Он принял меч

      Индржих проснулся в холодном поту прямо посреди ночи. За окном завывал бушующий ветер, ставни тряслись, и не хватало лишь звука веток, яростно хлеставших по всему зданию. «Конечно,» — подумал он про себя, — «Какие ветки, если я окружён лишь голыми стенами?».       За последнюю неделю этот кошмар был всего лишь вторым — и это даже с учётом того, что в выпивке Индро старался себя ограничивать: бокал вина или кружка пива за ужином — не более, если не было повода. Ужасы ночи не отступили полностью, конечно. Ян сказал, что это «положительная тенденция», и, пожалуй, так и было.       Собственно, Ян сейчас спокойно спал на соседней кровати. Его грудь мерно вздымалась, прикрытая одеялом, рот был приоткрыт, и иногда дыхание сопровождалось храпом. После их беготни подле Скалицы у него слегка тек нос, но, слава Господу, ничего серьезного пан не подцепил. Правда, умудрялся донимать своего оруженосца ночным храпом — но в этом было даже что-то умиротворяющее — всегда было слышно, что он отдыхает.       Забрав Богуту из Самопеша, они втроем приехали в Тальмберг, где сейчас и находились — гостевали у пана Дивиша. Решение было общим: прежде всего, конечно, Птачек хотел налаживать политические связи там, где мог, и старался вести себя соответствующе. Не то чтобы Дивиш был таким уж значимым правителем, но лучше пан Тальмберга, и, что куда более важно, его наследники, чем ничего.       Живот пани Стефании уже начал понемногу расти, и, судя по кратким многозначительным взглядам, что она дарила Индржиху, тот и впрямь мог быть отцом ребенка. Щеки его всякий раз заливало краской в ее присутствии, пусть и случались их встречи не так часто — за трапезой да за молитвами у иконостаса.              И впрямь, что, если его собственный ребенок окажется однажды новым паном Тальмберга?              Индро отправился прогуляться по замку, накинув на себя одеяло для тепла. После каждого кошмара заснуть вновь было тяжко… Хотелось прижаться к боку Яна, позволить ему разворошить собственные волосы — но служки, то и дело снующие между покоями панов, не должны были видеть двух юношей в одной постели, и потому решением стала прогулка.       Проходя мимо комнаты с иконостасом, он услышал тихий шепот. Тело мгновенно напряглось, словно тетива, готовясь к бою, рука потянулась к собственному клинку — только вот ножны остались в комнате. Но бояться было и нечего — источником звука оказался лишь владелец замка: ему, по-видимому, тоже не спалось этой ночью. Индржих подошёл ближе, не молвя ни слова; пан шептал молитву при тусклом свете единственной свечи. Он открыл глаза, заметил, что больше не один в комнате и посмотрел на окно с тяжким вздохом.       — Тебе не кажется, что наш мир похож на витраж? — спросил пан Дивиш тихо, даже не поворачивая головы в сторону неожиданного собеседника.       — Что? — только и смог выдавить из себя Индро, совершенно сбитый с толку.       — Каждая из наших жизней мало чем отличается от крохотного цветного стеклышка, что установлено в одну большую картину. И картина эта так огромна, так необъятна, что видим мы лишь малую ее часть. Кажется, что она совсем не имеет смысла — но это лишь потому, что нам не суждено увидеть весь узор целиком. Получается такая глупая какофония цветов, и каждое стекло полно трещин, пыли и грязи…       — Я вряд ли выразился бы так… философски. Быть может, мой пан и согласился бы с вами, а я… не знаю.       — Ах, твой пан… — Дивиш покачал головой, — Ты научишься говорить так же красноречиво, как он, лишь дай себе время. Хотя, когда я был молод, то и впрямь видел мир совершенно иначе. Все казалось проще. Чётче. Словно предо мной была не огромная картина, а лишь пара осколков.       Индржих нахмурился, вспоминая кошмар, что пришел этой ночью. Нет, то был не витраж — то была смерть, позор, страх за близких.       — Моя картина мира несколько мрачнее вашей, пан Дивиш.       — Значит, ты видишь и того меньше, чем я в юные годы. У витража есть не только яркие стекла, но и чугунные рамы, — Дивиш улыбнулся и коснулся рукой плеча Индро, — Наступит день, и ты поймёшь.       — Возможно. Подобные размышления — не по моей части.       — Лучше бы были по твоей. Я старый человек, Индржих из Скалицы, мальчишка, прискакавший в мой двор, подбитый половецкой стрелой. Я многое вижу, многое понимаю. Даже то, что скрыто от глаз, ещё не затуманенных белой пеленой, как мои. И в последние месяцы я наконец нашел истинное смирение, которому учил нас Иисус.       Старик ещё раз улыбнулся и пошел восвояси, но, стоило его ноге переступить порог, как он резко остановился, чтобы добавить:       — Каковы бы ни были твои деяния, я прощаю тебя, Индро. И желаю лишь, чтобы ты оказался достаточно силен, чтобы простить себя самого.       — Я… стараюсь, пан Дивиш.       Старик ещё раз улыбнулся, очень мягко.       — Позаботься о юном Птачеке. И напомни ему, чтобы наведывался с тобой сюда, в Тальмберг, когда… меня не станет. Кто знает, вдруг моему наследнику потребуется совет от добрых господ?       Дивиш вновь собрался уйти, и вновь остановился, замерев на пороге.       — Когда вы отправились по постелям, прибыл гонец из Ратае. Я решил не будить вас, но знайте — вас ждут в замке точно в срок.       И только после пан Дивиш наконец удалился, оставив Индро стоять под взором распятого Христа. Поглощённый недоумением и страхом, Индро немало времени провел здесь один, прежде чем отправился будить Яна. Лишь слуги, уже занятые утренними делами, видели его побледневшие от холода и чувств губы.              Жёлтые и багряные листья тихонько хрустели под копытами коней. Погода стояла славная — пришли первые по-настоящему осенние холода, на небе показалось яркое солнце, и за короткий срок почти все деревья переоделись в золото.       Волк шел по дороге немного беспокойно: жеребец, на котором ехал пан Птачек, чем-то явно ему не нравился, да и не ему одному. Белый конь — пусть и достойное животное — был также и трофеем, забранным у мертвого Эрика. И одно лишь его присутствие, пусть лошадь в том и не была виновата, заставляло друзей напрягаться. Кабаллуса, увы, пришлось отдать на убой — бедняга так и продолжал прихрамывать, и от попыток пустить его в работу становилось значительно хуже. Яна это не слишком беспокоило — мерин его никогда не устраивал, а вот Индро было жаль скотину, словно именно на нем лежала вина за глупую травму. Конечно, пешком Ян пойти не мог, так что пришлось ехать на этом белом жеребце не только до Тальмберга, но и дальше: у пана Дивиша не нашлось подходящей пану лошади — даже для обмена.       Богута ехал чуть позади, насвистывая мелодию, известную лишь ему одному.       Запасную одежду, броню, оружие — все это решили отправить с посыльным на телеге, а сами ехали налегке. Только странная коробка — неглубокая, чуть меньше локтя что в длину, что в ширину — была привязана к седлу Яна: тот не пояснил, ни что это, ни откуда оно взялось.       Друзья миновали Нойхоф. Ещё пара шагов — и на горизонте показались бы стены Ратае. Сердце у Индро защемило: вот и настает то самое будущее, которое казалось ему одной черной ямой, в которой ни черта не видно. Ещё неделька-другая, и Ян женится, а ему самому, по-видимому, придется отправиться к Жижке на помощь: в очередной раз рисковать головой ради своей родины.       Внезапно Ян осадил коня; вслед за ним и Индржих мигом затормозил Волка, да обернулся в седле.       — Все в порядке? — спросил он тихо.       — Нет, — ответил Птачек, тяжко вздыхая, — Я не хочу туда ехать. Не сейчас.       — Паны вызвали нас. Пора, — Индро тоже вздохнул, — Ты же собирался не бежать с собственной свадьбы?       — Я и не собираюсь бежать. Просто… как только мы проедем через этот чертов ров, пути назад уже не будет. Я удалюсь в свои покои, ты — в свои. Нас загрузят делами, отвлекут от наших собственных замыслов. Есть ведь ещё немного времени? Хотя бы денёк?       — Вы играете в опасную игру, пан Птачек, — вставил свое слово Богута, поравнявшись с ними, — Денёк там, денёк здесь — и все планы, которые мы построили, пойдут прахом.       — Всего лишь один день! — воскликнул Ян, — Лишь одна пьянка в корчме, прежде чем… прежде чем я окажусь повязан, как умалишённый.       — Никто ведь не будет держать тебя в Ратае силой, — заметил Индро.       — Мои путы будут незримы глазу, но от того не менее реальны.       Все трое постояли немного в тишине: только кони жевали удила да тихо фыркали. Ян опустил голову, а затем взглянул Индржиху прямо в глаза, и тот понял все без слов.       — Один день, Богута, — сказал Индро, — Мы приедем без промедлений: завтра, ближе к ужину. Езжай вперёд: передай это Радцигу и Ганушу, чтобы нас не хватились.       Покачав головой, Богута дал своей кобыле шенкеля, и направился дальше по дороге в Ратае-над-Сазавой.              Они с Птачеком погнали лошадей шустрой рысью назад, к корчме «На полянке». Наконец на лице пана сияла улыбка, хоть и было в ней нечто безумное.       — Я уже все придумал, — начал Ян, — Мы выпьем, покутим как следует; может, шлепнем по заднице пару раз местных девок, а потом…       — Приставать к девкам? — усмехнулся Индро, — Серьезно?       — А что не так? Мне тут скоро жениться, как-никак. Полагается проводить на покой свою холостяцкую жизнь!       В сердце будто вогнали тонкую, раздражающую иглу. Индржих даже не знал, что это было столь явно видно: он улыбнулся, рассмеялся для вида. Он понимал, как устроен мир; понимал, что не бывает для двух мужчин долгой и счастливой жизни, где они принадлежат лишь друг другу. Одно лишь напоминание об этом причиняло лёгкую боль. И Ян видел эту боль насквозь. Вмиг он стал более серьёзен.       — Это лишь игра, Индро. Будто все по-старому, — пояснил пан.       — Я знаю. Хотя, не такая уж и игра — у тебя ведь была какая-то девка уже после Сухдола.       Ян Птачек нахмурился, сжал сильнее поводья в руке.       — Я думаю, не стоит нам считать баловство с женщинами за нечто… непростительное.       — Это из-за того, что ты уже подобное совершил? — спросил Индржих хмуро.       — Когда я это сделал, ты со мной уже неделю как не разговаривал! — взвился пан, — Откуда я должен был знать, что ты соизволишь вновь проявить ко мне ласку?       — Ладно. Твоя правда.       — Я больше к тому, что тебе в любом случае придется делить меня с женщиной. И вообще, тебе самому тоже неплохо было бы жениться. Тогда и я буду делиться. Понимаешь? Это все равно случится, так зачем же заводить друг друга в невозможные рамки? Один хрен не по законам Христовым живём…       — И что ты предлагаешь? — уточнил Индро, — Спать с какими угодно девками?       — Или, если у тебя есть такое желание, делить одну на двоих, — ухмыльнулся Ян заговорщически.       Пришлось как следует призадуматься. Это было весьма далеко от мечты о семье и детях, но Птачек был по-своему прав. Да и вспомнить его и Терезу… Не станет ли спустя время одного Яна… мало?       Оставшийся путь провели, отпуская сальные шуточки. Словно и впрямь со старых времён ничего не изменилось. Лишь редкий взгляд, совсем из уголков глаз, друг на друга. Столь незначительный намек. Молча они договорились, обусловились, что будет ночью. И Индро этого ждал.              В ближайшем будущем это будет последняя ночь, которую они смогут спокойно провести рядом.              День понемногу клонился к вечеру; торговцы, которые зачастую останавливались в этой корчме, а также все прочие путники, уже вовсю начинали пить и веселиться. Завтра всех их ждёт путь-дорога: кого-то лёгкая, кого-то — длинная и тяжёлая, но сегодня музыка и выпивка были для всех целым миром.       Ян и Индро заказали себе хорошего ужина, вина на двоих. Веселье не заставило себя долго ждать — сюда приходили и обычные девчушки, и дамы лёгкого поведения. Содержимое нескольких кружек отправилось внутрь, и вот уже две девушки сидели с ними рядом, слушали истории об их военной доблести, шутки да комплименты.       Птачек смеялся, девушки щебетали, да и сам Индро, проникаясь уютом корчмы, смеялся и веселился.              — Нет, ну ты представляешь? — обращался юный пан к грудастой девчонке, которая представилась дочерью торговца, — Никто не верил, что я шляхтич!       — Да как можно вам не поверить? — смеялась та в ответ, явно кокетничая со знатным мужем. Ее подружка была не столь заинтересована в прекрасном пане, и больше строила глазки самому Индро: впрочем, молча.       — И я о том же! С моей-то внешностью, и меня принять за крестьянина? — продолжал распаляться Ян, делая очередной глоток вина, — Это как считать, что ты не красавица — с твоей-то задницей!       Кажется, девушки не были особенно впечатлены таким комплиментом, но сам Ян залился звонким смехом: наверняка еще и оттого, что попал в рифму. Его красные от вина и веселья щеки, непринужденная поза… вызывали в Индржихе неподдельную радость, поэтому он тоже хихикнул — хотя еще пару месяцев назад, пожалуй, сам притворился бы, что он оруженосец какого-нибудь другого пана, но никак не этого — а все со стыда.       — А ведь и правда! Я и стихи могу писать! — продолжал Птачек, — Целую поэму однажды написал для дамы!       — Правда? — присоединилась вторая девчушка к разговору, только вот тон ее звучал не слишком искренне, — И про что же она была — про ее прелестные буфера?        — В точку! — ответил за Яна Индро, посмеиваясь, вспоминая тот чудовищный текст, — Правда, то все же было письмо, а не поэма.       Ян закатил глаза, но без злобы или истинной обиды, что могла бы всколыхнуться в нем ранее. Они обменялись взглядами, и в памяти всплыло столь многое, недоступное этим двум простушкам.       — Давайте лучше выпьем! За красоту прекрасных дам, что решили составить нам компанию в этот чудесный вечер! — продолжал пан, поднимая свою кружку с вином. Индржих молча поднял свою; дамы вновь заулыбались. Грохот глиняных кружек, брызги вина, музыка на фоне, хмель, что постепенно завладевал разумом… — Пойдемте лучше танцевать!       Ян выпил, вскочил, потянул одну из девчушек за собой, а затем, отведя ее в центр поляны, вернулся: предложил одну руку сначала второй даме — та ее с радостью приняла — а вторую протянул уже самому Индро. Тот замешкался на секунду, но, игриво склонив голову, все же принял его ладонь.       Втроем они оказались прямо посередине полянки. Ян соединил свои руки, отдавая даму Индржиху, а сам ухватил вторую девчонку и закружил ее в танце. Другие выпивохи, сидевшие во дворе корчмы, уставились на танцующих. Все же Ян двигался красиво. Подхватив девушку под локоть, он кружил и кружил ее, приподнимал на руках, а Индро, в общем-то, повторял все то же самое со своей подругой — разве что движения его были более грубыми.       Зрители ритмично хлопали в ладоши, танцующие дышали тяжело и смеялись, пока ноги у Индржиха не начали заплетаться, и, игриво обернув даму вокруг себя, он приземлился назад на скамью да жадно припал к кружке с вином. Пьянка продолжилась, став только более откровенной; шутки, прежде казавшиеся несмешными, вызывали теперь смех даже у той девчонки, что не желала иметь с Птачеком дела, и всем казалось, что закончится это сеновалом, разделенным на четверых.              Перед глазами уже слегка плыло, у Яна щеки горели румянцем, и тогда Индржих поймал его пронзительный взгляд. Пора было прощаться с дамами. На ум пришел гениальный план — и Индро притворился упившимся настолько, что не мог даже сидеть ровно. Ах, как же хорошо, что рядом есть столь верный друг, что готов пропустить веселье с двумя девушками, лишь чтобы дотащить приятеля до постели.       Дамы оказались разочарованы, пара мужиков посмеялись над пьяницей, а за двумя юношами закрылась дверь в их комнату — самую лучшую во всей корчме. Хозяин специально притащил туда лежак для оруженосца господина, но откуда ему было знать, что он и не пригодится? Они разделят перину на двоих.       Ян вмиг переменился. Пропало то звонкое веселье, что он показывал за столом. Стоило чуть надавить рукой, как он поддавался, слушаясь лёгкого движения. Сесть на постель, откинуться на подушки, раздвинуть колени… Он жаждал и ждал этого будто вечность, и эта тяга и тоска в голубых глазах друга заставляла Индро желать его, как никого другого.       Им оставалось надеяться, что Ян сможет сдержать свой голос, закусывая ладонь, да что кровать не будет скрипеть слишком уж сильно.              Яркие лучи рассвета прорезались сквозь прикрытые ставни. В полосках света отчётливо виднелась клубящаяся в комнате пыль. Снаружи уже доносились звуки проснувшейся таверны — первые гости выползали из своих коек; девушки, помощницы корчмаря, уже вовсю сновали туда-сюда, готовясь к очередному полному забот дню.       Но здесь, в комнате, все было спокойно. Ян ещё спал, закинув руку на Индро — так невероятно близко. Ощущение от ласки с мужчиной все ещё иногда тревожило рассудок. В один момент все казалось нормальным, даже естественным, а в следующий не верилось, что такое в принципе возможно. Будто это происходило не с ними, а с какими-то другими, совсем незнакомыми им юношами. Ясно было одно: так не хотелось вставать. Ведь стоит подняться с постели, как начнется их новое путешествие: полное интриг, незримых опасностей, проблем, к которым они были, казалось, совсем не готовы. А ещё целый мир потребует от них обоих соблюдения приличий. Никакой больше уютной комнаты, где постель можно спокойно разделить на двоих на целую ночь, минимум времени наедине. Только нормы и правила. Правила и нормы.       И много чего ещё, что Индржих по спирали надумывал себе, ожидая, пока его избранник откроет очи.              Путь до Ратае был совершенно гладким и лишенным сюрпризов. Друзья выглядели угрюмо, кони тихонько фыркали, размеренно шагая по холодной земле. Небо затянулось серым, словно собиралось разразиться дождём, но не проронило ни капли.       Оставалось ещё немного времени, чтобы задержаться, оттянуть неминуемый момент. Индро уж было хотел предложить Яну сделать привал, как пан, стиснув зубы, ударил своего коня в бока, да понёсся прочь с дороги, в лес. Волк тут же ринулся за ним, следуя инстинкту.       — Ты куда? — крикнул Индржих Птачеку вслед, стоило коням поравняться. Пан сбавил темп до шустрой рыси и только после ответил.       — Есть одно дело. Ненадолго, лишь на часок.              Они недолго вели лошадей рысью в сторону Ратае — но не напрямик, а забирая чуть влево. Спустились с холма в низину, к реке. Там — уже, кажется, так давно — Индржих искал пропавшего конюшего, доставал вопросами углежогов. Чуть дальше стояли дома, но от них друзья отъехали чуть подальше, глубже в чащу. Со стен города двух всадников было и не видать — за кронами-то деревьев; да и в лес сейчас никто, кажется, не ходил.       Они остановились так, что, стоило выглянуть из-за жёлтой листвы, и стали бы видны башни Пиркштайна. Так близко, и так далеко одновременно.       Ян спешился, привязал лошадь. Движения его были дергаными, он кусал губы. Теперь и Индро начал немного тревожиться.       — Ну вот и все, — начал Ян, — Это последняя остановка. Дальше Ратае. Свадьба. Неволя.       «И, наверняка, разлука» — подумал Индро, но не решился сказать вслух. Вместо этого он спешился и сам, привязал поводья крепко к дереву, и подошёл к Яну. Вокруг никого не было, даже животных — и тех было не слышно. В воздухе повисло странное напряжение, хотелось что-то сделать, что-то сказать, но тело будто отказывалось повиноваться.       Ян глянул ему в глаза, сводя брови, словно и сам он не знал, что сделать.       — Я боюсь, не будет другого шанса, — продолжил пан, теребя свой рукав, — Это все страшно глупо, и вообще — ты будешь смеяться, наверное.       Он нервно усмехнулся и очень аккуратно снял с седла странную коробку. Несколько секунд Ян держал ее в руках, сжимая пальцы, словно сомневался, а затем жестом поманил Индржиха за собой.              Вместе они прошли немного глубже в лес, и оказались на маленькой полянке, посреди которой росло самое крупное дерево в округе. За кронами деревьев промелькнула серость замковых стен. Ян вновь замешкался, выдохнул небольшое облако пара.       — Что это? — спросил Индро, не в силах скрыть любопытство. Пан бросил на него короткий, смущённый взгляд: казалось, даже щеки его заалели; он поставил коробку на землю, медленно открыл чуть дрожащими пальцами крышку. За его спиной не было видно, что внутри, но уже в следующий момент он развернулся, держа в руке венок.       В груди кольнуло от нахлынувших воспоминаний. Венок был сплетен, признаться, дерьмово. Навыка у пана явно не сильно прибавилось, да и откуда ему было взяться? Зато сразу ясно, что плел он его сам: вечерами, пока Индржих не видел. Каждая веточка, каждый лист — своими белыми руками, так непривычными к труду. Тихо кашлянув, Ян ступил на шаг ближе, теребя свое творение в руках.       — Не знаю, примешь ли ты его… — начал он, отводя взгляд, — Боже, как же это глупо.       — Это не глупо, — перебил его Индро, нежно касаясь пальцами его прохладной руки. Их взгляды встретились. Черт знает, что там увидел его пан, но это заставило его улыбнуться — очень тепло и мягко.       — Это тебе, — продолжил он, — В знак нашей… нашей…       Он не смог закончить начатой фразы. Индро же обратил внимание на сам венок. Переплетение хвойных ветвей и сухих листьев, скреплённое алой лентой.       — Он из сосны? — Ян коротко кивнул, и Индржиха это удивило, — А листья?       — Барвинок.       Сейчас, высушенные, их не так легко было отличить от всех прочих. Но, покопавшись в памяти, Индро напряжённо сглотнул. Символ вечной любви, даже в сложных жизненных обстоятельствах. Так, кажется, учила его мать, а потом и некоторые травники. Это тронуло его — больше, чем он мог предположить. Ян неимоверно смущался: может, даже больше, чем в ту самую ночь в Сухдоле.       — Но сосна? Символ смерти? — уточнил Индржих, лишь чтобы снять напряжение.       — Которая свела нас вместе.       — Хм. И правда…       Ян аккуратно водрузил венок на голову Индро, коснулся пальцами его ушей, щек. Между ними никогда не было ничего похожего на романтику между мужчиной и женщиной, но сейчас, в этот миг, в сердце что-то предательски шевельнулось.       Уже завтра это будет лишь воспоминанием между ними двумя — трепетным моментом, который они будут хранить, и никогда не обсуждать. Но сейчас было время — совсем немного — чтобы открыто насладиться общими чувствами.       Индржих притянул Яна к себе, коснулся его губ своими: мягко, нежнее, чем когда-либо раньше. Они слились в объятьях, в долгом поцелуе под сенью пожелтевших деревьев, и, кажется, простояли так целую вечность, легко лаская друг друга.              — Я боюсь жениться, — сказал Ян тихо, когда они наконец разорвали объятья, — Боюсь, что это изменит слишком многое.       — Все уже изменилось. Мы не в силах это остановить, — отвечал ему Индро, тяжко вздыхая.       — Я знаю. Просто будет паршивей, чем сейчас.       — Да. Но мы как-нибудь справимся, — и Индржих добавил, легко улыбнувшись, — Вместе.       — Вместе, — вторил ему Ян с ответной улыбкой.