропинке вокруг никого не было, и Индржих, не в силах терпеть влечения, приобнял ее за талию; тут же ощутил сладкую дрожь, притянул к себе и поцеловал, уже куда более страстно. Тереза обхватила его за шею, прижалась, их языки соприкоснулись, она жадно выдохнула, и, стоило им чуть отодвинуться друг от друга, прикрыла глаза, явно борясь с подступившим желанием.       — Ну, если тебе нужно так много, чтобы набраться храбрости, то нам следует дождаться ночи…       Она улыбнулась и почти побежала в сторону корчмы, смеясь и крутясь вокруг своей оси. Юноша шумно выдохнул, стараясь унять моментально начавшее его тревожить возбуждение в шоссах. Жажда страсти постепенно затапливала весь его разум, отодвигая прочь все остальное. Индро через силу улыбнулся и последовал вслед за своей милой. Они едва смогли дойти до корчмы, не хватаясь друг за друга на людях прямо посреди Ратае. Корчмарь даже не удивился, что, проведя почти весь день у него, Индржих вернулся — и теперь с девушкой. Парень, тем временем, просто смотрел на Терезу, обращая мало внимания на все происходящее вокруг них: словно голодный зверь, так долго не видавший женской ласки. Она, понятно, все знала; дразнила, почти подставлялась иногда так, чтобы Индро не мог сдержаться и прикоснулся к ней — так, как было бы непозволительно. Он был настолько на взводе, что, казалось, стоит ей коснуться его чуть интимнее всего на пару секунд, и этого хватит для финиша.       Эти двое обсуждали все, что приходило им в головы — немного политики, немного сплетен, бесконечные игривые комплименты в сторону друг друга. Это было невероятно приятно, но, стоило немного отвлечься от беседы и пива в кружке, когда Тереза отошла привести себя в порядок, как в голову начали возвращаться горестные мысли. Прежде, чем он снова сорвется и будет с ней близок, она должна знать. Может быть, по дороге назад до мельницы?       Но, возвращаясь обратно, Индро так и не решился, и, несмотря на вожделение, смог сдержать свой порыв завалить Терезу на ближайший сеновал и брать ее всю ночь. Еще одного издевательства над любимой он бы себе не простил.       Уже ночью, в мельничном доме, молодые люди лежали в темноте: оба не могли уснуть. Индржих иногда поглядывал на Терезу, видел, как она смотрит в ответ, слегка прикрывая глаза ресницами.       — Знаешь, Индро, — начала она шепотом, — Я ведь уже начала свыкаться с тем, что ты не вернёшься.       — Я же дал обещание, — так же тихо ответил он, — Я не смог бы его нарушить.       «Но смог нарушить другое» — горько подумал парень.       — Я знаю, просто… жизнь шла своим чередом, от тебя ни весточки, — девушка замолчала ненадолго, взвешивая, стоит ли говорить дальше. Голос ее стал совсем понурым, — К Пешеку уже приходили за меня свататься. Я едва уговорила его обождать ещё немного, прежде чем отдавать меня за другого. Он и не верил, что ты захочешь меня в невесты.       — Почему ты так грустишь? Я же пришел. Я здесь, — Индро приподнялся на локтях, с волнением взглянул на любимую.       — А что, если ты снова уедешь, так и не обустроив помолвку? Сегодня ты ведь так и не сделал предложения.       — Я не мог, не так сразу. Ты же знаешь, я люблю тебя. Просто… Если правда желаешь за меня выйти, даже… после всего, что со мной случилось в поездке, то я тут же попрошу твоей руки, — слова давались Индро с трудом. И дальше будет только сложнее.       — А что с тобой такого случилось в поездке, чтобы я захотела тебе отказать?       Ком подступил к горлу. Индржих все еще не был готов открыть все свои секреты, по крайней мере пока.       — Много чего. Я старался рассказывать только о самом неизбежном и о самом хорошем. Давай пока поспим, я должен еще раз попытаться связаться с панами и собрать мысли воедино.       Утром Волк за считанные минуты донес Индро к воротам Пиркштайна. Как человек всем известный, он сразу же был допущен прямо в обеденный зал: пан Радциг, королевский гетман и, видимо, уже бывший пан Скалицы, трапезничал. Юноша вежливо поклонился отцу и был приглашен за стол.       — Так-так-так, Индро пожаловал назад в Ратае. Не ожидал увидеть тебя так скоро, сынок, — поприветствовал Радциг своего бастарда.       — Здравствуй, отец. Так уж вышло, — юноша сел, слуга подал ему бокал вина, тарелку и столовые приборы. На большом блюде в центре стола стояли различные яства: правда, довольно простые — всего лишь поздний завтрак без присутствия посторонних, — Я хотел немного с тобой потолковать.       — Я весь внимание.       — Я… — Индро замялся, не будучи до конца уверенным, как попросить о прекращении службы. Ещё пару месяцев назад он, желторотый мальчуган, стоял здесь же и умолял Радцига пожаловать ему место. А сейчас, возмужав, набравшись опыта, наконец став полезным — хочет от него отказаться? Немыслимо! — Я хочу обосноваться в Прибыславице.       Радциг слегка прищурился, явно задумавшись.       — И что же ты хочешь там делать? — Радциг явно выбирал слова с большим усердием, — Прибыславица — не мой надел, а ты — мой человек. Вряд ли я смогу устроить для тебя что-то подобное.       — Я хочу стать там кузнецом. Как Мартин, — заторопился ответить Индро, — Да и меня готовы там принять: не думаю, что пан Дивиш будет против.       Радциг задумался ещё сильнее. Он отложил столовые приборы, глотнул вина, отошел от стола. Несколько минут отец смотрел в окно, на яркие лучи солнца, переливающиеся через витражи.       — Сынок, кажется, ты должен мне рассказать все как следует и по порядку, — пан приподнял подбородок и пристально посмотрел на своего незаконного сына. Индржиху стало немного не по себе. За прошедшие месяцы он так и не смог окончательно привыкнуть к своему происхождению.       — Я устал от войны, отец. И устал от политической грызни. Мне тяжело убивать людей, тяжело смотреть, как больно близким. С паном Птачеком мы… повздорили, и он отослал меня. Я обдумал свои варианты, чего мне самому бы хотелось, и нашел место, которое мне по душе. Кузнецом, в Прибыславице, и в жены хочу взять Терезу, дочь мельника из Скалицы.       Индро произнес свою речь практически на одном дыхании. Радциг почти никак не отреагировал — просто рассматривал сына, пока тот сидел, потупив взгляд. Отец продолжал крутить в руках свой бокал, сделал пару шагов в одну сторону, в другую, и наконец произнес:       — Все не так просто, Индро. Хочешь ты того или нет, но в политической игре ты уже — фигура. Пока что, конечно, пешка, но, будь на то воля короля, ты мог бы стать и чем-то более значимым. Бросать все сейчас может казаться заманчивым: быть может, ты ждёшь, что мирная жизнь, как у Мартина, тебе доступна и до нее — лишь рукой подать... Только вот Мартин, хоть и был хорошим человеком, был простолюдином. А ты — бастард. И ладно я, но об этом знает уже половина Богемии. Уйдешь с доски сейчас, и мелкие шавки раздавят тебя, только чтобы повлиять на меня.       — Отец, я…       — Нет уж, — перебил его Радциг, — Помолчи. Я уберегал тебя от службы панам, от политики — так долго, как только мог. И в итоге ты напросился в этот мир сам. Но даже если и не напросился бы… Что ж, посмотри ещё раз на свой клинок.       Индржих бросил короткий взгляд на ножны, висящие на его поясе.       — Он всегда должен был быть твоим. Мартин этого, конечно, не знал, но с дареного меча и должен был начаться твой путь воина и гетманского бастарда.       Радциг призадумался, опустил глаза. Юноша все ещё не осознавал до конца того, что сказал его отец. Клинок? Вся картина складывалась — как отец позволил Индро опробовать его, как намекал на обучение… Но всё-таки после всего случившегося сложно было воспринимать меч иначе, чем «отцовский».       — Конечно, все пошло совсем не так, как я задумал. Иштван Тот оказался крысой — впрочем, благодаря тебе на одно помойное животное в мире стало меньше — мою Скалицу сожгли, и вместо приятного подарка меч стал для тебя огромным источником стыда и скорби. Сынок, я не хотел тебе такой тяжёлой судьбы, такой немилой участи. Но не в моих силах повернуть время вспять.       Отец отставил бокал с вином, вновь сел за стол. Индро не был уверен, как правильно реагировать, но одно было ясно наверняка — желание быть с Терезой никуда не исчезло.       — Я все ещё хочу поступить по-своему. Нет ничего постыдного в той судьбе, к которой я стремлюсь.       — Дело не в стыде. Дело в невозможности такого исхода. Крестьянину кажется, что жизнь пана — одни лишь пиры, женщины, лень и богатство. Теперь ты знаешь, что дворянское сословие — не только лишь его фасад. Приходится принимать тяжёлые решения. Приходится брать грех на душу. Приходится жить в постоянной опасности.       Индржих сжал кулаки. Все это было чертовски несправедливо. Лучше бы он погиб в тот мартовский день от половецкой стрелы.       — Именно поэтому я хочу простой жизни!       — Хороша будет твоя простая жизнь, когда придется таиться от соглядатаев, опасаться ублюдков вроде Иштвана, которые могут схватить твою семью, лишь бы вызнать подноготную королевского гетмана и панов из Липы.       Кажется, Радциг тоже начинал злиться. В этот момент они — отец и сын — были так похожи. Упрямились, не хотели отступать от собственной истины.       — Разве не настали мирные времена? Сигизмунд покинул страну! — почти вскричал Индро, приподнимаясь на стуле.       — Наш король в плену! В стране как не было, так и нет единства. Вацлав так и не сделал ничего с папским схизмом; Рожмберки, возглавляющие панский союз, все ещё чертовски сильны, а ты считаешь, что сможешь просто спрятаться, как чернь!       Радциг вновь поднялся, опёрся руками о стол, повышал голос. Индро огрызнулся.       — Да кому я нужен!       — Мне. Ты — мой сын. Ты — куда более умелый воин и тайный агент, чем признаешь сам. Я нуждаюсь в тебе намного больше, чем Прибыславица нуждается в кузнеце.       Напряжение между ними двоими начало спадать. Индржих почуял то, чего душа хотела уже без малого месяц — дело. Он не хотел убивать и калечить, но пока у него была работа, можно было забыть о морали и боли, хотя бы на время.       — И куда мне ехать?       Радциг усмехнулся, уселся на свое место, отхлебнул вина:       — Ты невероятно исполнителен. Сдается мне, Гануш не просто так велел тебе следить за Яном Птачеком. А я уж боялся, что ты начал перенимать его манеры. Что ж, он не должен пропустить свадьбу ни при каких условиях — вот и твое задание.       Индро нахмурился, все вновь заходило в тупик.       — Мы поссорились, я же сказал. Он не желает меня видеть.       — Напомню, что я посылаю тебя не развлекаться, а работать. Поссорились? Так помирись! Сделай все, что нужно, чтобы Ян вновь спокойно относился к твоему обществу.       Индржих скрестил руки на груди. Птачек был ему слишком близок, чтобы втираться к нему в доверие против их общей доброй воли.       — А ещё у меня нет желания вынуждать его жениться.       — Это меня совершенно не волнует, — голос отца стал резче: ещё немного, и вновь могла бы начаться перепалка, — Женитьба — его долг. Твой долг — слушаться своего отца и пана. Я тебе о твоём долге напомнил, так вот теперь ты напомни Птачеку о его.       Лицо Индро поперек его воли исказила гримаса недовольства. Вновь ехать к Яну было бы безумно больно, оставлять Терезу — ещё больнее. Вновь мог понадобиться клинок против недоброжелателей панов. Вновь был риск окунуться в мерзость войны. Но отец был, к сожалению, прав. Индро — мужчина, не мальчишка, и взаправду обременен долгом.       — Я должен подумать, отец.       — Хорошо, у тебя есть несколько дней. Но не смей исчезать.       Радциг Кобыла наконец расслабился и улыбнулся. Мужчины покончили с обедом, перекинулись ещё несколькими дежурными фразами и разошлись. На душе у Индржиха было неимоверно тошно. Его мечты вновь оказались разбиты в пух и прах.       Разочарованный разговором с Радцигом, Индро поплутал немного по городу, пока не вышел к внешнему ристалищу, где сотник Бернард тренировал новых бойцов. Хотелось снять напряжение хоть каким-то занятием, а одолеть Бернарда было и правда задачей не из простых.       Слово за слово, и Бернард предложил Индро показать молодым, чего стоит воин, закалённый в бою. Юноша плюнул на землю, не сильно довольный перспективой бить палкой мальчишек, но все же согласился; накинул нагрудник и шлем, вооружился деревянным мечом. Выступил сначала против самого самодовольного. Выпад, парирование, обманный маневр — и вот клинок уже угодил мальцу по голове, тот потерял ориентацию всего на миг, и этого было достаточно, чтобы приставить конец оружия к его горлу. Второй не уступал чуть дольше, но оказался не готов к тому, что Индро ударит его навершием меча по плечу. Этот бой также закончился очень быстро.       Бернарду пришлось все же самому выступить против Индржиха, пока мальчишки зализывали свои раны. Здесь уже пришлось попотеть как следует — сотник был быстр, как сокол, и ловок, как рысь. Оставленный без практики на некоторое время, Индро, раздосадованный, схватил от настоящего мечника несколько весьма неприятных ударов, а сколько по нагруднику пропустил — и не счесть. Была в этом, однако, и награда для неспокойного разума: мышцы начали болеть после работы с утяжеленным тренировочным мечом, травмы тела приглушили бездну, разверзшуюся внутри, и вынужденная концентрация на поединке очистила голову.       После визита в купальни, решил юноша, настал момент, которого он так долго избегал. Если любимая готова быть благосклонна к нему даже зная всю правду, за это стоит грызться хоть с самим королем.       Тереза уже ждала его на лавочке во дворе. Они мило улыбнулись друг другу; Индро взял ее нежную ладонь в свою руку, и вместе они пошли вниз по реке. Когда они только начали встречаться, то уже гуляли здесь, сидели у реки на небольшом пикнике. Сейчас, в заходящих лучах солнца, это местечко выглядело очаровательно: ничем не хуже, чем раньше, пару месяцев назад — разве что листья начали желтеть.       Как же она была прекрасна, его Тереза. Индро хотелось быть рядом с ней каждый миг, каждый час. Сердце его с каждой минутой начинало стучать все быстрее, ладони покрывались потом, душа сжималась от ужаса, и все же где-то очень глубоко теплилась надежда, что девушка поймет его и простит. Будет ли она готова разделить с ним судьбу иную, чем простая жизнь ремесленника? И даже если и так — это ведь не самая страшная тайна.       Они уселись на самом берегу и какое-то время молча смотрели на речку Сазаву. Солнечные блики бежали по ряби на воде, над их головой пролетали птицы. Пахло речным илом и тростником. Такая простая, обыденная картина — вдалеке всего лишь деревянные крестьянские дома, тут никакой тебе вычурности — ни фонтанов, ни мостов с фигурами, но этого было более чем достаточно, чтобы радовать глаз.       Индржих вымученно улыбнулся. Конечно, Тереза прекрасно видела, что он тревожится, чуть хмурила брови, да и ждала, пожалуй, обещанного прошлой ночью рассказа. Она подвинулась ближе, коснулась его бедром, взяла его руки в свои.       — Ты так ни словом и не обмолвился, милый. Может, всё-таки расскажешь, что случилось? — девушка сделала небольшую паузу, поджала губы, — Плохие новости от пана Гануша?       — И это тоже, только не от Гануша, а от Радцига, — вздохнул Индро в ответ, — Я даже не знаю, с чего начать.       — Пока ты не расскажешь — не прекратишь терзаться.       Ох, как же она была права…       — Отец не хочет отпускать меня с панской службы. Скоро мне вновь придется покинуть Ратае.       Тереза сжала его руки, посмотрела вдаль, на противоположный берег реки. Ей наверняка было больно.       — И ты ничего не можешь сделать? Не можешь просто убежать со мной?       — Я больше никогда не убегу, — прошептал он почти беззвучно, только губы шевелились в такт словам. Юноша вздохнул, прикрыл глаза, и продолжил уже громче, — Не знаю. Я не пан, но и не простолюдин. Политика достанет меня в любой глуши. Убийца или мучитель может прийти в ночи — и ладно бы только за мной!       — Знаешь, ты ведь говорил, что отец Богута голубых кровей? Он ведь смог уйти из своей прежней жизни, — заметила Тереза, ощутимо раздражаясь.       В этом ключе Индржих не задумывался над сложившейся ситуацией. Ведь хватало представителей панских семей, которые жили весьма просто. Что же отличало его, простого бастарда, от них?       — Я… не воспринимал это так. Но в любом случае, Радциг требует от меня исполнения долга и его воли. Я не смогу отказать отцу так легко. И потом, быть может, я и правда натворил много больше дерьма, чем Богута, и мир так легко меня не забудет.       — И какая судьба меня ждёт? Все время реветь ночами, не зная, вернёшься ли ты следующим утром?!       Тереза сжала его ладони ещё сильней, посмотрела в глаза любимому — явно боролась сама с собой.       — Такая же судьба уготована многим девушкам. Вряд ли это хуже, чем против воли стать женой какого-нибудь ублюдка.       Девушка отпустила его руки, начала нервно потирать свои губы. Ненадолго они отвернулись друг от друга, жаждущие быть вместе, но испытывающие так много преград.       — Я почти готова смириться с этим. Ты слишком много значишь для меня. Ты — единственный, кто у меня остался. Если придется мучиться ради коротких моментов, что мы вместе — значит… буду. Наверное.       Момент настал. Сейчас или никогда. Сердце забилось в груди, Индро начал часто дышать. Слова едва выходили из его горла.       — Тереза, милая… Прежде, чем ты согласишься на такую судьбу, ты должна узнать еще кое-что…       Девушка глянула на него выжидающе, явно боясь услышать что-то ужасное и надеясь, что тот лишь накручивает себя.       — Я… пока уезжал, в общем… я тебе изменил.       Тереза лишь вздохнула, повернулась в сторону реки и молча устремила взгляд вдаль. Лицо ее вмиг потеряло все эмоции. У Индржиха же сжалось сердце: он так хотел, чтобы любимая уже вынесла свой вердикт, но девушка молчала.       — Я люблю тебя, понимаешь, — продолжил он, — Просто произошло столько ужасов, столько убийств, что все поистине важное в жизни отошло на второй план. Я сожалею, я очень искренне сожалею…       Она помолчала еще немного, сорвала цветок около себя и сжала его в ладони.       — Знаешь, я ведь ожидала такого. Индро, который готовится стать неверным мужем, ещё даже не попросив моей руки, — Тереза горько усмехнулась, опустила голову. Было больно смотреть, как она мучается, больно смотреть, как уже второму близкому человеку он разбивает сердце, — И кто она? Или ты собрал всех шлюх из банек?       — Их было несколько. Не думаю, что ты хочешь знать подробности, — Индро тоже опустил голову.       — Ты прав, не хочу, — девушка скривила в отвращении губы, — Я бы, может, могла простить тебя, останься ты в кузне, как и хотел. Но тебя вновь ждут разъезды. И ты хочешь, чтобы я верила, что ты не изменишь мне вновь?       — Нет, конечно… я, быть может, все же смогу что-то придумать, уговорить отца меня отпустить. Я правда хочу будущего с тобой, Тереза.       Она лишь покачала головой, отодвинулась чуть дальше.       — Мне больно. Если ты и правда раскаиваешься, если сделаешь все, чтобы не уезжать…       — Только вот… — Индржих готов был задохнуться в этот момент, — Есть ещё кое-что…       Руки его начали трястись, он не мог найти себе места, встал, стал наматывать круги у берега. Индро дышал так часто и поверхностно, что голова и впрямь закружилась, и, порываясь открыть свою самую жуткую тайну, он резко хватал ртом воздух, но слова так и не находили выхода.       — Ну что ещё? — горько сказала девушка, опуская руки. Проблеск надежды улетучился из ее взгляда, — Теперь ты вряд ли меня удивишь.       — Я… просто… было кое-что… — парень не знал, куда деть руки, глаза его не видели, на чем сфокусироваться, — Я совершил один грех… Я даже не знаю, как сказать… Это было только один раз. Я это сделал. Один раз… С мужчиной.       Индржих зажмурился, отвернулся. Сердце колотилось, как бешеное, но теперь он открыл Терезе всю правду. Если она сможет простить, принять его, то он никогда больше не будет ни с кем, только с ней. Никогда не обидит ее, никогда не обманет, и, самое главное, сможет доверить ей любой кошмар, любую тайну…       — Что? — лишь спросила девушка.       Она не поняла? Не поверила? Впрочем, повторить то, что уже было сказано вслух, оказалось чуть проще.       — Я… переспал с мужчиной.       Тереза просто молча уставилась на него. Ее брови поднялись ненадолго, а потом она медленно опустила взгляд и уставилась в землю. Девушка вздохнула, и спустя время, которое Индржиху показалось часами, она горько усмехнулась. Юноша все это время внимательно наблюдал за ней, пытаясь уловить малейший проблеск принятия. В ушах гудело, сердце будто замерло.       — Я даже не знаю, что сказать тебе, — нашла она наконец в себе силы дать хоть какой-то ответ. Голос ее звучал так, будто она оплакивала мертвого, — Наверное, стоит тебя поблагодарить?       Индро ничего не ответил, он все ещё маялся и ждал вердикта. Не услышав от него ни одного слова, Тереза все же решила уточнить.       — После такого заявления я меньше буду плакать этой ночью. Да и сожалеть, что мы расстались, буду не так горько.       Индржих замер, ещё не осознавая услышанного. Впрочем, это должно было случиться, разве нет? Он ведь понимал все заранее, лишь надеясь на чудо.       — То, что это было… это была ошибка. Мне не стоило, и я с того самого дня раскаивался…       — Я не могу терпеть одно издевательство за другим. И муж-содомит мне не нужен. Никогда. Ни при каких условиях. Уходи, служи панам сколько влезет. Гоняйся за любыми юбками — хоть за обычными, хоть за латными. Все, что я могу для тебя сделать — помолиться за твою грешную душу.       Тереза встала, отряхнулась, будто он облил ее помоями. На ее лице была смесь боли и отвращения, в глазах блеснула влага, и, бросив последний взгляд на своего горе-любовника, она направилась обратно к мельнице. Индржих медленно опустился на землю, обхватил голову руками. Теперь он и правда остался один, отвергнув всех, кто готов был его ценить.       Уже сидя в своей комнате в Пиркштайне, Индржих вновь спрятал в ладонях лицо. Возвращение на мельницу после такого расставания было ужасно неловким — он мог слышать, как Тереза рыдала в комнате, но зайти и забрать свои вещи пришлось все равно. Они не перекинулись ни единым словом, только внутри все горело от стыда. Пешек тоже, мягко говоря, не был счастлив разрыву — Индро пришлось открыть ему часть правды: что он был неверен и сознался в этом. «Ты что, дурак совсем?! Какая разница, скольких девок ты трахнул, если она об этом не знала?» — сокрушался старый мельник: так же, как и все остальные советчики, совершенно не понимая его мотивов. Впрочем, Пешек все равно настаивал на помолвке: мол, поплачет и простит, а если и не простит — смирится со своей судьбой; дальше уж стерпится да слюбится. Пришлось ему, тем не менее, отказать.       Конечно, это было ожидаемо. Какая девушка захочет себе такого мужа? Да и кто вообще захочет иметь дело с таким, как он? Все нормальные люди отворачиваются от содомитов, любой, кто знать будет, даже руку ему не пожмет, а, если дело зайдет достаточно далеко, его могут и сжечь заживо. Один наиглупейший шаг — и вот, пожалуйста — Индро сидит один, отвергнутый возлюбленной, заливает свое горе сейвовицей (возможно, стоило пить ее до рокового признания, а не после — на удачу), и не видит впереди ничего хорошего в своей жизни.       В этот вечер нажрался он знатно. На полу валялось несколько пустых кувшинов с разной выпивкой, и в конце своей одинокой попойки Индржих уже не мог сфокусировать взгляд даже на собственных руках. Правый бок нещадно болел. Самым мерзким, впрочем, было то, что сколько бы он ни пил, мысли о Терезе никак не хотели покидать его голову. Когда нужно было забыть очередную резню, очередную жестокость — выпивка справлялась на ура, но женщина только ярче впечатывалась в рассудок. Хотелось выть, хотелось бить стены, хотелось повернуть все вспять, так надолго, как только возможно, чтобы всего этого не существовало. Почему Радциг не мог велеть ему пойти и убить какого-нибудь гада?! Это было бы проще. Отнимать жизни проще, чем строить свою собственную. Пока месть гнала Индро вперёд, любую боль, любое испытание можно было перекрыть чувством долга, необходимостью убивать. Теперь же он убил всех, кого поклялся. Яркие глаза, полные осуждения, вспыхнули где-то в углу комнаты, едва освещаемой свечой.       — У меня была жена, дети, друзья. Что же ты сегодня один?       Индржих не видел его лица, но голос, интонацию, акцент не мог не узнать. Маркварт фон Аутлиц.       — Я убил тебя! — вскричал юноша в темный угол, смотря в эти очи.       — Меня убил, или себя? — сказал мужчина с усмешкой. Смутные очертания его лица показались из тени.       — Я жив! Ты лжешь! — продолжил кричать Индро, отходя в противоположный угол. Рука сама потянулась к отцовскому мечу, но кроме осуждающих глаз мертвого человека он ничего не видел достаточно четко, и, попытавшись достать клинок, он обнажил его лишь частично, не удержал равновесие и свалился на пол.       — Снаружи — быть может, жив. Но жив ли ты внутри? Раньше ты любил и стремился жить, и мне жаль, что я отнял это у тебя, — Маркварт вышел из тени полностью, были четко видны его запавшие глазницы, гнилая рана от арбалетного болта в плече, — Но что теперь, Индржих из Скалицы?       — Не подходи ко мне, дьявол!       Индржих продолжил орать, и в следующий миг фон Аутлиц исчез, будто его никогда и не было, и на его месте оказались двое стражников, ворвавшихся в комнату с оголенным клинками. Индро не видел их лиц, все было размыто, он продолжал отмахиваться и кричать, будто враг ещё здесь. Вскоре его скрутили и окатили холодной водой. На секунду такая экзекуция принесла просветление мыслей. «Это было всего лишь видение. Он не восстал из мертвых.» — понял Индро и сразу же отключился.       Следующее утро было поистине отвратительным и началось с рвоты на пол. Руки тряслись, живот сводило омерзительными спазмами, во рту был горько-кислый привкус перегара и блевотины. Почти до полудня Индржих пытался привести себя в относительный порядок: отмылся, пил воду; есть, правда, ещё ничего не мог — слишком перебрал накануне — но, даст Бог, к вечеру он позавтракает.       Один из стражников чуть заполдень передал ему послание: приглашали — нет, требовали — составить компанию панам в обеденном зале. Его по-прежнему мутило, и мысль о еде и тяжёлых разговорах никак не помогла больной голове.       На обеде присутствовали пан Радциг, пан Гануш, вернувшийся, видимо, со своих дел, ратаевский священник и несколько слуг. Индро привел себя в лучший вид, насколько это было возможно — любимая черная куртка, воротник, расшитый золотом, но, увы, рядом с помятым лицом любая одежка смотрелась из рук вон плохо.       — Явился не запылился, — начал с порога Гануш, — Сбегает с задания, гуляет с девкой, шатается по корчмам, а потом будит своими криками половину замка в ночи!       — Прошу прощения, паны, — поклонился Индро вежливо: во время наклона голова страшно закружилась. Пришлось сесть за стол, едва дождавшись приглашения.       — Ладно уж тебе, Гануш, не будь так строг, — заметил Радциг, — До ночных криков он вполне себе соблюдал приличия. А после того, что бедняге довелось пережить, многие из нас кричали бы ночами.       — Ай, — махнул пан из Липы рукой, — Я хотел оставить его с племянником, чтобы Птачек поучился ответственности и послушанию, а не чтобы твой бастард перенимал худшие привычки моего подопечного.       — Это мы уже обсудили давеча. Он все понял. Я не для того тебя позвал, Индро, — обратился отец к юноше, — У меня к тебе очередной приказ — завязывай перебирать с выпивкой.       Парень сжал зубы. Опять то же самое, только от другого пана. Что можно было сделать, если рука сама тянулась к бутылке?       — Он поминал имя дьявола! — вставил свое слово священник, — Кто знает, быть может, он одержим!       — Ох, и зачем мы тебя позвали, напомни? — заворчал на священника Гануш, — Крик в ночи не равен одержимости.       — Вы меня позвали, чтобы разобрать вопросы финансирования здешней церкви и необходимых реноваций перед свадьбой пана Птачека. Но вопрос ночных криков меня тоже волнует, да.       — Предпочту, чтобы ты сосредоточился только на финансах, и оставил моего сына в покое. Тут мы сами, — одернул священника Радциг.       — Короче, курва мать, прекращай пить так, будто это твой последний день! — выругался Гануш, — И не будет тебе ни криков, ни позора.       — Слушаюсь, пане, — тихо ответил Индро, стараясь заглушить тошноту водой.       Дальше паны какое-то время говорили, вообще не замечая юного бастарда — всем было понятно, что он почти их не слушает и лишь пытается держаться в достойном виде. Впрочем, хотя бы общую суть разговора стоило уловить. Священник требовал больше финансов, Гануш отвечал, что не может набрать ещё больше кредитов ради жадности духовенства, а Радциг очень сильно торопил всех с подготовкой и рекомендовал нанять оставшихся на улицах Ратае скалицких беженцев за полцены, чтобы выполнять самые трудные или опасные работы, например, небольшой высотный ремонт крыши. И Гануш, и священник были этим недовольны, но Радциг настаивал — и как друг, и, отметил Индро, как гетман. Помимо прочего, Гануш заикнулся про бюджет Ратае на ближайшие 5 лет, упомянул, что для восполнения казны придется заглянуть к окрестным панам, и поинтересовался советом Радцига, какие владения лучше посетить и окажет ли остаток скалицкого гарнизона поддержку. Индржих ни черта не понимал. Голова шла кругом от затхлого воздуха, от нудных бесед. И чего это отец так дёшево продает своих людей? Какой, мать его, бюджет на 5 лет, если планировать его очень вскоре должен будет Птачек? Какие ещё гарнизоны? Витраж отрывков диалога никак не укладывался в одну картинку, и юноше очень захотелось опохмелиться, желательно побыстрее.       Кажется, именно упоминание гарнизонов раздосадовало отца больше всего. Гануш и Радциг обменялись взглядами, которые явно значили больше, чем бастард был готов осознать.       — И все же мне нужно больше средств! — воскликнул священник, — Иначе не видать вам свадьбы при всём шику!       — Ох, верно говорит Ян Гус — все только набивают свои карманы… — грустно заметил отец, и Гануш хрюкнул от смеха, ему поддакивая.       — Уж как бы мы ни спорили с паном гетманом, а тебе придется довольствоваться тем, что есть. И работу в твоей вотчине выполнить в срок, — ещё раз попрекнул святошу Гануш, — А то дождешься, что я отправлю кого-нибудь сверять твои счета.       Беседа вновь превратилась в перепалку. Священнику пришлось сдаться, и он ушел восвояси. Паны начали спорить теперь о сроках свадьбы — планировали на середину октября. «Так скоро, — подумал Индржих, — Ещё буквально месяц и сбудется его самый страшный кошмар».       — Слышишь, сын? — обратился к нему Радциг, — К 10 октября вы с Яном должны быть в Ратае. Но не ранее 1 числа. Это важно — очень важно! От этого зависит очень значимый кровный союз между панами Липы и панами Кунштадта. Брак должен усилить и объединить лоялистов, обязать новых родственников держаться общей цели.       — Если мы не заручимся их поддержкой, — продолжил Гануш, — То Лихтенштейн окажется в жопе. И провал его планов — последнее, что ты, сын гетмана Его Величества Вацлава, хочешь. Уяснил?       — А причем тут Лихтенштейн и Вацлав? — задал Индржих самый очевидный вопрос, совершенно о том не подумав.       — Гануш, ты и без этого разболтал неимоверно много, — одернул друга Радциг, — Важно лишь то, что твоё задание, Индро, отнюдь не шутка и не повод потакать своему другу. Из всех на него наибольшее влияние оказываешь именно ты, и я не могу не воспользоваться этим. Ради нашей чести, ради короны, ради мести тем, кто отнял у тебя семью. Впрочем, — отец откинулся на спинку своего кресла, — Если Ян Птачек будет неимоверно упорен, я готов выделить тебе людей для более… силового подхода. Но надеюсь, что получится женить его все же добровольно. Помни — ради памяти твоей семьи.       Слова отца ранили неимоверно. Если этот союз и правда столь важен, то Ян просто обязан поступиться своей свободой ради чести и ради короны — и не когда-нибудь позже, а точно в срок. И Индро не смог бы простить себе, если бы все дело провалилось из-за упрямства друга. Только вот неволить, заманивать, тащить силой… как можно так поступить с близким тебе человеком? В глазах отца не было сострадания, не было жалости. В глазах Гануша — тоже. Имело смысл только общее дело. От выполнения дела ведь и Индржиху всегда становилось легче, разве нет? Так почему теперь так тяжело?       — Я… сделаю все, что в моих силах. Отправлюсь к нему завтра, клянусь.       До вечера Индржих отходил от предыдущей попойки. Он все же смог сдержаться и не стал похмеляться, за что заплатил очень дорого — весь день ушел насмарку. Пришлось прогуливаться по окрестностям Ратае, только чтобы разогнать кровь и восстановить баланс жидкостей в организме, после чего время было проведено за лёгкой трапезой в обеденном зале. Еда попадала внутрь уже без особых проблем, что не могло не радовать.       Когда наступило время отправляться в свои покои, в голову вновь прокрались мысли о выпивке. Как назло, под кроватью обнаружилась недопитая заначка сейвовицы — совсем немного, но, быть может, все же поможет уснуть, да так, чтобы не было кошмаров? С другой стороны, пьянство накануне никак не помешало ни горестным мыслям о Терезе, ни появлению призрака, да и отец не велел пить. Но — соблазн есть соблазн, проклятие Дьявола.       Индро уже потянулся было к бутылке, как в дверь постучали. На пороге объявился пан Радциг собственной персоной. Прилично одетый, всегда в своей лёгкой бригантине, будто готов отправиться в бой в любой момент, он прошел внутрь, не дожидаясь дальнейших приглашений, и уселся на табурет напротив кровати своего сына.       — Здравствуй, отец, — поприветствовал гостя Индржих, — Не думал, что ты решишь посетить меня.       — Я не так много времени проводил с тобой, это правда, но это не значит, что так должно быть и дальше.       Радциг выглядел сейчас чуть менее официально, чем обычно. Черты его лица смягчились, он позволил большему, чем обыкновенно, количеству эмоций отразиться в своих глазах.       — Это будет мне непривычно, — ответил Индро, потупив взгляд, пяткой задвигая бутылку сейвовицы поглубже под кровать.       — Согласен. Мне многое предстоит наверстать — и даже тогда, я и сам понимаю, что не стану тебе вторым Мартином, — отец чуть отвернулся и вздохнул, — Судя по твоей вчерашней выходке, у тебя не получилось с той девчонкой — как ее звали?       — Тереза, — Индржих сглотнул, сжал зубы, в груди сердце пропустило удар, — Не получилось. Мы окончательно разошлись.       — Так я и думал. Столько проблем от дел сердечных. Но не кори себя слишком сильно, сын. Жениться на ней я бы все равно тебе не позволил, может, оно и к лучшему, что оба вы не будете больше терзаться.       — Почему? — обида залила молодой ум, словно такой запрет имел сейчас хоть какое-то значение, — Я не шляхтич.       — Но бастард. А брак с простолюдинкой лишь понизит твой статус, — Радциг почесал свой подбородок, — Я вообще думал, тебе та боевая подруга, Катерина, нравится больше.       — Какая разница, кто из них мне нравится больше, если обе они и капли благородной крови не имеют?       — О, я уверен, Катерине не нужен брак, чтобы быть счастливой. Она — закалённая жизнью женщина, исполнительная и верная.       — И вдвое меня старше, — хмыкнул юноша.       — И не обременит себя и тебя ребенком. Поможет при исполнении любого опасного дела. Словом — полезный компаньон, способный разделить твой образ жизни, — отец уже поднял палец, предвещая ответ, — Тот образ жизни, который ты имеешь реально, а не тот, о котором грезишь. В целом, мой совет тебе таков: либо трахай всех девок, каких захочешь, либо найди такую, что за тобой последует, и без брака.       — Отец, это… ты советуешь мне грешить.       — Я советую тебе то, что сработает. Молодая дочь мельника никогда не смогла бы дать тебе счастье надолго.       Воспоминание, не спросясь, ворвалось в голову Индро. Несмотря на то, что оно было одним из любимых, он старался лишний раз не доставать его из закромов памяти. Он вспомнил ласку, заботу, потрепывания по волосам и теплые объятья в момент нужды. Губы непроизвольно поджались от боли потери, он отвел взгляд.       — А как же ты и… мама?       — Ох… — Радциг сильно нахмурился, — Нам не суждено было быть вместе. Любовь была яркой, но короткой. Я не сожалею об этом, и рад, что в конце она смогла полюбить Мартина и жила счастливо. Иногда мне хочется, чтобы все сложилось иначе, но в итоге я сделал то, что должен был сделать — отпустил ее, ради нашего общего блага. Я дал ей шанс на лучшую жизнь, что была возможна; обещал, что позабочусь о сыне, и, надеюсь, ты считаешь мое обещание исполненным.       На минуту воцарилась тишина. Значит, отец тоже жалел, как все вышло, пусть и лишь иногда. Воспоминания о матери сами собой лезли в голову. Обычно в эти моменты сразу же вспыхивала ярость, жажда мести, только вот фон Аутлиц мертв, половцы и Сигизмунд ушли — не на кого больше лить злобу. Неожиданно пришла тоска — такая, что и не появлялась раньше. Индро просто захотел, чтобы родные оказались рядом. Только этим мечтам не суждено сбыться — уже никогда.       — Я сам обязал себя отомстить за родных. Сам обязал себя вернуть клинок. Я сделал это ради них и ради их памяти. Я изменил себя в процессе так, что даже не признаю своего отражения временами. Все ради любимых. А теперь я вынужден отказываться от тех, кто мне дорог…       — Жизнь несправедлива, сынок. Но вспомни, что я сказал тебе днём. Давай я перефразирую, чтобы ты понял: смерть твоих родителей, все то, через что ты прошел, лишено смысла само по себе. Но Бог даёт живущим на земле шанс сделать трагедии, что случаются по вине злых людей, не напрасными. В твоих руках орудия, которыми ты можешь выковать куда более светлое будущее для многих. Но не случись с тобой беды, сам посуди — вооружился бы ты? — Радциг посмотрел на упрятанный в ножны клинок у стены, — И я не говорю о мече. Я говорю о твоей воле, о твоей чрезвычайной силе — не в руках, но в сердце. Подумай об этом как следует, прежде чем следовать своим прихотям.       Отец встал, направился к двери.       — И да, я жду от тебя письма не позднее середины сентября. Я должен знать, как продвигается дело с Птачеком.       Дверь хлопнула, и Индржих остался сидеть на своей кровати, раздумывая над словами отца.       Радциг давно ушел, но послевкусие от его слов оставалось. В комнате одиноко горела тусклая свеча, из приоткрытых ставней дул прохладный ветер, теребивший мелкое пламя. Справедливости ради, мечта жениться на Терезе и жить, как простой человек, пошла прахом ещё до того, как Индро попытался за нее ухватиться. Между двумя влюблёнными душами было множество преград: слишком много, чтобы преодолеть их все. Только вот от осознания этого факта легче отнюдь не становилось — чувства никуда не делись. Все ещё хотелось прикоснуться к ней, прижаться лицом к ее груди, почувствовать тепло ее заботы. Вместо этого, увы, оставались только стыд и боль. А завтрашним утром предстояло выезжать на поиски Яна — такой же клубок стыда и боли, который только предстояло разворошить. Индржих ворочался в постели, страшась задать самому себе очень важный вопрос, ответ на который следовало дать прежде, чем они вновь встретятся. Но сон настиг его быстрее, чем смелость.       Индро открыл глаза, и увидел вокруг себя замковый двор, на котором он изучил, кажется, каждый сантиметр, каждый камень. Картинка была невероятно серой, только где-то за пределами стен виднелось рыжее зарево костров. Появилось тянущее чувство, что нужно двигаться — голова ещё не понимала, куда, но ноги уже шли вперёд: наверх по лестнице, налево через зал… Весь замок Сухдол, кажется, спал мертвым сном, только у одной двери через щелку у пола видел был яркий свет камина.       Сердце забилось очень часто, хотелось уйти, проснуться, не видеть этого, но ноги упорно шли вперёд, невидимые путы заставляли голову смотреть прямо. Вот дверь отворилась, и впервые в своих снах Индржих посмотрел на себя со стороны. Одетый в простую черную одежду, разве что пока без перчаток и капюшона, готовый к смертельно опасной тайной вылазке, он сидел подле Яна на его кровати и был готов проститься с ним навсегда. Все случилось так же, как было на самом деле — оруженосец говорил о деле, что справится, что вернётся, а его пан, поддавшись безумному порыву, прикоснулся, развернул, поцеловал, совсем не по-братски, как один воин мог поцеловать в лоб другого на прощание, а страстно, лаская губы и язык.       Настоящий Индро, в ужасе стоявший в углу комнаты и наблюдавший, что они вытворяют, готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть, что будет дальше. Но путы держали прочно. Индржих из сна отверг Яна, стоило лишь осознать происходящее, развернулся к двери, готов был выйти, сбежать — нужно было сделать это, нужно! Но извинения Птачека, его срывающийся, полный сожаления голос… Воспоминания о том, как они держались друг друга столько времени, как готовы были на все, лишь бы помочь… И вот, дверь заперта, и происходит немыслимое — двое мужчин вновь целуются, Индржих валит Яна на постель, касается его руками, даже не медлит — стягивает с него куртку, скользит руками под рубашку…       Настоящий Индро знает, помнит, какой он на ощупь, как кололась его щетина, как крепко Ян держался за плечи, как жарко было в тот момент, когда они оба оказались совсем без одежды, как оба находили утешение в руках друг друга, как им обоим впервые довелось прикоснуться так интимно к мужчине. Теперь приходилось смотреть на эту сцену, щеки заливало краской, воротник куртки душил, а образ из памяти, из сна — все продолжался. Тогда не было иных мыслей, только желание, только нужда разделить с кем-то свою последнюю любовь в жизни.       Прошли бесконечно долгие минуты, прежде чем всё закончилось. Влажные от пота и поцелуев, с семенем, размазанным по их животам, юноши наконец отцепились друг от друга. Ян смотрел на Индржиха так, будто вся жизнь его преобразилась за один короткий момент. На губах застыла улыбка человека, который воплотил все свои мечты, и готов был теперь отправиться в следующий мир. Они обменялись коротким поцелуем, лишь лёгкое касание губ, способ попрощаться, и Индро из сна поднялся, оделся, бросил на своего любовника последний тяжёлый взгляд, подарил ему последнюю улыбку — и вышел за дверь, не сказав ни слова.       Настоящий Индро надеялся, что последует за самим собой прочь: лучше уж он увидит кровь, чем позволит себе помнить такие вещи, только вот он остался внутри, застывший, не в силах даже отвести взгляд. Птачек, обнаженный, прикрытый лишь одеялом, сел на кровати, и улыбка его медленно покинула лицо, отдав место скорби. Он закрылся ладонями, сгорбился. Индржих из сна ещё не спустился со стены в опасность ночи, но в тот момент Ян уже был уверен, что не увидит его больше никогда.       Теперь Индро открыл глаза по-настоящему. Вокруг было еще очень темно, он весь был липким от пота, тяжело дышал. Так не хотелось вспоминать эту сцену, так не хотелось терзать свои чувства, но дьявол продолжил издеваться, стоило лишь начать думать о новой встрече с Яном. Юноша прикоснулся к своим губам, вспомнил их поцелуи — как же так вышло, что в один момент дружба обернулась чем-то большим?       Вопрос, который было так страшно задать самому себе, невольно вновь всплыл в голове — что Индржих на самом деле чувствовал к пану Яну Птачеку?