Он принял меч

      — Курва, блядь, — возмущался Ян Птачек, наворачивая круги по темной комнатке в корчме. Его фигура была слабо обрамлена одинокой свечой, горевшей на столе. Было уже довольно поздно: чтобы получить вести сразу же, пану пришлось подняться с постели. Он был одет в одну лишь ночную рубаху и брэ. Богута, клевавший носом на стуле в углу, был одет немногим лучше, — Сволочи! Да как они смеют!       — Тише, пан Птачек, — зевнул старый священник, протирая глаза, — От криков ситуация не изменится.       — Да знаю я это, блядь! — продолжал возмущаться Ян, теперь уже стуча кулаком по своей ладони, — Но травить меня снотворными или ещё хер пойми чем — это уж слишком!       Индржих лишь вздохнул. Он сидел на постели своего пана, уже не стесняясь возмущения Богуты. Ему было тошно — ровно с того злополучного момента, когда удалось подслушать, что Радциг и Гануш планируют на самом деле. «И травить паныча — только начало,» — говорил он про себя. И верно: если уж они взялись отбирать надел у законного наследника, то столь малым дело не обойдется — и не важно, сколь много доверия Индро испытывал к своему отцу — все едино. Нельзя больше было отворачиваться от того факта, что Радциг Кобыла — прежде всего политик, и потом уже все остальное. И если ему потребовалось сотрудничество с Ганушем и Ратае, то стоит ожидать и других гадостей. А Гануш и того хуже: ему доверили воспитание и подготовку юного Яна к законной роли, а что в итоге? Уж не пойдет ли он однажды душить воспитанника подушкой?       Тошнота подкатывала к горлу. Едва переведя дух после открывшихся ему сегодня тайн, Индро переоделся и рванул на встречу к Яну и Богуте. По дороге он пытался осознать, осмыслить услышанное — и не смог. Голова была пуста, глаза видели мир вокруг и не воспринимали его.              У Индржиха, выходит, были единокровные братья или сестры. Эта новость пугала не меньше прочих. Получается, отец не только наделал немало бастардов, но ещё и знал о них? И не только самого Индро держал в неведении, но и всех прочих? Заботился ли он о них, или только ему одному выделил крохи?       — Богута, — начал Индро, прерывая причитания Птачека, — Почему у отца нет законных детей?       Старик перевел взгляд на вопрошающего, и какое-то время выглядел так, будто и не понял вопроса. Секунду спустя, впрочем, оживился и ответил:       — Потому что никогда он не был достаточно богат и влиятелен, чтобы ему позволили выбрать жену из древнего рода.       — Не был богат? Сидя на серебряных приисках Скалицы? Не был влиятелен, будучи гетманом короля? — удивился Индро, все ещё не понимая.       — Пан Радциг, как бы сказать… — замялся Богута немного, — получил все, включая Скалицу, от короля Вацлава, а его, как ты, непременно, уже знаешь, далеко не все любят в нашем славном государстве. Радциг и Вацлав, можно сказать, друзья, но Кобылы — далеко не древний и влиятельный род. Он был мелким паном в свое время, не важнее, скажем, уже знакомого тебе пана Семина, а то и мельче его. Ну, а получив Скалицу, он почти весь доход отсылал обратно короне. Чтобы закрепить свое положение, ему нужен был очень выгодный брак, а молодого выскочку без лишнего гроша в кармане никто не хотел обручать со своими девушками.       Это звучало очень резонно. Так, будто и не существовало Радцига, которого знал Индро — строгого, но справедливого, заботящегося — в своей осторожной манере. Но он ведь говорил, что гордится сыном… И от этого становилось только больнее. Он мог бы пользоваться благосклонностью отца, сам подтянуться на его уровень, даже получить статус законного сына. Но какой ценой?              Тем временем Птачек продолжал наматывать круги и ворчать себе под нос, никак не реагируя на разговор своих друзей и подданных.       — А ты знаешь других его… бастардов? — спросил Индржих ещё тише.       — М-м-м, знаю только про тебя, — взгляд Богуты на мгновение стал проницательным, будто тот уловил невысказанную суть вопроса, — У шляхты почти всегда множество бастардов: пожалуй, половина людей в Богемии имеет толику голубой крови. Ты — исключение, конечно. О тебе заботились — вероятней всего, потому, что ты был рожден от любимой женщины.       — Думаешь, он знал в лицо моих братьев и сестер? И ничего не сделал для них? — голос Индро звучал низко и глухо: осознавать свое реальное положение в этом мире было больно.       — Индро, ты серьезно? — вмешался Ян, смотря на друга удивлённо, — О чем ты сокрушаешься? Даже мы с тобой уже успели понаделать бастардов достаточно, чтобы населить ими небольшую деревню!       — Но я всегда… — замялся Индржих, и Ян тут же его перебил.       — Всегда — что? Вынимаешь вовремя? — Птачек усмехнулся, и Богута засмеялся вместе с ним, — К твоему сведению, именно так и появляются безотцовщины.       — Но мне всегда говорили, что… — в голову взбрели воспоминания: что говорили старые Скалицкие друзья, что он слышал от травниц… Девушки, конечно, имели и свои секреты против зачатия — травы и особые смеси, что они помещали внутрь, но для деревенских мужчин был один действенный способ.       — Увы, пан Птачек прав, — вмешался Богута, — Это может помочь, но против воли Божьей на продолжение рода нет ни одного достоверно действенного способа, кроме, — старик усмехнулся, — воздержания.       — Да я даже… Сакра! — выругался Индро, краснея, — Не так уж давно я провожу время с девушками, чтобы хоть одна успела родить.       Лицо Яна смягчилось; он вздохнул, присел рядом на постель.       — Ты спал с пани Стефанией? — тихо спросил он; по позе Богуты было заметно, что и тому интересен ответ.       — Ну, допустим, спал.       — И ты не думаешь, что, раз уж она носит ребенка в своей утробе, он мог бы быть твоим?       — Я думал об этом, но надеялся, что был не единственным, с кем она разделила ложе, — Индро поник ещё сильнее. Он мечтал о семье, а не о ребенке, к которому не сможет даже приблизиться.       — А шлюхи из банек? Думаешь, ни одна из них не брюхата от тебя? — продолжал напирать Ян. Однако вдруг он резко остановился: лицо его вновь стало мягче, голубые глаза посмотрели с нежностью, которой не показывали больше никому, — Я понимаю, что твой отец оказался не тем, кем ты его представлял. Мне жаль, что тебе больно. Но, поверь уж, бастарды Радцига — последнее, что сейчас должно нас заботить.       Богута в очередной раз угадал всеобщее настроение, и принес всем вина. Индржих, не имевший возможности выпить вот уже несколько дней, жадно припал к кружке, не обращая даже внимания на вкус содержимого. Птачек же, получив свою порцию, недовольно кривился, но, видно, поняв, что ничего лучше выпить этой ночью не удастся, залпом осушил целую кружку.       Внутри разливалось тепло, и известно было, что через пару минут станет спокойнее. Точнее, все мысли, окромя продолжения пьянки, просто отойдут на второй план. И это само по себе было как наградой, так и защитой, ведь на горизонте маячили кошмары, которые, после таких-то новостей, непременно посетили бы, стоило только закрыть глаза.              — Надо что-то решать, господа, — продолжил Птачек, закусив вино ломтем хлеба. Не самое благородное блюдо, но среди ночи иного и не нашлось, — Я не могу смириться с мыслью, что дядюшке вот так все сойдёт с рук.       — Уж не знаю, чего ты желаешь добиться прямо сейчас, пан, — ответил ему Богута, тоже делая глоток сомнительного напитка, — На дворе ночь, время твоей свадьбы ещё не настало. Быть может, утро вечера мудренее, а?       — И ты предлагаешь мне просто ждать?! — взвился пан, подскочив на постели.       — Во всяком случае до завтра, — сказал священник, вздыхая.       — Ну уж нет, — выпалил Ян, скрипнув зубами, — Я не могу уснуть, не зная хотя бы примерного плана.       — Ян, мне кажется, Богута прав, — сказал Индро тихо, но юный пан лишь взбесился сильнее.       — Что, опять? Никто даже и не желает слышать моего мнения?       — Если у тебя есть таковое — выскажи, — предложил Богута, отпивая ещё немного вина.       — Мое мнение — мне нужен ваш совет, вот что, — отвечал Ян уже намного тише.       — Эх… Пан Птачек, тут мало что можно сделать. Скорее всего придется смириться с нынешним положением и заняться подготовкой влияния, союзников… Правильно Индро передал — гарнизон Ратае, науськанный Ганушем, не сдастся тебе. А времени переманить всех на свою сторону нет.       — Это отвратительно, Богута! — не унимался Ян, — Я не хочу продолжать просто ждать и терпеть!       — Кажется, вариантов у нас и правда не так много, — вмешался Индро. Голос его все ещё звучал жутко усталым, — Стоит дождаться возвращения короля, и он все уладит.       — Уладит мои разногласия с теми, кто и спасет его из заточения? — съязвил пан, и тут до Индржиха дошло, насколько сложной ситуация была в реальности: получив благодарность короля, Радциг и Гануш могли убедить того отказывать Яну в получении наследства очень, очень долго.       Птачек схватился ладонью за свое лицо, грубо протер глаза. За окном дул ветер, мимо ставен пролетали жёлтые листья. Грусть по уходящему лету вновь поселилась в сердце, и очередной глоток дрянного вина был влит в глотку. Дальше будет только сложнее — осознание этого лишь сильнее вгоняло в уныние. Больше не будет беззаботного отрочества, больше не будет простых решений, не будет черного и белого — только невнятное месиво, в котором придется выбирать, какому зову сердца стоит следовать. На фоне этой заварушки выбор между Терезой и Яном казался таким лёгким… как и все прочее, когда оно уже свершено. Ян не был лишь объектом похоти, не был он и тем, кто мог дать Индржиху ту семью, о которой он мечтал. Но только ему можно было довериться, только рядом с ним душа отдыхала, и только он наверняка прикроет спину, что бы ни случилось. И за это Индро его… можно ли было сказать, что любил? Уж точно не Яну в лицо. Ян Птачек был братом, и больше, чем братом.              Но вот отец… Пан Радциг Кобыла, который из пана Скалицы стал наставником, и после — отцом. Индржих начал гордиться своим родством с паном, надеялся однажды быть признанным. Что печальней всего — Радциг был последним его родственником. Можно было бы надеяться на Сэма, но тот — еврей, и всегда между ними оставалась бы пропасть, какая бывает обычно между людьми разной культуры. Но хуже прочего — Сэм был уже мертв.       Но как можно оставаться верным своему отцу, когда он грозится травить человека, который для Индро не менее близок?              — Ладно, хрен с вами, — сдался Птачек, — Решим все завтра. Я намереваюсь уснуть побыстрее.       — Даже не допьем вина? — испугался Индржих.       — Не допьем. Комната у нас здесь одна, я пан, мне и решать, — сказал Ян, как отрезал. Вид у него был угрюмый и усталый, и, изъявив собственную волю, он тут же отправился готовиться ко сну.       Волна ужаса прошла по всему телу Индро. Он не успел напиться!       — Ян, быть может… Ты ложись, а мы с Богутой выпьем ещё немного, — попытался он выйти из положения. Нет вина — придут кошмары.       — Никаких пьянок, а то опять ничего не решим, как в прошлый раз, — не унимался Ян, протирая глаза.              Несмотря на все страхи, пожелание пана Индро выполнил. Сам Ян обустроился на кровати, а его спутники — на соломенных лежаках на полу. Там было и холоднее, и жёстче, да и к тому же, после целой кучи тревог хотелось засыпать, обнимая Яна, что все ещё казалось странным желанием само по себе. Но как можно было просить об этом, если рядом Богута?       Сон совсем не шел. Индро вертелся, выбивал из-под себя солому, пытался устроить голову то на своей руке, то на кучке соломы побольше; верхнюю куртку, которой накрывался, тянул то вниз, к ногам поближе, то пытался закутать в нее шею. Тело начинало ныть от долгого и бестолкового лежания, и взгляд все чаще падал на Яна: тот уснул под одеялом, и черты его лица, едва различимые в ночной темноте, выдавали полное спокойствие. Индржих завидовал и хотел быть ближе.              Перед Индро предстал незнакомый мужчина, чей силуэт слегка расплывался в приглушённом свете. Они были на открытой дороге, но казалось, будто дорогу эту освещали лишь несколько тусклых ручных фонарей. Ни яркого солнца, ни звёзд было не видать.       «Убей его,» — произнес голос из-за спины.       Мужчина был, казалось, обычным горожанином: не слишком богато одет, не слишком привычен к клинку в руке. Во взгляде — решимость стоять за свое дело, на лбу — небольшая испарина.       «Убей, Индро. Ты же знаешь, что нельзя щадить врагов. Пощадишь сейчас — он ударит тебе в спину».       И Индро завел бой. Обнажил отцовский меч, сделал выпад, другой — пробовал навык противника. Тот чаще блокировал удары, чем отводил их в сторону — навыка для сложных и точных маневров ему явно не хватало. Индржих двигался медленнее, чем мог бы — и стоило лишь ускориться, чтобы удивить противника, и тот оказался бы открытым для любого удара.       «Нет, мой мальчик, не так», — продолжил голос, словно подсмотрев в мысли Индро, — «Те, кто найдут его, должны бояться».       Пока испугался только сам Индро. Сердце забилось чаще. Он мог бы, он точно мог бы… С пустого неба пролился дождь, но не из воды, а из крови. Завоняло бойней. Противник был напряжен, сосредоточен и словно не замечал, как вся его одежда пропитывается багряным.       Индржих поступил, как и планировал — ускорил движения, застал врага врасплох и добился его ошибки, но вместо быстрого смертельного удара он рубанул по кисти, что держала клинок. Мужик попробовал вновь взмахнуть своим оружием, но не смог, и только когда перевел взгляд на свою руку, наконец заорал от боли. В сказке кисть оказалась бы отрубленной, но это место не было сказкой. Часть пальцев все ещё сжимала рукоять, но запястье было раздроблено, и из глубокой раны, пронзившей плоть, лилась темная кровь. Большой и указательный пальцы обвисли, как безвольные куклы, из-под кожи торчала разорванная надвое плотная лента — жила, которая уже никогда не смогла бы срастись.       Противник оказался безоружен — уже навсегда. «Действуй» — напомнил голос: голос, звучащий так знакомо… И Индро, заглушая подступающую к горлу тошноту, исполнил приказ. Враг попытался перехватить свой меч в левую руку, но так он разил не лучше ребенка. Отведя его клинок с пути, Индржих рубанул по щиколотке, и, когда мужчина потерял баланс и едва смог удержаться в вертикальном положении, рубанул и по второй. В месиве из крови, кости и ткани не слишком хорошо было видно, насколько пострадали ноги, но враг упал, и ясно было одно — он уже никогда не смог бы ходить нормально. Правда, ему бы и не пришлось, ведь эта ночь — последняя в его жизни.       Индржих не торопился. Он вытер отцовский клинок, полностью покрытый алой кровью — будто бы этим лезвием были не нанесены несколько ран, а вскрыты сотни туш — и вложил его в ножны. Безоружный, раненый, стонущий от боли и ужаса — таким предстал перед глазами его враг. На всякий случай отшвырнув носком бесполезный уже вражеский меч, Индро опустился на колени, наступая мужчине на грудь, и принялся за последнее грязное дело. Ладони обхватили чужую шею, и мужик принялся отбиваться, как мог: преимущественно — здоровой рукой, но даже и раненых членов своих он не пощадил: знал — если не отобьется, то дорога ему прямиком к Создателю. Но то были лишь барахтанья выброшенной на берег рыбы — молодой и здоровый, закалённый в боях Индржих лишь укрепил свой хват. Что такое пара синяков по сравнению с исполненным долгом? Так они и лежали — покрытые кровью, что падала с неба, смотрящие друг другу в глаза. Долго. Минута, две… с каждой секундой лицо противника все больше багровело, глаза выкатывались, обрамлённые тяжёлыми веками, борьба все усиливалась… Пока не начала утихать. Кожа вокруг сжатых на шее пальцев покрылась мелкими красными точками, лицо приняло фиолетовый цвет, губы посинели, а глаза закатились. Лишь грудь и губы, все ещё боровшиеся за надежду вдохнуть, бессмысленно трепыхались, да веки иногда дергались, не находя иной цели. И постепенно затухло все, остался лишь стеклянный взгляд высохшего глаза, не глядящего уже никуда. И только тогда Индро отпустил, и мужчина сделал вдох. Совсем слабый, и тело его зашлось лёгкой конвульсией.       «Ты не закончишь?» — спросил голос. Отцовский, точно. Приказы пана Радцига… «Если ты хочешь, чтобы они боялись, то я дам ему пережить эту ночь,» — отвечал Индро, и голос его был сам не свой. Сухой, жёсткий, словно принадлежал мужчине вдвое старше, чем он сам. В душе он хотел оказать бедняге милость, удержать руки на месте ещё пару минут, закончить его страдания побыстрее. Но что-то заставляло его поступить именно так, как он поступил, и это вызывало настоящий ужас.       Мужчина начал поверхностно дышать, даже моргать. О, если его найдет лекарь, быть может, у него даже имелись шансы остаться калекой? Останется ли прежним его рассудок — неизвестно. Травницы говорили, что, если ребенка в родах придушило пуповиной, расти он будет дурачком. Относится ли это и к взрослым? Отец, стоявший за спиной, довольно хмыкнул: «Неплохо. Пусть наши враги боятся гнева Скалицкого мясника. Я горжусь тобой, сынок».       Тошнота подступала к горлу все сильнее. Нет, нет, так нельзя… Это было ужасно. Индржих начал кричать, но ни звука не выходило из собственного горла, и это пугало ещё сильнее. Ему приказали сделать ужасное дело, и он сделал. Так и будет всегда? Сначала Малешов, пытки, а теперь — это? Калечить людей?       «А ради меня… Станешь ли ты убивать ради меня?» — послышался голос, звучавший словно бы отовсюду.       Впереди появился силуэт: знакомый, родной. Красивое лицо нависало над головой Индро — казалось, готовое вытащить из муки кошмара, но на губах пана застыла безумная улыбка человека, жаждущего крови.              Индржих открыл глаза, тяжело дыша, хватая ртом воздух. Ян нависал над ним, его ладонь сжимала плечо друга. Поняв, где находится, Индро наконец выдохнул и прикрыл глаза, отмахиваясь от навязчивого безумного образа из кошмара. Он раскидал по углам всю солому, часть которой прилипла к влажной коже. Рубаха и брэ тоже были насквозь мокрыми. По телу, не прикрытому теперь даже курткой, пробежал холод. Заметив дрожь, пронзившую усталую плоть, Ян мягко прикоснулся, погладил, приподнял друга за подбородок.       — Пойдем прогуляемся, не будем мешать Богуте спать, — прошептал он.       Они оделись, Индро смыл пот с лица, и оба они вышли в ночную прохладу. Хотелось посильнее закутаться в куртку, а лучше — достать наконец из седельных сумок плащ. Жаль, что по приезде в столь позднее время не нашлось даже минуты разобрать свои вещи, оставленные с Волком.       Выйдя из корчмы — точнее, из жилища корчмаря, который позволил всем троим остаться в единственном свободном помещении в доме — они завернули направо, и дошли до тонкого ручейка, через который был переброшен небольшой мост. Не такой живописный, как в Сазаве, и уж точно не такой впечатляющий, каким, судя по рассказам, был мост Пражский. Однако даже в самых простых местечках было свое, совершенно неповторимое, притяжение. На небе не было ни одного облачка, разве что пар струился от дыхания двух молодых людей. Звёзды горели ярко, отражаясь в неровной поверхности речки. Все было спокойно: в домах вокруг спали, ни в одном окне не горело свеч.       — Хочется задержаться, правда? — спросил Ян, смотря куда-то вдаль.       — Здесь? В Самопеше? — удивился Индро, оглядывая силуэт друга.       — В этой дыре? Упаси Господь. Я про другое.       Взгляд пана, стоило тому оправиться от секундного удивления, вновь обратился вдаль. Индржих молчал, силясь понять; размышлял, и, разглядывая звёздное небо, кажется, начал осознавать. После ночного кошмара мысли давались с трудом: текли, словно патока. Пан Птачек был здесь и сейчас — без лишней ответственности, рядом с верным человеком — Богутой, рядом с другом и… любовником. Не было надела, не было супруги, не было даже Гануша, ругающего за очередную пьянку. Только они, звёздное небо и мрачные тучи грядущих событий — пока ещё далеко впереди. Индро не знал, каким точно предстанет перед ними будущее, но одно было ясно — будет и война, и кровь, и интриги, хотят они того или нет. Осталось лишь найти себя в этом бардаке: причем, им обоим.       — Я понял, — сказал он тихо: только для Яна, и тот ответил — добрым взглядом и мягкой улыбкой. Между ними пробежала искра понимания — без слов, без лишних объяснений, и Индро даже удивился себе. Как мог он хотеть вернуться к Терезе — зная, пусть и в глубине души, что не испытает подобного чувства с ней? Они молчали какое-то время, любуясь звёздами, прежде чем Ян продолжил разговор.       — Тебя слишком часто терзают кошмары. Ты кричал, бился в постели…       — Сегодня мне снилось, как я калечу человека по приказу отца, — тихо ответил Индро на незаданный вопрос. Вряд ли стоило упоминать, что в самом конце сна крови желал не только отец.       — Мне не нравится вся эта ситуация, но Радциг — интриган, а не палач, — вздохнул Ян, положив ладонь на руку друга, — Ты рисуешь себя куда большим монстром, чем есть на самом деле.       — Как я могу иначе? Ты говорил, что я все делаю правильно, но я навлек боль на стольких людей, — Индржих повысил голос, сжимая в ладонях перила, — Когда я убивал, думая, что передо мной злодей… он оказывался человеком — таким же, как я сам.       — Разве человек не злодей, если поднимает на тебя клинок?       — Так и я поднимаю клинок на него, — парировал Индро. Вдруг, словно вспышка, на мгновение перед глазами явилась картина из прошлого, — И, потом, ты ведь и сам угрожал мне мечом не так давно…       Ян скорбно свел брови, опустил голову.       — Прости, — сказал он и так ничего больше и не добавил. Разговор зашел в тупик. Конечно, лучше было оставаться вот так, здесь, вдвоем — пусть и с кошмарами, чем двигаться в опасное и неизведанное будущее. Но искореженные тени терзали сознание, заставляя страшиться грядущего, и теперь ещё и Ян сожалел о содеянном.       Минуты шли. Ладонь Яна все ещё лежала на руке Индро, и оба, кажется, совершенно не хотели возвращаться в комнату, занятую Богутой.       — Я не знаю, что делать с отцом, — попытался вновь заговорить Индржих, — Даже если он не палач, и не заставит меня творить зверства, он все равно готов причинять тебе боль.       — Думаешь, я знаю, как поступить?! — воскликнул Ян, отпуская наконец руку друга.       — Надеюсь, что знаешь. Я ведь твой оруженосец. А ты — мой господин.       Ян усмехнулся; впрочем, в глазах его не было и капли радости.       — И Радциг хочет отправить тебя вытаскивать короля из плена, а я не уверен, что смогу его остановить.       — А стоит ли останавливать? Это мой долг. Меня больше волнует не следующая миссия, а то, что между двумя близкими мне людьми отношения… не слишком дружественные.       Ян посмотрел на Индро так, будто уже скорбел по нему. Во всяком случае, последнему так показалось. Неужели его пан не сможет решить столь важный вопрос сам?       — Я мог бы поговорить с отцом начистоту, — продолжал Индро, — Объяснить, что ты будешь достойным правителем, что он сохранит свое право находиться в Ратае, и что ты всегда прислушаешься к моему совету…       — Ох, Индро… — взгляд Яна наполнился то ли ещё большей скорбью, то ли отчаяньем. Сейчас Индржих уже потерял нить безмолвной связи, что была между ними чуть раньше, и задумался, почему Птачек ведёт себя именно так — но пан, коснувшись пальцами собственных губ, продолжил, — Может, к черту пока эти переживания? Съездим завтра на охоту, вдвоем. Только ты и я. Оставим Богуту с вещами, день-другой отдохнем. Что скажешь?       — Интересно, — усмехнулся Индро в ответ, — ты собираешься охотиться на зайцев или… на меня?       Флирт дался ему так легко, что это вызвало волну жара, пробежавшую по всему телу. К Яну хотелось прикоснуться — и осознавать это было невероятно странно. А в сердце, тем временем, всплыло воспоминание: разгоряченный, пораженный, вжатый в землю… воображение дорисовало его взгляд — томный, ожидавший действия.       — Может, и на все сразу, — отвечал пан, и на губах его отразилась игривая улыбка.              Приятно снова было оказаться в седле. Волк, застоявшийся на месте, все норовил ускорить шаг, но опытный всадник не позволял, из-за чего конь периодически фыркал да гарцевал. Птачек ехал чуть впереди, одетый в свой любимый жёлтый пурпуэн, красный капюшон поверх него, ну и, само собой, зеленоватые шоссы, обтягивающие каждый мускул на ногах. Дорожный плащ — простой, коричневый — пока лежал за передней лукой седла: благо, выступившее утром теплое солнце позволяло. Он выглядел хорошо и свежо, даже несмотря на их ночную беседу под звёздами. Того же, увы, нельзя было сказать об Индржихе: после пешего перехода из Ратае до Самопеша, после объяснений и ночного кошмара он был очень вялым и все время зевал. Одежда его была несколько помятой, но хотя бы чистой. Он переоделся в свежее белье: светло-зелёную рубаху, желто-красные шоссы, да побитый временем серый плащ сверху. С собой взяли совсем немного вещей: мечи, луки со стрелами, пару бутылок вина и немного хлеба.       Перед выездом Индро донимал Яна вопросами об Эрике, но ответ был прост: никто ничего не слышал о мужчине, походящем на него, в Самопеше. Так что на охоту Птачек ехал смело, а вот его оруженосец все ещё переживал да поглядывал по сторонам — вдали от часто используемых дорог да деревень было куда опаснее встретиться с недоброжелателем.              От Самопеша ехали на запад, несколько за пределы знакомых Индржиху земель. Вокруг был лишь сплошной лес и ничего более: разве что иногда они проезжали небольшие полянки. По заверению Яна, в нескольких верстах отсюда располагалась небольшая охотничья кабинка, к которой почти никто и не ходил. Там они планировали оставить коней, а потом и переночевать. Шаг за шагом, проводя лошадей через деревья, они таки добрались до обещанного места. Посреди леса, укрытый древесной листвой и кустами, стоял небольшой деревянный дом, оснащенный, однако же, всем необходимым: тут и коновязь, и ручеек, и в самом доме — печка, кресло с мягкой обивкой, стены украшены чучелами животных и разными корягами. Жилище явно устроено для панского отдыха на охоте: странно даже, что в отсутствие охраны мебель не растащили. Хотя, быть может, местный лесник и гонял всех желающих? Кровать в домике была одна, хоть и достаточно просторная; увидев ее, Индро даже немного смутился, предвкушая, как, наевшись свежего мяса, останется здесь с Яном наедине, вдалеке от людей.       Разложив вещи и оставив коней, они отправились на охоту. Ловить и впрямь решили зайцев — возни меньше, да и много мяса им не требовалось. Птачек подготовил свой лук, надев на него тетиву да проверив на целостность дерево, да и Индржих не отставал — он ведь обещал пану соревнование по стрельбе, разве нет? Лук у Яна, впрочем, был получше, зато у Индро меч был явно более искусной работы. Они решили пометить стрелы небольшими засечками, чтобы понять, чья достигла цели. В конце концов, отстреливать больше двух-трех зайцев не было смысла, поэтому оценивать было решено точность выстрела. Долго они бродили в поисках, пока не нашли искомое: выстрелили почти одновременно, и, когда подобрали тушку, оказалось, что именно Ян поразил зверька насмерть. Он самовлюблённо заулыбался, гордый собой. Впрочем, Индро не сильно беспокоился — ему победа была не столь важна, уж точно не в стрельбе. Второго зайца подбил тоже Птачек, чему был несказанно рад, ну а друг его… просто рад был, что видит своего пана довольным. Иногда, даже несмотря на удовольствие от охоты, на его лице все равно проступало беспокойство: думал, видно, о проблемах грядущих, и Индро не мог его за это винить. Вспоминая утро перед выездом, он отмечал, как Богута был раздосадован — с вечера пан настаивал, чтобы ему дали обсуждение и ответы, а утром тут же убежал на охоту, словно и забыв про дела шляхты. Но досада та была больше притворством — все равно, казалось, ни у кого так и не появилось никаких новых идей.              Ближе к вечеру оба они устроились у хижины. Птачек отправил Индро за дровами, а сам начал свежевать тушки. Оруженосец растопил печь, разжег костер, и очень скоро мясо уже вовсю жарилось над ярким огнем. Покончив с разделыванием дичи, Ян ожидаемо отказался работать любым другим образом — голубая кровь, как-никак. Зайчатина выглядела неимоверно аппетитно, не хватало только немного соли да специй, чтобы потерять голову от вкуса. Индро с аппетитом набросился на мясо и протянул Яну его порцию; однако тот отказался. Это показалось Индржиху крайне необычным, особенно учитывая его урчащий живот и тот факт, что оба с самого утра ни черта не ели.       — Я не голоден, — соврал пан, демонстративно отворачиваясь: видно было, что он хочет поесть, но почему-то воздерживается.       — Ян, я тебе не верю. Что случилось? — спросил Индро, откладывая свою еду в сторону.       — Ничего не случилось! — взвился пан, и пальцы его нервно дрогнули, — Не спрашивай, пожалуйста.       Он так и не повернулся, чтобы посмотреть на своего друга, но видно было, как кончики ушей его чуть покраснели. С таким настроем и у Индро пропал аппетит, и, не доев, он начал укладывать приготовленную дичь на хранение: до ночи, или до завтра — как повезет. Пока он тушил костер, небо затянуло тучами, начал накрапывать мелкий дождик. Пришлось позаботиться о лошадях, занести седла в дом. Заметно похолодало; благо, внутри печка уже все нагрела как следует. Стоило им зайти внутрь, как Птачек предложил дойти до места, где русло ручейка было пошире, и помыться как следует. Идти вновь наружу и мёрзнуть совсем не хотелось, но, предвкушая ночь вдвоем, без посторонних, в комфорте общей широкой кровати… отказаться Индро не мог. Оба понимали, чем кончится эта ночь: может, потому аппетит у Яна и пропал? Он просто волнуется? Для Индро их взаимодействия все ещё ощущались странными, хотя уже и не настолько, как раньше. И далеко не настолько, как до того, как он удовлетворял своего пана ртом. Это событие, впрочем, само по себе было постыдным.       Как бы там ни было, оба они скинули одежду и отправились к ручью. Шли быстрым шагом, почти бежали, чтобы не мёрзнуть лишний раз. Начинало смеркаться, и дождь полил чуть сильнее.       — Ополоснись здесь, — предложил Ян, — я искупаюсь чуть ниже по течению.       Это тоже показалось Индро удивительным. Они могли бы и искупаться вдвоем, все равно шли по лесу в чем мать родила. Но спорить он не стал — пока Ян отходил подальше, залез в ледяную воду, шумно выдохнул, подмылся так тщательно, как позволяла его терпимость к холоду, и побежал назад, к охотничьей кабинке. Обсушившись, накинув рубаху и брэ, он разлил для обоих вина, оставил кружки и бутыль на столе, и стал ждать своего спутника, расположившись в кресле. Начало подниматься волнение — Яна не было много дольше, чем его самого. Вдруг случилось что? Головы животных, стеклянными глазами наблюдавшие со стен, да тусклый свет, исходящий лишь из одной печи, только подбавляли неуверенности и тревог.              Дождь за окном лишь усиливался; становилось все темнее. В ставни бил уже настоящий ливень, кони тревожились. Индржих уже был готов подорваться с места, чтобы отправиться на поиски своего пана, как дверь заскрипела и отворилась. Ян объявился на пороге: нагой, полностью промокший, дрожащий от холода. Захотелось обтереть его и согреть, но что-то внутри остановило этот порыв. Капли дождевой воды стекали по его коже, оставляя влажные полосы, волосы прилипали к лицу, посиневшие губы жадно глотали теплый воздух. Обрамлённый слабым светом, виднелся каждый мускул его молодого, поджарого тела.       Индржих сглотнул, осознавая, как привлекательно пан сейчас выглядел. Влажный, обнаженный, даже… беззащитный. Все, что мог сделать сейчас оруженосец, скованный собственными чувствами — подкинуть поленьев в печь, чтобы в комнатке не осталось и намека на холод, хотя стоило признаться, что его грел не только огонь дров, но и жар изнутри.       Ян посмотрел на него будто бы обреченно. Испив вина — жадно: так, что капля стекала по шее, подошёл ближе, коснулся плеч, притянул к себе. Он не оставлял выбора: лишь притянул Индро к себе, сливаясь с ним в поцелуе. Губы — влажные, совсем холодные — отказывались ему повиноваться: все выходило скованно, нелепо, и это кружило голову. Близость, тесный контакт их тел, член Яна, касавшийся тонкой ткани брэ… Лёгкий, приглушённый стон — прямо в губы — Ян не стеснялся больше издавать звуков, ведь на многие версты они были здесь совсем одни.       Всего несколько шагов до кресла, и пан, отнюдь не властно, а почти с мольбой — усадил своего любовника, прижал его к спинке стула новым поцелуем. Индржиху было страшно схватить, сломать его, такого холодного и уязвимого сейчас. Рубаха липла к телу, смоченная речной водой и первыми каплями пота, окропившими тяжело вздымавшуюся грудь. Ян целовал все смелее; оторвав губы, он коснулся шеи, и Индро едва сдержал лёгкий стон. Но стоило пану спуститься ниже, расстегивая пуговицы онемевшими пальцами, как держаться стало сложнее, и он сдался — выдохнул, с лёгким звуком, а затем ещё и ещё. И каждый лёгкий стон заставлял Яна содрогаться в ответ.       Плавно и медленно, пан опустился перед своим оруженосцем на колени, потянул брэ вниз. Никакая ткань не могла больше скрыть его возбуждения, и Ян, взяв его член в руку, бросил короткий и полный вожделения взгляд прямо другу в глаза. О, Индро знал, что тот задумал, его рука словно против воли легла на влажные светлые волосы, а в груди вспыхнула тревога.       — Ян, не надо… ты пан, я крестьянин, тебе не положено так…       — Пан? Да что там осталось от этого пана… — ответил тот обреченно, и больше не медлил, неуверенно прикасаясь губами к концу. Горячая волна пробежала по всему телу, вызвав напряжённый вдох. Рука сжала влажные волосы; язык, горячий и влажный, касался самых чувствительных мест. Индро больше не мог сопротивляться своим желаниям: надавил Яну на голову, заставляя его взять в рот. Проклятый мальчишка застонал, подчиняясь властной руке, и стало ясно, что оба они теряют контроль над собой. Существовало только наслаждение, подаренное горячим и влажным ртом, шумное дыхание, тихие, приглушенные стоны. Ладонь прижимала пана сильнее, заставляя взять глубже; Индро уже приходилось сдерживаться, чтобы не кончить сразу же, глаза закрывались сами собой… И в этот момент Ян отстранился, подавляя сопротивление держащей его руки, прерывая сладкую ласку. Он дышал так тяжело... Губы — влажные, наконец не только принявшие нормальный цвет, но и раскрасневшиеся от пошлых ласк.       Двое юношей смотрели друг другу в глаза: между ними — вновь искра соперничества, только вот Ян начал подниматься, заметно дрожа, и явно уже не от холода. Он был все ближе, уже нависал сверху, влажные бедра расставлены, колени на кресле. Индро обхватил его за талию и прижал ближе, прильнул губами к его ключицам, позволил своей ладони коснуться упругой ягодицы. Голову кружило. Неужели пан позволит?.. Но он не просто позволял, он прижимался всем телом, рукой помогал завести член себе сзади… Безмерное, сладкое вожделение заполнило весь разум, оставив лишь тончайшую ниточку здравомыслия. Самый кончик упёрся Яну меж ягодиц, и пан со стоном опускался ниже, увеличивая давление. Член горел огнем, ладони толкали чужие бедра все ниже, но без успеха.       — Так не получится, — сказал Индро хрипло и тихо. Было слишком тесно, слишком туго — Ян не готов, не так сразу, — В сумке есть немного седельной смазки…       Момент оказался испорчен. Пан тревожно дышал, отстранился — будто получил отказ. Ещё недавно готовый на любое безумие, он выглядел напуганным самим собой. Но вожделение Индржиха уже поздно было останавливать, не после такого.       Потребовалось всего несколько секунд, чтобы схватить необходимое, только вот Ян уже ходил по комнате кругами, дыша так часто, что, наверное, он и не успевал как следует вдохнуть. Он смотрел перед собой, поглощённый паникой, его возбуждение немного спало, но Индро было уже все равно: рваным, властным, не принимающим отказа движением он завалил своего пана на постель, вдавил его плечи в перину, поцеловал глубоко, страстно. Ян смог лишь простонать ему в губы, тонкие пальцы неуверенно касались груди и плеч.       Индржих сходил с ума от того, что собирался сейчас сотворить. Все тело пылало в предвкушении, но приходилось сдерживаться: Ян не готов, это ведь его первый раз… так. Пальцы, смазанные, заведенные любовнику меж ягодиц, за пару ласкающих движений нашли свою цель. Пан замер, почти перестал дышать, и вдохнуть смог лишь со стоном, когда палец проскользнул внутрь. Внутри Ян был гладким, горячим, и даже лишь от пальца его веки дрожали, ласки изнутри вызывали тихие поверхностные вздохи, каждый из которых кружил и без того пьяную от нетерпения голову. Второй палец — и пан вновь простонал; четко ощущалась пульсация его тела, внутри было так туго… но Индро продолжал двигаться: разогревая, растягивая. Он замечал, как Ян особенно шумно дышит, когда пальцы внутри задевают неровность… Хотелось лишь одного: прекратить глупую игру, заломать, отыметь его, услышать, как он кричит. Казалось, лёгкого касания к члену хватило бы, чтобы кончить…       — Возьми меня уже… — прошептал Ян с очередным стоном на губах, и не было больше места терпению. Индро резко вывел пальцы, вызывая у своего пана новый вздох, уже громче, и, перевернув, упёр его лицом в подушку. Сейчас Ян был весь в его власти — с задницей кверху, влажный, чуть более готовый принять внутрь. Боже, что они творили?       Толчок внутрь — и вновь не получалось. Головка горела от влажного прикосновения, но каждое движение лишь уводило член в сторону, а Ян продолжал рвано хватать ртом воздух от каждой неудачной попытки. Приходилось сильно помогать себе рукой, направлять очень внимательно, прилагать усилия бедрами… пока головка не проскользнула внутрь в одно движение, заставив пана вскрикнуть в полный голос. Член обдало жаром, внутри было так туго, что Индржих не мог припомнить, чтобы когда-то он ощущал подобное. Он не мог сдержать себя, начал двигаться, прижимаясь грудью к спине пана, рукой обхватывая его член — твердый и горячий, влажный от смазки. Волны наслаждения захватывали, движения получались хаотичными. Всего несколько толчков — даже не на всю длину, и семя Яна полилось Индро в руку, член сжало ещё сильнее, и он не выдержал, изливаясь и сам прямо внутрь, не в силах сдержать сладкого стона в чужое плечо.       Они остановились. Замерли в постели, дрожа, едва осознавая содеянное. Ян улегся, наконец расслабляясь, закрывая глаза, зажмуриваясь. Усталость заполняла сознание, так и не дав места для того, чтобы впитать только что произошедшее. Оба дышали тяжело, боясь проронить лишнее слово, держась друг за друга кончиками пальцев, и лежали так, пока звуки их дыхания не пришли вровень, и объятья Морфея не поглотили Индро окончательно.              Сон был абсолютно беспечным, тягучим: таким, будто он и постель слились в одно целое. Сновидений и не могло быть — и верно, что может сниться, когда даже самые невообразимые фантазии уже стали реальностью?       Тем сложнее оказался подъем. Яна не оказалось рядом. Волнение взметнулось прямо до глотки, и тут же исчезло, стоило увидеть его темную фигуру, стоящую у окна. Утренний свет понуро лился в открытые ставни: от вчерашнего ливня осталась лишь плотная, тяжёлая влажность, да серое полотно, закрывавшее небеса. Ян был закутан в свой плащ; в комнате было прохладно и от вчерашней жары не осталось и следа — это чувствовалось по кончику носа, замерзшему куда сильнее приятного. Индро осознал, что он очень плотно прикрыт, с ног до головы — а ведь обычно он сминал на себе любое покрывало. Стоило скинуть с себя край одеяла, как холод в комнате и впрямь ощутился. Неужто Ян встал и не затопил печь? И правда — та стояла совсем остывшей: ни намека на треск поленьев внутри. Впрочем, куда ему — голубая кровь, наверняка он ждал служку…       И только тут, протерев глаза, накинув одежду, Индржих понял — Ян так и не повернулся к нему лицом: все стоял, смотрел в открытые ставни, не отводя взгляда. Он выглядел понурым — не менее понурым, чем погода за окном. Это так выделялось на фоне самого Индро — он был счастливее, чем сам того ожидал. Они ведь были вместе, вдали от всех; на завтрак их ждала вчерашняя зайчатина: только подогреть — и готово. Но его пан не повернулся даже на звуки возни своего любовника.       — Доброе утро? — неуверенно произнес Индро, ожидая, что Ян сейчас повернется, улыбаясь от уха до уха. Но этому не суждено было быть.       — Доброе, — сухо и тихо ответил паныч, не меняя позиции.       — Ты в порядке? — неужели ночью все прошло хорошо только для самого Индржиха?       — Все нормально, не бери в голову. Я в полном порядке, — и он так и не повернулся.       Только вот он совсем не звучал так, будто все было в порядке. Тяжёлый, тихий голос, почти надломленный. И чем больше вглядывался Индро, там больше понимал, насколько скованной была его поза; видно было, как побелели костяшки пальцев, держащихся за подоконник.       — Я сделал тебе больно? — спросил он глухо, боясь услышать подтверждение зародившимся переживаниям. В ответ Птачек наконец повернулся, их взгляды встретились.       — Больно? Что ты, нет… — не похоже было, чтобы он лгал, да и во взгляде читалось скорее удивление, чем что-либо ещё, — Правда, Индро. Не переживай.       Со вздохом Индржих решил отступить, пусть и понимал, что им есть ещё, что обсудить.              Он занялся утренними делами — кинул поленьев в печку, набрал и вскипятил воды, подварил первую порцию приготовленной вчера дичи, а вторую оставил разогреваться на печи. Все вроде и готово к началу трапезы, только вот его пан отказался от пищи снова.       — Ты вчера не ел. Так не пойдет, — возмутился Индро, а Ян все так же стоял у окна — разве что позу поменял — и взялся ладонями за низ живота.       — Прости. Меня немного тошнит.       Индржих тяжко вздохнул. Теперь и у него самого пропадал аппетит, а ведь вчера он не так уж много успел съесть. Ян наконец обратил на него внимание, зажмурился и тяжко выдохнул — видно было, насколько трудно ему начинать разговор.       — Ты не виноват. Просто… это тяжело. Понимаешь?       — Не понимаю, — ответил Индро честно, надеясь прояснить наконец ситуацию.       — После… этого… Мне тяжело. Я не очень хочу это обсуждать.       — Слушай, тебе не стоит повторять моих ошибок. Мне тоже было тяжело принять все после Сухдола, и чем кончилось? — Индржих начинал злиться. Он сжал кулаки, протер глаза рукой, — От моего молчания никому легче не стало.       — Я… ох, — начал Ян и зажмурился снова, ударил себя по ноге кулаком, — Ты мог бы оставить меня в покое на пару часов, но нет, подавай тебе ответы сразу?!       — Могу подождать, — буркнул оруженосец, ощущая, как его захлестывает обида.       Но ждать не пришлось. Пана начала бить дрожь, он нервно метался у окна, но, когда немного взял себя в руки, все же продолжил:       — Я не чувствую себя мужчиной… после всего.       Индро уколол стыд. Он боялся чего-то подобного — только вот после того, как Ян предложил себя сам, казалось, что все могло быть хорошо. Они могли хотя бы притвориться, но…       — Мы можем об этом забыть. И никогда больше не повторять. Если тебе не понравилось…       — О, Боже! Какой же ты дурак, — Ян вновь зажмурился, сжал зубы, и проговорил, едва вытягивая из себя слова, — Мне понравилось. В этом и проблема. Но кто я после… такого?!       — Ты — все тот же Ян Птачек, — ответил Индро уверенно.       — Разве? Разве это достойно мужчины, тем более, пана? Разве это нормально? Я ведь… — он вновь взялся рукой за низ своего живота, на лице его отразилась гримаса боли, — Я никогда не смогу подарить тебе ребенка. Семью.       Это укололо. И правда, не сможет. И это тяготило и самого Индро в глубине души. Но он сделал свой выбор, и собирался принести в жертву некоторые возможности своего будущего, чтобы быть рядом со своим паном.       — Ты же в этом не виноват. И потом, у тебя будет и жена, и много маленьких ребятишек. Я удовлетворюсь и этим, — собственный голос звучал гулко.       — Но ведь мне этого не нужно! — голос Яна звучал надломленным, и Индржиху стало даже обидно: ему-то не суждено, а пану достанется, но не нужно.       — Тогда зачем ты переживаешь?       — Я хотел бы семью, но с тобой, а не с какой-то там… женщиной, — в голосе пана промелькнула брезгливость.       Индро вспомнил, как Ян неумело плел венок. На душе стало тошно. Неужели Богута был прав, и, будь они хоть триста раз чисты перед Господом, все равно испоганят свои жизни?       — Эх. Зря мы начали этот разговор, — продолжил Ян грустным голосом, — Это ни к чему не приведет.       — В моих глазах ты такой же, каким был и вчера, — сказал Индро совсем тихо, — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Если для твоего счастья мне придется чем-то жертвовать, то я на это готов — будь то семья, нормальность или удовольствие.       — Я не знаю, готов ли ты на самом деле, — ответил Ян ещё более понуро, чем раньше.       — Почему ты хочешь решать это за меня? — возмутился Индржих в ответ, и почувствовал, как запахло горелым. Вторую порцию зайчатины он оставил на печи совсем без присмотра, и вся вода уже выкипела, оставив вместо аппетитного и сытного завтрака лишь чересчур жесткое, сухое, прилипшее ко дну маленькой кастрюльки мясо.       Чертыхнувшись, он бросился поправлять ситуацию — орудуя рукавом гамбезона как прихваткой, снял все с печи, и понял, что это сойдёт разве что псам на корм. Только вот псов у них больше не было — придется оставить волкам. «Бедный Барбос» — промелькнула тяжкая мысль в голове.       Пока Индро разбирался с последствиями неудачной готовки, прошло немного времени. За окном завыл ветер, и по комнате разлетелись пожелтевшие листья, закинутые стихией через окно — словно в напоминание о том, что все вокруг увядает. На секунду захотелось все бросить — и в прямом, и в переносном смысле: потребовалось немало выдержки, чтобы удержать себя от глупых слов и не менее глупых поступков.       Ян Птачек пересел в кресло, отбросил наконец плащ, и остался лишь в нижней рубахе и шоссах. Голова его тяжело легла в собственные ладони, и он молча ждал, пока друг закончит хлопотать с тем, что осталось от их пищи.       — Индро, — позвал его Ян совсем тихо, стоило прекратиться шуму вилки, скребущей по дну кастрюли, — Я должен…       — Что ты должен? — спросил Индржих нетерпеливо, обтирая руки тряпкой.       — Я хочу, чтобы ты знал, прежде чем все зайдет слишком далеко, — голос пана зазвучал уверенней.       — Все уже зашло слишком далеко, разве нет? — усмехнулся его оруженосец, но в голосе его не было радости.       — Быть может, так и есть. Но все равно — лучше сейчас.       Птачек напрягся, прежде чем продолжить, и Индро помрачнел, ожидая услышать какую-нибудь мерзость.       — Если ты хочешь, чтобы это все продолжалось… Если хочешь быть рядом со мной и дальше, то… — пан тяжело выдохнул, — То ты должен знать, что наступит день, когда я открыто выступлю против твоего отца.       Сердце, кажется, пропустило несколько ударов. Сказанное Яном не хотело укладываться в голове, и, наверное, Индро долго стоял как истукан, никак не реагируя. Сам Ян, выжидая ответа, закусил губу, прищурился, и решил объясниться.       — Это не случится сейчас, и, наверное, не случится скоро. Не в ближайшие несколько лет. Но я хочу, чтобы ты знал — это случится. И тебе придется выбирать между мной и тем, что осталось от твоей семьи.       — Зачем ты говоришь мне это? — только и смог спросить Индржих, все ещё недоумевая, не понимая веса того, что говорит его пан.       — Не хочу обманом заставлять тебя быть со мной. Я хочу дать тебе выбор. Можешь… уйти. Если хочешь.       Ян отвернулся. Голос его окончательно надломился, опустился до шёпота. Но сейчас Индржиху было плевать на его переживания. Индро уже потерял семью. Потерял отца, мать. Обрёл, на короткое время, брата, и то не связанного с ним ни кровью, ни верой, и того тоже успел потерять. Почти смирился, что у него не будет нормальной семьи в будущем. Радциг и правда оставался последним близким человеком единой с ним крови. О, он оказался не идеальным. Не таким, каким Индро представлял его, пока был маленьким, не таким, каким он его видел, узнав, чей он на самом деле сын. Но Радциг ценил и уважал своего сына. Думал об официальном признании. Пророчил ему хорошее будущее. Пусть и не было сказано это в лицо, но сын был ему нужен. В его голосе, тогда, в подслушанном разговоре, звучала гордость. Отец приоткрывал ему свою душу, вспоминая мать. Он ничего не пожалел для него, подарил новую цель в жизни, новое положение, да даже… этот трижды проклятый меч.       Да, Индржих переживал. Боялся, что отец сделает его монстром окончательно. Боялся его политических интриг. Боялся, что тот причинит Яну зло. Пусть мир и перевернулся, но это не было поводом ставить на человеке, приютившем его, крест. В конце концов, это его отец. А у сына перед отцом есть определенный долг.       А теперь Ян требовал отречься от него.       — Это не должно быть так, — произнес Индро совсем тихо.       — Но так будет. Ты не сможешь быть верным и ему, и мне, — Ян покачал головой, и в его глазах отразилась неизмеримая грусть.       — Я мог бы защитить тебя от его влияния. Добиться, чтобы он действовал в ваших общих интересах…       — И тем самым все равно будешь работать против собственного отца. Мы не на одной стороне ни с ним, ни с Ганушем. Больше нет, — Ян вздохнул, — Ты уже шпионил за ним. Пущай, это можно списать на юношескую шалость. Можно убеждать себя, что ты не сделал ему ничего плохого. Но это шпионаж, как ни крути. И дальше будет хуже. Он будет доверять тебе тем меньше, чем больше будет замечать, как близок ты ко мне. Прости, Индро, я правда не хотел, чтобы тебе приходилось делать такой выбор. Может, не сейчас, но этот момент наступит, и ты не сможешь усидеть на двух стульях сразу. Вот скажи, что ты сделаешь, если отец попросит тебя… нет, прикажет тебе причинить мне вред? А что сделаешь, если подобное прикажу я?       — Я… — начал Индржих, и понял, что ему нечего сказать. Птачек был прав, и сейчас, после того, что отец толковал в Ратае, это виделось ясно, как день. Наверное, Яну это было очевидно ещё раньше, просто сам Индро отказывался верить в то, как на самом деле устроен мир.       Он уже не мальчишка, работающий подмастерьем у кузнеца. Он уже не в мире, где рыцари хорошие, соседние правители — злодеи, а собственные пан да король причисляются чуть ли не к лику святых.       И последние ниточки наивности начали рваться. Даже отец. Даже самый близкий ему человек — Ян Птачек — все они не были святыми. Все, абсолютно все люди лгали, лукавили, причиняли боль.       Даже он сам. Это, впрочем, давно было известно, но только сейчас он с ужасом осознал, что он не хуже других, а просто… такой же. Как и все остальные. И почему-то это ранило ещё сильнее.       И Индржих не хотел жить в таком мире. Не хотел, чтобы все было устроено так, как устроено. Не хотел выбирать между одним близким человеком и другим. Не хотел выбирать сторону, за которую биться. Не хотел выбирать короля. Не хотел знать грехи Мартина, не хотел представлять, как его мать была то с одним, то с другим. Не хотел войны и боли. Не хотел ссор из-за пустяков, не хотел недопониманий.       Он просто хотел домой. Просто хотел, чтобы все стало, как раньше.       Индржих сам не заметил, как часто начал дышать. Вся та боль, все те сомнения, что копились в нем долгие месяцы, все то страдание, что он сдерживал, все то, что заглушал алкоголем, тяжким трудом и жаждой мести — начало выплёскиваться наружу. Он ударил кулаком по стене со всей дури; вокруг его руки взвилась пыль, щепки от треснувшей древесины упали на пол. Он не обратил внимания, как разбил костяшки пальцев в кровь. Не обратил внимания, как изменилось лицо Яна.       Он просто взял все свои вещи, размазывая по ним кровь, опоясался мечом, собрал коня, и, не смотря на дорогу, отправился вперёд: сквозь тягучий, прохладный, пасмурный лес. Ян Птачек кричал ему вслед, но Индро и не думал его слушать.              Влажные ветви хлестали нещадно и коня, с трудом несущегося карьером через торчащие корни и кусты, и его всадника. Индржих не думал о рисках сломать себе шею во время такой скачки, не думал о том, что может нарваться на разбойников. Он просто понукал Волка гнать вперёд, не разбирая дороги, и сердце вело его на север.       В груди вздымалась боль — та самая, что так долго была скрыта за жаждой мести. Некого было ненавидеть: не мог же он ни за что срываться на отца или на Яна? Единственное место в его жизни, где не было всего этого блядского дерьма, тянуло к себе, манило нещадно, словно светлячка на огонь.              Лес начал расступаться: открылись поля, оголённые скалы. Ему не требовалось знать дороги, чтобы приехать туда, куда он желал попасть.       Развалины Серебряной Скалицы ждали его. Влажные, полусгнившие дома, когда-то почерневшие от половецкого огня. Разрушенные шахты. Покосившийся частокол.       Индржих не был здесь с того самого дня. Со дня, когда его нормальная жизнь закончилась, и впереди ждали лишь месяцы лишений и ужаса войны. С того самого дня, когда он даже не смог похоронить своих родителей. Картина сама всплыла перед глазами — их безжизненные, окоченевшие тела друг на друге — так же, как в миг, когда они упали, пораженные клинком Маркварта фон Аутлица. Того самого, который даже не оказался абсолютным злодеем.       А ведь он даже не видел, как Тереза и ребята из Тальмберга закончили его работу за него…              Волк шел рысью, все ещё тяжело дыша, похрапывая. Да и что таить — сам Индро дышал едва ли спокойнее. Душу рвало на части от печального зрелища, которое теперь являл собой его родной край. Он знал каждого, кто жил в этих домах — тех, от которых остались теперь одни руины. Некоторые постройки горели в тот день так ярко, что сейчас от них остались одни лишь темные пятна, поросшие желтоватой травой. И все это — символы разрушенных жизней. Все они — жертвы войны, бессмысленной и беспощадной, которая, как теперь думал Индржих, не кончится никогда. Это колесо перемелет всех и каждого, стоит лишь дать ему время. Правители будут грызться за каждый клочок земли, и обычные люди будут платить самую страшную цену.       И теперь он был не жертвой, а зачинщиком. И даже сам пропустил, как так вышло. Самое печальное — зачинщиком ему и оставаться, если только он не убедит своего сюзерена сдержаться, пощадить невинных в борьбе за власть.              Ян Птачек отрезал ему надежду, что все может кончиться миром для всех.              Показались ворота Скалицы — то, что от них осталось. Жалкое зрелище. А прямо за ними, чуть выше по холму… когда-то здесь лежало тело Бланки. Юношеская влюбленность на короткое мгновение вспыхнула в груди снова — и так же быстро погасла. Индро не скучал по ней — лишь по беззаботности своей юности; по тому, какими серьезными казались тогда их шалости, как они будоражили кровь. Все было настолько иначе… совсем не так, как с Терезой, и тем более — совсем не так, как с Яном.       Здесь, справа, давным-давно он нашел Барбоса, охраняющего тело мясника. А прямо под копытами его коня, которого он осадил до шага, где-то глубоко в грязи да под порослью редкой травы, лежали кости его соотечественников, товарищей и друзей. Местами они даже торчали из земли: совсем не там, где пали сами люди. Такая мерзкая участь — лежать под открытым небом, пойти на корм зверью. Приходило осознание реальности — Индржиху очень повезло не присоединиться к ним.       На том месте, где погибли мама с папой, не осталось и следа — время, ветер и дождь сделали свое дело. Индро поднял взгляд на вершину холма и понял, что едва ощущает собственные пальцы. Несколько минут он просто сидел в седле, заставляя себя дать Волку шенкеля, и не мог.              А ведь он никогда не въезжал в свой дом вот так, верхом. Тогда лошадь казалась роскошью, недоступной простому человеку. Быть может, тягловая скотина на всю семью еще и могла быть реальностью, но никак не личный боевой конь.       Индржих спешился, мешая сапогами грязь. Ноги не хотели повиноваться, но он все же заставил себя и пошел вверх по склону, за внутренние ворота Скалицы. Внутренний частокол обветшал так же сильно, как внешний. Строгие стены замка стояли, казалось, все так же — но внутри давно все уже было разграблено подчистую: из этого места вырвали душу.       Он повел Волка за собой в поводу, привязал к остаткам частокола, и лишь после позволил себе обратить взор на свой дом.              Разваленный, обожжённый. Разруха вместо кузницы. Даже наковальню — и ту стащили: то ли в чье-то хозяйство, то ли просто на металл. От печи остались одни лишь раскрошенные кирпичики.       Он подошел ближе, взглянул коротко наружу, вспоминая день, когда все кончилось. Оттуда, со стороны ворот, разразился половецкий огонь. Он снова услышал вопли людей, бегущих прочь от варваров, насланных Сигизмундом. Вновь ощутил дрожь в коленках, словно их призраки атаковали вновь. Но нет. В той стороне были лишь тучи, и ни одной живой души было не видать.       Справа стояла липа. Та самая, под которой отец хотел быть похоронен. Если бы Индро знал, что придется исполнять его последнюю волю так скоро…       От кургана ни осталось и следа — земля осела. Чуть в стороне от корней виднелся тонкий крест.              Вот так их и похоронили.              Долго он стоял, заворожённый. И чем дольше стоял и смотрел на последнее пристанище своих родителей, тем ближе к горлу подступал предательский ком.       Хотелось ненавидеть. Мстить. Рвать на части каждого, кто посмел разрушить их жизнь, его жизнь. Только вот люди эти мертвы, и ненависти не осталось. Осталась только боль, жгучая сегодня, как никогда раньше.              Индржих подошёл ближе, встал над могилой. Сами собой в памяти всплывали картины из прошлого — о матери, об отце, о самом себе в окружении их заботы, пусть иногда и строгой. Воспоминания захлёстывали одно за другим.       Все то, что он не позволял себе чувствовать, рвалось наружу.              И в этот момент послышался торопливый звук копыт, утопавших в грязи. Он обернулся, ища неприятеля, словно вновь скачет Половецкая орда — но приближался лишь одинокий всадник на знакомом гнедом коне. Сердце сжалось только сильнее. Лучше бы недруг, чем Ян Птачек.       Стоило тому проехать внутренний частокол, как стало заметно, что конь его охромел — каждый шаг припадал на переднюю ногу, дышал тяжело; глаза были расширены, ноздри раздуты. Гнал ли его Птачек бездумно по ухабам? Гнал, наверное. Да и сам Индро поступил не лучше, Волку лишь повезло чуть больше.       Да и сам Ян выглядел так небрежно, как никогда раньше. Даже не застегнул нормально одежду; меч на поясе висел криво, постоянно ударяя и его, и коня по ногам. В его лице читалось безмерное беспокойство, брови были поджаты, руки дрожали. Сердце разрывалось на части…              Индро вновь обернулся к одинокому кресту, позволил себе шаг вперёд. Ян уже стоял позади, словно боясь подойти ближе.       — Я даже не смог похоронить их… — грустно и совсем глухо сказал Индржих, стараясь держать себя в руках. Ян ничего не ответил, лишь со вздохом приблизился, и их руки соприкоснулись.       Только вот Индро не мог уже терпеть. Мама и папа могли бы подсказать ему, как быть, что делать со своей жизнью. Но их нет. И не будет никогда. Хотелось зажмуриться, а потом вновь открыть глаза, и увидеть их улыбки — да даже услышать, как Мартин зовёт к горну. Хотелось валяться в постели, лениться и сетовать, как ему не позволяют исследовать мир, а потом бежать с друзьями в корчму, лишь чтобы вернуться домой, получить нагоняй от матери, но после — всегда сытный ужин.              В глазах предательски защипало, губы задрожали. Нет-нет, нельзя было позволять Яну видеть его… таким. Жалким. Слабым. Скучающим по маме с папой.       Стоило признаться в этом самому себе, как контроль окончательно ускользнул. Индро попытался остановить все это, дышал через рот: неровно, прерывисто; моргал и сглатывал, оттолкнул Яна в сторону, отошёл к дереву. Быть может, он не заметил, принял за злость…       Но Ян твердой рукой ухватил его за плечо и прижал к себе, не дал вырваться. А слезы тем временем потекли по щекам, и лёгкие порывы ветра холодили влажные дорожки.       — Все хорошо… — сказал его пан мягко: обнимая, прижимаясь к нему сзади грудью.       — Ничего не хорошо! — воскликнул Индро в ответ, удивляясь, как жалко звучал его собственный голос.       — Ну ладно, ты прав. Все плохо, — согласился Ян так же тихо и добавил, — Но я рядом, и никуда не уйду, даже если захочешь меня прогнать.       Индржиха трясло, воздуха недоставало, он хватал его ртом, всхлипывая. Было невероятно стыдно за себя и свою слабость, но перед глазами были лишь лица родителей. «Мама и папа…» — так и крутилось в голове, без остановки. Ян развернул его, и Индро попытался спрятать глаза; опустил голову и уткнулся ему лицом в грудь. А потом и ноги не хотели больше держаться прямо, и оба они опустились на колени: потрёпанный пан, обнимавший плотно чужие плечи, и оруженосец, рыдающий ему в грудь.              Секунды превращались в минуты, и слезы все же начали отступать, словно слушаясь нежной ласки рук, коротких поцелуев в макушку. Индро уже и сам прижимался к Яну: обнимал его, тёрся щекой о его плечо. В сердце невольно разливалось тепло, достаточно яркое, чтобы осветить путь вперёд.       Они долго сидели вот так, вдвоем, совсем молча, и этот миг никак не хотелось прерывать, пусть и затекли давным-давно все мышцы: ведь стоит отдалиться, как суровая реальность грозила нагрянуть вновь.       — Я скучаю по ним, — только и сказал Индро — совсем осипшим голосом, вкладывая в эти простые слова боль от всего дерьма, которое произошло с ним за последние месяцы.       — Понимаю, — отвечал Ян тихо, — Я тоже скучаю по маме временами. Особенно когда тяжело на душе. Кроме нее меня никто никогда и не любил.       Укол совести пронзил душу. Ян ведь, в отличие от самого Индро, настоящий сирота, и давно, а Индржих все это время думал лишь о своей боли, не обращая внимания на его чувства. Это был ещё один мерзкий поступок: хотелось корить себя за него, да на то уже не было сил.       — Какой она была? — возможно, настало время выслушать наконец Птачека.       — Моя матушка? — удивленно переспросил тот, — Хм… Мягкая. Нежная. Брала меня на руки чаще, чем пристойно знатной даме. Все боялась отпускать меня играть в рыцаря. Я помню, как часто она сидела у окна и ждала, когда же вернётся отец. А потом вернулись лишь вести, что его не стало. И она стала проводить со мной ещё больше времени, только вот в ее улыбке навсегда поселилась грусть. Наставники, и, в особенности, мой дядюшка, не щадили меня никогда, и именно к ней я бежал за лаской, когда набивал синяков. И она сидела со мной вот так, лаская и успокаивая. Жаль, что я так плохо помню её лицо…       В голосе Яна прорезалась грусть — не меньшая, чем у самого Индро. В глазах вновь защипало: волей-неволей сцены из детства вновь рвались наружу.       — Отец всегда журил мать, когда она была со мной слишком ласкова. Говорил, что я вырасту размазней, если меня все время жалеть… — Индржих усмехнулся иронии — как бы ни старался отец, а сейчас он и вел себя, как размазня, — Зато он рассказывал, как поступать правильно. Показывал, как делать все то, что мне пригодится в жизни. Даже странно… почему он так заботился обо мне, если знал, что я ему не родной?       — Общая кровь — не единственная причина для любви, — ответил Ян совсем тихо, прижимая друга ближе к себе. Индро задумался, вспоминая всех, о ком волновался он сам, и понял, что Ян и впрямь прав. Ведь не ушла никуда его любовь к Мартину, стоило вскрыться правде? Не говоря уже о том, что он испытывал прямо сейчас…              К сожалению, нежный момент не мог длиться вечно, и Индржих встал, все ещё стараясь спрятать лицо от Яна. Он повернулся в сторону замка, вздохнул, размял ноги, слыша, как сзади с земли поднимается и его друг.       — Твой конь захромал, — попытался он перевести тему.       — Знаю. Он угодил ногой в канаву, — Птачек вздохнул, — Придется продать его на мясо, если за пару дней не пойдет на поправку.       — Не стоило тебе так опрометчиво гнать бедную скотину вперёд.       — И рисковать не нагнать тебя вовремя? Мне жаль Кабаллуса, но я готов хоть десять лошадей загнать в могилу, если потребуется.       Ян подошёл ближе, поравнявшись с Индро. Тот сглотнул и понял, что дальше прятать лицо было бы глупо. Наверняка оно все отекшее, в красных пятнах, каким бывало после слез в детстве. Наверное, панычу стоило рассмеяться, но он не проронил ни слова, ни одной усмешки не сорвалось с его губ.       Индржих подошёл к коню, который за все это время так и не сдвинулся с места. Он стоял на трёх ногах, используя больную лишь для баланса. Сустав на этой ноге был горячим — плохо дело: иногда такие травмы делали лошадей хромыми на всю жизнь. Стоило ослабить на Кабаллусе подпругу, как он задышал чуть легче. Может, и обойдется ещё — только вот этот невзрачный мерин все равно не подходил Яну — слишком мелкий, слишком медленный, не обученный для боя. Индро в этот миг пообещал сам себе, что обязательно подарит другу лошадь — самую лучшую, какую сможет найти.       — Ты жил здесь? — спросил Ян, подбородком указывая на разрушенный дом.       — Да, — ответил Индржих, отвлекаясь от лошади.       Он зашёл внутрь: оглядеть, что вообще осталось от отчего дома. Сундук, частично сгнивший, из которого он схватил свои пожитки в последний день, все ещё стоял — полностью разграбленный, конечно. Он обернулся, огляделся, вспоминая, что где, — Тут у нас была кладовая. Пожиток, конечно, не осталось никаких… А вот тут я спал.       — Прямо на лавке? — удивился Ян, осматривая обугленную, покосившуюся мебель.       — Ага. Кровати для меня немного в новинку.       Воспоминания лились потоком, но от них было уже не так горько, как раньше. На удивление, слезы помогли — на душе стало спокойней, чище: будто тяжкий груз, копившийся несколько месяцев, наконец был снят. Тело, разве что, было измотано так, будто он принял участие в битве. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было; только вот в этот раз враг был внутри.              Следующие несколько часов они с Яном гуляли по Скалице, и Индро показывал ему каждый угол, каждый памятный момент, связанный с его детством и отрочеством. Рассказал и о последнем своем дне здесь: как упражнялся на мечах, флиртовал с Бланкой, закидывал дом Немца дерьмом… Мало-помалу, несмотря на плачевный вид поселения, друзья начали забавляться над всеми глупыми мелочами, что здесь когда-то произошли. Да и Птачек сильно приободрился — только в голову ему приходили похожие истории из своего прошлого, он ими тут же делился. Так много абсолютно похабных и совершенно отвратительных историй Ян не рассказывал уже очень, очень давно.       Так странно. Смех над Скалицей не звучал уже столько месяцев, и одно лишь это вновь переворачивало все в душе Индржиха, но на этот раз — к лучшему.              К вечеру пан и его оруженосец разбили лагерь в одном из наиболее сохранившихся домов — немного за пределами Скалицких стен. День ушел на смешные байки, ловлю дичи и сытный ужин. Оба наконец нормально поели. Волк мирно щипал траву, а Кабаллус, к сожалению, так и продолжал хромать: казалось, даже пуще прежнего.       — Спасибо, — очень тихо сказал Индро, когда они наконец покончили с ужином. До отхода ко сну было ещё время, и хотелось провести его за беседой: так же, как и весь день.       — За что? — удивился Ян: в его глазах все ещё сверкали веселые искорки.       — За… все. Спасибо, что ты есть.       — О, хмурый Индржих решил вдруг стать сентиментальным? — ответил пан с широкой улыбкой, подтрунивая над ним.       — Каким? — недоуменно моргнул тот, на что Ян лишь закатил глаза в притворном раздражении.       — О, за что судьба свела меня с таким неотёсанным, необразованным селянином! Будешь знать: отправлю тебя в монастырь, и не заберу, пока не выучишься как следует! — в словах пана не было и намека на серьезность.       — Не боишься, что меня там уведет какой-нибудь монах? — не преминул Индро шутливо уколоть Яна в ответ.       — Ах ты… паскуда, — пан явно удивился такой наглости, прищурил глаза, но на шутку не обиделся, и сам улыбался от уха до уха.              Перекинувшись ещё парой грязных шуток, следующие пару минут они провели молча, пытаясь подготовить себе постель для сна. Кровать была сломанной, и всякий раз, как они пробовали улечься, она заваливалась. Да помимо прочего, в доме все равно гулял ветер, и повсюду была пыль да грязь. Плюнув, решили вытащить из дома оставшиеся тряпки, да разложить постель прямо под открытым небом — благо, погода прояснилась, и черный небосвод покрывали мириады ярких звезд.       — Мне жаль, что ты увидел меня… таким, — сознался все же Индржих, тяжко вздыхая. Полностью отпустить свой утренний позор все же не получалось, и воспоминание о нем не давало покоя.       — Каким? Плачущим? — спросил пан, и Индро коротко кивнул в ответ, пряча глаза. Ян истерично усмехнулся и начал нервно перехватывать собственные пальцы, — Индро... — он прокашлялся, подбирая слова, — Давеча ты выебал меня в задницу. И ты — ты! — серьезно сейчас волнуешься о том, что вел себя недостаточно мужественно?       Такое прямое заявление совершенно сбило Индржиха с толку. Кровь мигом прилила к голове — и, признаться, не только к ней. А ведь и правда — он действительно выебал заносчивого пана Птачека, заставил его вскрикивать, сжимая ладонями простыню. На самом-то деле, одна лишь эта мысль была невероятно возбуждающей — было нечто особенное в том, чтобы подчинить себе мужчину, но, стоило Яну произнести это вслух… Конечно, было не время и не место — и Индро с трудом отогнал пошлые мысли. Но ничего, пану ещё придется с ними столкнуться чуть позже.       — Ну, не знаю. Как по мне, требуется куда больше храбрости, чтобы сделать в постели нечто, не принятое обществом… С какой-то стороны твой поступок куда мужественнее моего.       — Твои слова абсурдны, — раскраснелся друг, — Но мне уже легче, чем было сегодня утром.       — Я рад, — ответил Индро искренне.       — Да и не болит уже почти… — добавил Ян тихо, пряча глаза, окончательно заливаясь краской до самых кончиков ушей.       — Значит, я все же сделал тебе больно? — забеспокоился Индржих. Он взял Яна за руку, пересел поближе к нему, стараясь поддержать.       — Не знаю. Вряд ли. Болеть начало только спустя час-другой, как все уже закончилось.       — Прости…       — Так, Индро, прекращай переживать, — встрепенулся Ян неожиданно, — Если мироздание заставит меня расплачиваться жжением в жопе каждый раз, когда ты меня желаешь — я готов на эту жертву, и ты меня не переубедишь! — он посмотрел на Индро очень мягко и слегка наклонил голову, — Но я не против, если ты меня сейчас немного пожалеешь…       Индржих усмехнулся, пусть волнение и не ушло сразу же. Впрочем, если вспомнить его опыт с девушками — у Яна должно всё скоро пройти. А в следующие разы будет все легче и легче.              Они устроились на ночь, кутаясь в одеяла, лёжа у яркого костра. На сей раз они смело обнялись, убаюкивая друг друга нежной лаской. Ян явно желал большего, но Индро просто не мог — не здесь, не на руинах Скалицы. Когда пан уснул, прижимаясь щекой к плечу своего оруженосца, пришло осознание, что уснуть так же легко не получится. Ещё долго Индржих просто лежал, слушая ровное дыхание, разглядывая яркие звёзды и размышляя о своем прошлом, настоящем и будущем. Удивительно, но тоска по родителям больше не жгла так сильно, как не жгла его больше и ненависть к тому, кто оборвал их жизни. Да и был ли смысл вообще нести этот груз в своей душе? Впереди ждало столь многое, то, что раньше не могло привидеться даже в самых ярких мечтах. В чем-то Радциг был прав — не погибни Мартин и мама, Индро никогда не стал бы тем, кто он сейчас. Никогда не обнимал бы мирно спящего Яна, никогда не добился бы боевой славы. Да, само собой, жизнь была бы проще и понятней, но на самом ли деле ему хотелось такой жизни?       Он поменялся за последние месяцы. Поменялся так сильно, как никогда не мог и представить. Нашли бы общий язык подмастерье Индро из прошлой зимы и Индржих Скалицкий, оруженосец пана Птачека, из нынешней осени? Вряд ли. Между ними была пропасть, которую уже не заполнить, просто вернувшись к мирной жизни.       Мартин ошибся, отвергнув свой путь. Он закрыл в глубинах своей души слишком много. Вспоминал ли он о своем прошлом с мыслью, что жалеет о сделанном выборе? Вспоминая отца, Индро припоминал и мелкие детали — грустный взгляд в окно, одинокая работа в кузне, когда тот не хотел никого видеть. Прошлое могло преследовать его в такие моменты, не желая оставаться лишь прошлым.       Пан Радциг же тянул Индро в будущее так резво, что это пугало. Он отверг мирские привязанности сам, и ждал того же от сына. Бойкий, амбициозный, с одним планом внутри другого — был ли его бастард готов полностью повернуть свою жизнь и свои идеалы в попытках соответствовать кровному отцу?              Звёзды горели то ярче, то слабее, сливаясь в единый сияющий водоворот. Были ли глаза Индро закрыты, он даже не знал: чувствовал лишь, что продолжает размышлять, а реальность тем временем сменялась сном. Он встрепенулся, огляделся, и понял, что оказался около той самой липы, где похоронены его родители. Но могилы не было, как не было и пожелтевших листьев, как и разрухи вокруг — Серебряная Скалица стояла невредимой, будто и не было никогда мартовского ужаса — точь-в-точь, как в день перед ее сожжением. Ясная погода, пусть и затуманенная слегка вечерней дымкой; вещи разложены точно так, будто жители отошли от них лишь на пару минут. Все было так, как должно — только ни одной живой души не было вокруг.       Отца не было в кузне, матери не было дома, стража не стояла на воротах замка. Индржих, впрочем, позволил себе насладиться коротким моментом воспоминаний — вот его вещи, вот отцовские инструменты. В сердце щипало от тоски по дому, но она была уже не такой всепоглощающей, как раньше — словно нашла наконец свое место в его душе.       — Хороший денёк, правда? — спросил знакомый голос откуда-то сзади. Не отец. Не Ян. Не матушка.       — Маркварт? — удивился Индро, оборачиваясь. Заклятый враг стоял совсем неподалеку от отцовской кузни, с любопытством оглядывая все поселение. Он был одет в простую тунику, совсем не вычурно. Обычный мужчина средних лет.       — Вот где, получается, работал твой отец, — проговорил фон Аутлиц, подходя ближе к горну, — Хорошее место. Здесь можно ковать ладные вещи.       — Он и ковал. Мы ковали, — проклятье уже готово было сорваться с языка Индро, но враг его опередил.       — Пока я не отнял это у тебя.       — Именно.       Маркварт подошёл ещё ближе, и они поравнялись с Индро — плечом к плечу, не смотря друг другу в глаза. Так они стояли молча, оглядывая все вокруг — просто двое мужчин, которых так прочно связали случайные события истории.       — Прости, что потревожил тебя сейчас. Не этот уголок твоей души выделен для меня.       — Верно. Ты должен сниться мне в кошмарах, — ответил Индржих, решаясь взглянуть наконец врагу в глаза. В его взгляде не было ненависти, лишь праздное удовлетворение. Но образ убийцы не ощущался… издевательским. Будто мужчина лишь радовался приятной погоде и интересной компании. И в глубине души Индро знал, что это правда — ведь неважно, был ли этот Маркварт его собственной фантазией, или реальной душой, ниспосланной Богом — но сейчас, как и в прошлом, они были соединены невидимой нитью взаимопонимания. Из-за страха и боли эта нить была видна раньше лишь одному фон Аутлицу, но сейчас — обоим.       — Ты оплакал их наконец, — это не был вопрос. Маркварт знал.       — Оплакал, — коротко ответил Индржих, хоть ответ и не требовался.       — Рад, что ты справился. Это забавно, конечно — радоваться успеху собственного убийцы, — мужчина горько усмехнулся, — Я хотел бы провести больше времени с дочерьми, конечно…       — А если б я убил тебя не на смертном одре, а в расцвете сил? Ненавидел бы ты меня тогда?       — Быть может. Но пусть и так — твой поступок заслуживает уважения. Не каждый способен пройти твой путь, добраться до вражьего командира. Будь я в здравии, не принял бы, конечно, смерть так легко. Тем не менее, за собственную смерть я простил бы тебя в любом случае, — мужчина усмехнулся, и в том смешке звучала горечь, — Забери ты моих близких, я злился бы куда больше. Но даже так — простил бы рано или поздно, как подобает христианину.       Индро свёл брови, стараясь понять, как можно так легко относиться к смерти. Разве не он говорил, что убийство — не то, что случается каждый день? Маркварт же словно читал его мысли и продолжил:       — Каждому рано или поздно придется встретиться с Богом. Смерть от меча страшна, но далеко не так ужасна, как можно предположить. Мне повезло чуть меньше — Гинек промахнулся. Мог бы промазать вовсе или сразить наповал, но в итоге пришлось терпеть угасание. Я могу лишь благодарить тебя за избавление от медленной гибели. Я избежал худшего.       — Слишком многим я подарил такую кончину… — вздохнул Индро, снова на мгновение погружаясь во мрак.       — Верно, — кивнул Маркварт, — Но ты не можешь повернуть время вспять, так же, как не могу и я, — враг грустно окинул взглядом всю Скалицу, каждый дом, каждую брошенную вещь, — Она красива в твоей памяти. И моим приказом она была сожжена. Я сожалею.       — Мне больно знать, что все люди такие же, как я сам, — руки Индржиха и вовсе опустились.       — Разве? Если ты о том, что ошибается и творит зло каждый — здесь ты прав. Но такова человеческая природа. Тем не менее, твое сожаление и отличает тебя от многих. И не только тебя, — Маркварт насмешливо скривил губы. Индро сразу понял, о ком он вещает, и невольно сжал кулаки, — Полно тебе, позволь старику одну насмешку над твоим положением. Он хороший человек, как бы грешны вы ни были. А это — путь к Господу, к спасению.       — Я собираюсь и дальше жить во грехе, — заявил Индржих твердо, — И как в таком случае, по-твоему, заслужить спасение?       — Я никогда не пойму подобных увлечений, это противно. Но я — не Господь, и не мне решать, — мужчина отвернулся и отошёл на несколько шагов, рассматривая покрытый туманом сна закат, — А путь к спасению ты знаешь и без меня.       И Индро понял, что знает. Но сделать это было так сложно… Последние остатки ненависти клокотали в душе. Маркварт был врагом. Злодеем. Убийцей. И лишь человеком, оказавшимся на службе у иного правителя. И таким же видели люди Малешова Индржиха Скалицкого.       — Я… прощаю тебя, — выдавил из себя Индро с огромным усилием. Хоть слова не хотели покидать горло, с души словно упал тяжёлый камень, — Не думай, что станешь теплым воспоминанием. Но я прощаю.       Маркварт фон Аутлиц обернулся, улыбнулся коротко, но искренне, словно и его душе стало легче от этого прощения.       — Ты забыл кое-что очень важное.       Нет, Индро не забыл. Всего лишь не был готов. И, как назло, Скалицу заполнили тени — духи, собравшиеся толпой: каждый взгляд был обращён на них с Марквартом. Многие были лишь жалкими тенями, почти прозрачными, лишенными лиц. Другие были ярче, и только совсем немногие ярко узнавались, не отличаясь от человека во плоти. И ни один из них не был скалицким. Но Индржих понял сразу, что объединяло их всех.              Всех их он предал мечу.              Колени подогнулись сами собой, и Индро стоял пред своими собственными грехами, словно нагой — коленями в земле, с лицом, поднятым к небу.       Конечно, ублюдки, вроде Иштвана и Коротышки тоже были здесь, но не об их душах болело у него сердце, а о множестве безымянных, о многих невинных, и о тех, кого можно было спасти, наставив на путь истинный.       Они стояли в крови, в пугающих ранах, что он сам оставил в их телах. Даже Барбос и Сивка были здесь, искалеченные.       — Ты жесток со мной, Маркварт, — проговорил Индро совсем сипло.       — Я? — удивился мужчина, — Ты сам суров с собой.       Индржих мог лишь шептать, горло сводило. На сей раз было намного сложнее. И намного менее искренне.              — Я… я… прощаю себя.              Все тело дрожало, идея простить себя за злодеяния казалась абсурдом, но он знал, что так нужно. Нужно, чтобы жить дальше. И Индро не справился, ведь слышал себя будто со стороны, не принимая слова глубоко в сердце.       — Не волнуйся, — рассмеялся Маркварт, — Сразу и не получится. Молись, мужчина. За них. За себя.       — Что, перестал дразнить меня мальчишкой?       — Посмотри на себя и поймёшь, — ответил фон Аутлиц, и исчез в тот же миг, что и все прочие тени.              Индржих нахмурился и оглядел себя самого. Пред ним расплывалась водная гладь — всего лишь лужа, но чистая и ровная, словно зеркало. Он был одет в аккуратную черную тунику, перетянутую черным же поясом, с крупной жёлтой вставкой на левой половине груди да желтым рукавом, и лежала эта туника на плечах, что явно стали шире. Но самое главное — изменилось лицо. Оно стало старше. Первые складки морщин — глубже.       Раньше он и не замечал, как изменился. Конечно, надев броню, он выглядел иначе, но это казалось игрой, не реальностью. А ведь были изменения и невидимые: навыки, характер.       Больше не мальчик в заштопанной зелёной рубахе, но мужчина.       Индржих смотрел на собственное отражение, заворожённый, и не заметил, как рядом с собственным лицом в водной глади появилось ещё одно — до боли знакомое, от которого раньше хотелось сбежать, а сейчас — видеть рядом намного чаще.       — Ты и впрямь изменился, мальчик мой, — сказал Мартин совсем тихо, мягко улыбаясь.       — Отец! — воскликнул Индро в ответ, мигом поднимаясь на ноги с широкой улыбкой на лице.       — Ладно тебе, побереги это звание для Радцига, — усмехнулся он, и похлопал сына по плечу, — Но не буду лукавить: моя душа радуется, что ты все ещё думаешь обо мне, как о родном.       В привычном кузнечном фартуке и толстых кожаных перчатках отец выглядел ровно так же, как и в последний день их встречи — так, словно только что отошёл от наковальни.       Впервые со дня сожжения Скалицы Индро видел его здесь, в родной кузне, и на секунду ему показалось, что всех кошмаров наяву и не было на самом деле. Из дома вышла матушка, в руках — поднос с выпечкой, от которой шел густой пар. В животе тут же заурчало, а Мартин ещё раз хлопнул сына по плечу, и оба они отправились трапезничать.       «Наконец-то. Я иду домой» — крутилось в мыслях у Индржиха, и он словно бы начал растворяться в собственных сновидениях.       — Как прошли твои дни после Сухдола? — спросил отец, пока мать накрывала на стол.       — Хуже, чем я мог предполагать. После всего в моей душе словно была дыра… Но она уже начинает затягиваться. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.       — Я рада, что ты справляешься, мой мальчик! — произнесла мама, и сама усаживаясь за стол. Все глотнули пива, откусили по кусочку от булок.       — Вряд ли я справляюсь так уж хорошо, — вздохнул Индро, отводя взгляд.       — Не волнуйся об этом, — ответил Мартин, — Главное, ты жив и здоров. Я, конечно, не рад, что ты избрал продолжать служить этому задиристому пану… или, может быть, ты передумал?       — Я… — воспоминание о Яне заставило голову немного отрезветь, — Да, как я и сказал после осады — я хочу продолжить свой путь рядом с ним.       — Уверен, Радциг тоже найдет для тебя работу. Судя по тому, что творится в мире — у него уже наверняка все распланировано. Ты мог бы держаться рядом с той семьёй, что осталась.       Кажется, Мартину больно было говорить такое. Пусть они и были с Радцигом друзьями, а все же, пожалуй, для него предложить подобное — все равно, что потерять сына. Для Индржиха же такая возможность все ещё была заманчивой: словно колышек вбили в землю, и он оказался к нему привязан стальной нитью. И Индро решил просто перевести тему.       — Радциг отдал мне твой меч.       — Вижу, — отец кивнул на пояс своего сына, где и покоился сейчас клинок, спрятанный в ножны, — Не такого подарка для тебя я желал, но, тем не менее, горжусь, что ты носишь оружие, так тесно связанное с нашей семьёй.       — Знаешь, я ведь думал, что если получу его назад, то исправлю все… — фантазии о том, что могло бы быть, вихрем пронеслись в голове. Вот он, приносит честно возвращенный клинок Радцигу. Тот принимает меч, благодарит сердечно, и все просто встает на свои места. Только в реальности вышло совсем иначе.       — Но нас не вернуть к жизни, Индро, — ответил Мартин совсем грустным голосом.       — Я знаю. Но тогда мне казалось, что так и будет. Или что вы меня простите.       — Мы и не держали на тебя зла, сынок, — добавила мама, — Мартин сам велел тебе бежать.       — Знаю. Но ощущалось совсем не так, — на мгновение горло стянуло ужасом, все вокруг полыхнуло пламенем — но секундой позже видение исчезло, — И вот я вернул меч. Даже стал его законным владельцем. И ни черта не изменилось.       — Ничего и не могло поменяться. Ведь цель добыть этот меч ты поставил себе сам, — отцовский голос прозвучал как-то гулко.       Отец и сын переглянулись. Конечно, Мартин был прав. Каким бы значением Индржих ни наделял этот клинок, он все же оставался лишь куском дорогого, невероятно красивого металла.       Мальчишка, потерявший в один миг все, зацепился умом за то последнее задание, что выдал ему отец. И, когда собственное упрямство и наивность привели к тому, что простая, казалось бы, миссия — отдать чертов меч пану — превратилась в тяжкое испытание души и тела, эта цель, нужная уже лишь самому Индржиху, осталась якорем, что не давал скатиться в безумие.       Но меч был найден. Миссия — завершена. А это значило лишь одно…       — Может, пройдемся? — предложил Индро, и родители кивнули. Все вышли на улицу, и лишь на мгновение Индржих задержался в дверном проеме, касаясь древесины рукой.       Закат сменился ясной ночью: все вокруг освещали звёзды, а луна горела так ярко, что почти заменяла им солнце.              Внимание привлекла та самая липа. Сейчас под ней вновь была могила. Это было так странно — вот они, рядом, и одновременно в земле.       — Я не хочу, чтобы ты грустил по нам, сынок, — сказал Мартин совсем тихо, — Мы всегда рядом, помни.       Индржих обернулся ещё разок на их дом: сейчас яркий, живой, будто никто и не покидал его никогда. Теплый очаг, воспоминания детства… Шалости, беззаботность, мечты — и все в прошлом. Это манило, тянуло к себе. Он ведь так хотел, чтобы жизнь стала… нормальной. Привычной. И сейчас, смотря на свою самую глубокую, самую заветную мечту, Индро понял, что не может так больше.       — Я не хочу, чтобы вы были рядом, — сказал он сухо.       Мартин и мать удивились, посмотрели на него в недоумении. На их лицах, в их глазах — не только непонимание, но и боль. И самому Индро тоже было больно. Так уж оказалось, совершенно неожиданно, что взрослеть — все равно что загонять раскалённый кол себе в сердце.       — Я люблю вас, — начал он, — Очень, очень сильно люблю. Но мне нужно идти вперёд. Без вас.       — Но… — встрепенулся было отец, но Индржих быстро его перебил.       — Нет. Прости, отче, но я не потерплю возражений. Я не могу позволить себе оглядываться на Скалицу и тосковать. Время моего отрочества кончилось.       Мать кинулась к нему в объятья. «Это последний раз» — пронеслась в голове мысль, и сердце сжало болью столь невыносимой, что сложно стало дышать. Они обнялись крепко и нежно — но не так, как в детстве, когда мальчишка-Индро цеплялся матери за юбку: теперь она прильнула к его груди и туника стала влажной там, где касалась ее щека.       — Сынок… — лишь сказал отец, и голос его был полон тоски, — Мы могли бы подсказать тебе путь, когда вновь станет сложно…       — Нет, так нельзя. Я сам буду прокладывать свою дорогу, — Индро тяжко вздохнул, все ещё прижимая маму к себе, — Я сделал уже множество собственных решений — худых и праведных. И буду продолжать, даже если тяжело. Теперь мне стоит полагаться на живых, а не на мертвых. Прости, отец…       — Нет, нет… ты прав, конечно, — ответил тот грустно, а мать громко всхлипнула, не в силах что-то сказать.       — У меня есть дело. Есть цель. Есть избранник по жизни, с которым я останусь. А Скалица… и вы… тянете меня назад.       На секунду страх взметнулся в душе Индро — вот так просто он признавался отцу, что не одни лишь странствия ждали его вместе с Яном. Но любовь можно построить лишь на правде. И это то последнее, что родителям следовало знать о своем сыне.       — Избранник? — в недоумении переспросил Мартин.       — Прости. Простите меня оба. Я знаю, что ни один родитель не хотел бы своему сыну… такой судьбы. Но, увы, так получилось.       Матушка отодвинулась от своего сына, вглядываясь в него заплаканными глазами, прищуривая веки.       — И-Индро, я не ошиблась? Ты? С мужчиной? — спросила она, сжимая крепче кулаки на его тунике.       — Да, мама. Прости, — Индржих опустил глаза, начал рассматривать собственные сапоги, — Я теперь вместе с паном Птачеком, телом и душой. Это взаимно.       Отец не находил слов: лишь стоял, слегка приоткрыв рот, словно отказываясь верить тому, что слышал собственными ушами. Он медленно нахмурился, заменяя наконец недоумение гневом.       — Нет, Индро, нет. Не так я тебя воспитывал. Такой грех… Такой позор… Никогда, слышишь? Никогда я не благословлю подобного!       — Это решено. Мне не нужно твое благословение. Я просто хочу быть с вами честным… напоследок. Таким уж я вырос, и, нравится вам это или нет, таким я буду.       Мартин схватился рукой за свой рот, взгляд его стал совсем пустым. Он начал мерить шагами полянку около липы, а Индро лишь смотрел то на него, то на мать, и в сердце щемило от боли.       — Ты можешь не принять меня, — продолжил Индро, печально сдвигая брови, — Но я прошу лишь смириться… хотя бы на минуту.       Отцу было тяжело, ещё тяжелее, чем маме. Сколько лет он воспитывал чужого сына, как собственного? Сколько надежд на него возложил? Что тот станет уважаемым человеком, искусным кузнецом, примет на себя его дом и его дело? И Мартину пришлось распрощаться со всеми этими надеждами. Теперь приходилось прощаться и с последней надеждой — что сын останется хотя бы достойным человеком. Отец долго стоял в стороне, смотря куда-то в сторону. Самообладание далось ему с трудом, но он вернулся — во взгляде плескался огонь: чернее, чем самая черная ночь. Но времени было так мало — ощущалось, словно его песок утекает сквозь пальцы. Мартин, борясь с собой, протянул ладонь, и их рукопожатие было крепким, как и краткие, лишь на пару секунд, объятья.       — Если ты правда так желаешь, сынок… Бог тебе судья. Это ужасно, но… хотя бы попрощаемся так, будто я этого не слышал.       Индржих коротко улыбнулся ему, ещё раз обнял мать. Она так не хотела расставаться с сыном… но Мартин притянул ее к себе, обнял.       — Мы любим тебя все равно, — сказала мать сипло.       — Держись. Живи. И сделай все же правильный выбор, — проговорил отец, отступая на шаг назад и увлекая маму за собой.       — Нет, отец. Единственный выбор, который я сделаю — свой собственный, — Индржих тяжко вздохнул, осознавая, что видит их лица в последний раз. Даже ни одной зарисовки с ними нет и не будет уже никогда… Что ж, такова судьба, — Я всегда буду помнить вас и любить. Однажды мы встретимся снова.       — Надеюсь, нескоро, — горько улыбнулся Мартин.       — Прощайте. Мама. Папа, — обратил он свой взор на каждого из них.       — Прощай, сынок, — ответили ему в унисон уплывающие вдаль тени Мартина и матери, держащие друг друга крепко — как в самый последний миг их жизни.       Он моргнул, не в силах сдержать слез. И проснулся.              В глаза ударил свет, приглушённый облаками. Впрочем, даже так он не казался мягким, и вызывал лишь боль, заставляя снова зажмурить веки. Индро понял, что замёрз — и словно в подтверждение этому, изо рта шел пар, а тело отказывалось нормально шевелиться. Он все ещё был укрыт тряпьем, но Ян не лежал рядом. Зато стоило повернуть голову, как начавшее было закрадываться в душу беспокойство тут же ее покинуло: друг сидел, закутанный во все, что смог достать, и разводил костер. Он чуть дрожал, так что, кажется, замёрзли они оба. Индржих даже не сразу понял, что пан, выходит, работает, и это начало согревать изнутри. Работает, чтобы им обоим было тепло, а не пытается будить своего оруженосца, чтобы тот сделал все сам.       Их взгляды пересеклись, и лицо Яна тут же озарила яркая улыбка, на которую Индро сразу же ответил взаимностью. Этого было достаточно: ни лишних слов, ни лишних действий.              Они провели немного времени молча, согреваясь, доедая вчерашний ужин, а затем обменялись дежурными фразами, несколькими шутками — всего лишь непринуждённая беседа ни о чем. Признаться, Индржиху уже хотелось в корчму, чтобы отведать чего-то помимо несоленого мяса — и сразу же он понял, как это глупо: всю жизнь он питался в основном растительной пищей, а мясом — только когда доводилось. Хотя, если подумать, он ел мясо чаще прочих мальчишек, и, видать, то была забота Радцига, что посылал остатки мясных блюд с панского стола, чтобы сын рос крепким. Возможно, именно поэтому Ян и Индро почти одного роста, тогда как многие селяне ниже.              Но в голове роились и думы куда более тяжёлые. Давешний сон был полон эмоций и событий, и, как и положено сну, начинал расплываться тем сильнее, чем больше времени проходило. Одно оставалось четким и ярким — его решения, принятые в дреме. Прощение. Выбор. Родители. Словно и не мог он больше изменить своего пути — но не невольно, а лишь потому, что не хотел больше терзаться.       Хотя, стоило признать, что момент, в который он простился с матерью и отцом, останется с ним навсегда.              Птачек отошёл отлить, оставив Индро одного ненадолго, и тот начал ходить кругами, решаясь, силясь сделать последние приготовления к тому, что ему оставалось свершить. Когда Ян вернулся — уже не в грязном тряпье, а в своем собственном плаще — между ними повисло странное напряжение. Пан читал своего оруженосца, как открытую книгу, и потому с опаской ждал, что тот хочет сказать.       — Ян, я… — собственный голос звучал глухо, и Индро прочистил горло, прежде чем продолжить, — Я принял решение. Насчет тебя и Радцига.       Ян напрягся, словно натянутая тетива. В его взгляде тут же отразился неподдельный ужас — видимо, о том, что их недолгое затишье после очередной брани может разбиться вдребезги: как витраж, пораженный ручницей. Но этому не суждено было случиться, ведь Индржих, неуверенно потоптавшись на одном месте, упал перед ним на одно колено, склонил голову покорно, и продолжил.       — Пан Ян Птачек из Пиркштайна, законный правитель Ратае-над-Сазавой и Польны, я, Индржих из Скалицы, незаконный сын пана Радцига Кобылы, клянусь верно служить тебе, поднимать меч за тебя, даже против своей родни, защищать тебя ценой своей жизни, отныне и до конца своих дней. Я не знаю, какие слова ещё я должен сказать, но, надеюсь, ты примешь мою клятву.       Его пан стоял столбом, ошеломлённый, словно и сам потерялся в этом моменте. Но уже через пару секунд расслабился, улыбнулся мягко, и подошёл ближе, почти вплотную. Индро поглядывал на него лишь украдкой, боясь нарушить какой-нибудь этап ритуала. Но Ян лишь взял его руки в собственные, и ответил:       — Индржих из Скалицы, незаконный сын пана Радцига, я, пан Ян Птачек из Пиркштайна, законный правитель Ратае-над-Сазавой и Польны, принимаю твою клятву, и клянусь быть к тебе справедливым и честным, клянусь не вынуждать тебя делать то, что ты совершить не в силах, и сам буду защищать тебя от любой опасности.       Пан потянул его вверх, поднимая с колен, и Индро повиновался. Он и не сомневался, что клятва будет принята: боялся лишь, что наговорил глупостей вместо положенных слов, но теперь волнение потихоньку отпускало. Ян обнял его мягко за плечи, и, стоило ему чуть отстраниться, прикоснулся к нему губами в легком поцелуе. Было неожиданно целоваться вот так, на открытой местности, но, раз уж представился такой церемониальный момент… Индржих решил не робеть, перехватил Яна за талию, прижал к себе теснее, впился в него губами в поцелуе столь страстном, что до того момента решался на подобное лишь однажды — когда оба они готовы были проститься с жизнью в Сухдоле. Но, на удивление Индро, Ян, на миг поддавшийся ласке, оттолкнул его руками, и губы его изогнулись в удивленной улыбке.       — Что-то не так? — спросил Индржих поспешно, все ещё держа его за талию.       — Дурак! — воскликнул Ян, начиная смеяться, — Поцелуй — часть оммажа. Да и вообще, мы не вправе заключать такой договор, если уж на то пошло.       — Чего? — только и смог спросить Индро, замирая, а Ян, все ещё смеясь, оттолкнул его окончательно.       — Подобные клятвы дают вассалы своему сюзерену. А мы с тобой — два де-факто безземельных бездаря, — довольно быстро пан стал заметно более серьезным, и выражение его лица сменилось — на то самое, предназначенное только для одного лишь человека на этом свете, — Не волнуйся. Я правда принимаю твою клятву и отношусь к ней очень серьезно. Мне очень приятно, Индро. И на душе легче. Но прежде, чем вставать на колено перед кем-то ещё, сначала лучше узнать, как все происходит по традиции.       — Выходит, Богута тоже удостоился поцелуя? — спросил Индржих, натягивая ехидную ухмылку. Казалось, даже крупица ревности успела проскочить в его сознании, но сама идея была столь глупа, что от нее было легко отмахнуться. Ян лишь рассмеялся сильнее.       — Ты думаешь, он устроил представление, как и ты?       — А что он сделал?       — Сказал нечто вроде: «Ладно, клянусь тебе в верности, а теперь валяй, что ты там хотел, да не пизди», — голос Птачека передразнивал интонации старого священника.       Оба они усмехнулись, напряжение наконец начало спадать. Ян улыбался мягко, в его глазах плескалась благодарность. Впервые за долгое время его оруженосец чувствовал, что поступает действительно правильно.       — О. Кажется, я всё-таки обязан тебе теперь обещанный давным-давно надел, — продолжил пан.       — Ты обещал два, — так же с юмором ответил ему Индро. Они ещё немного посмеялись, а затем один из коней протяжно заржал, обращая на себя внимание. Настроение Яна тут же сменилось тревогой, и он, покосившись в сторону леса, тяжко вздохнул.       — Мы все же подзадержались здесь. Нам надо уезжать назад в Самопеш, — сказал он тихо, оборачиваясь в сторону леса, словно деревья беспокоили его.       — Надо, — согласился Индро, — Осталось только одно дело… я так и не помолился на их могиле. Соберем вещи, подготовим коней, быстро доедем, я прочту молитву — и мигом назад.       — Мигом — это если Кабаллус выдержит всадника, — грустно добавил Ян.       — Я сейчас гляну на его ногу, но ничего — справимся как-нибудь.       — Все равно мне это не нравится, — покачал пан головой: похоже, тревога не отступала, — Я надеялся, что мы останемся в укрытой кабинке посреди леса, а в итоге уже черт знает сколько времени провели на совершенно открытой местности. И на двоих у нас одна здоровая лошадь.       Ситуация и впрямь была не самой приятной, учитывая, каков был их опыт ранее — засада на берегу озера все ещё напоминала о себе шрамом на плече. А для Яна и того хуже — ему достался шрам на душе, ведь там он потерял своих людей. Но делать было все равно нечего, так что Индро проверил и поседлал коней: лошадь Яна почти не наступала на раненую ногу: значит, воспаление усиливается. Даже в поводу такой конь будет задерживать их довольно сильно.              Индржиху стало жаль своего коня — не предназначен он для двух седоков сразу: так что Ян сел на Волка, а Индро пошел рядом — прямо как в тот раз, когда они принудительно отправились на охоту: как потом именовал ее гордый пан — на половцев.       Солнце, пусть и прятавшееся еще за тучами, наконец начало согревать их как следует: даже захотелось скинуть плащи. Вокруг было подозрительно умиротворенно: пели птицы, изредка можно было заметить дикого зверя, пробегавшего между сожженных жилищ. Природа забирала Скалицу в свои объятья — локоть за локтем. Сколько зим пройдет, прежде чем от всего поселения останутся лишь развалины каменных стен замка?       Друзья поднялись по холму, добрались до кузни. В груди вновь всплыла боль, но она уже не поглощала так всецело, как во вчерашний день.              Лишь проститься, и жить дальше.              Индржих подошёл к могиле, и черт знает сколько времени простоял так, почти не шевелясь. Ян спешился и стоял позади, почтительно молча.       — Всемогущий Боже, — начал Индро молитву, упав на колени пред могилой, — даруй вечный покой усопшим рабам Твоим, моим родителям, и да сияет им свет вечный. Пусть не освящена эта земля, но то не их вина и не их грех, а мой, и пусть кара за это лежит на моих плечах. Прими же их в свои объятья, как порядочных христиан, и прости их прегрешения, ведомые им и неведомые, и пусть простят они меня за грехи мои. Аминь.       Ян вторил ему тихо последним словом молитвы, и оба перекрестились почти одновременно. Пан дал Индржиху пару минут, пока тот сидел на коленях, испытывая лишь пустоту в душе, прежде чем положил руку ему на плечо, тихо оповестив: «Пора». Но Индро не хотел уезжать. Ещё хотя бы пару минут… Теперь он сделал все правильно. Только от этого не становилось легче оторвать ноги от земли.       Пан Птачек ходил за его спиной кругами, периодически постукивая пальцами по навершию меча. Индржих уже почти приготовился отвернуться от могилы раз и навсегда, как движения за спиной прекратились — словно бы Ян замер, как статуя. А затем послышался звук стали, извлекаемой из ножен.              Индржих моментально вскочил, встал с Яном плечом к плечу, пытаясь высмотреть, что встревожило пана. И он увидел: по главной улице развалин Скалицы, не таясь, размеренно ехал на своем боевом коне он. Один из последних врагов, что остались в живых. В своей неизменной броне, укрытой белым полотном. С ухмылкой, видной даже издалека.              Не зря, выходит, Ян волновался, что они задержались.              Индро обнажил отцовский клинок, и друзья, переглянувшись коротко, прошли пару шагов вперёд — встали чуть выше ворот, чтобы получше видеть Эрика, и занять выгодную позицию. Оба они не имели при себе ни щитов, ни брони.              Значит, и права на ошибку у них не было.              Эрик остановил коня на почтительном расстоянии. От него не исходили волны гнева, не было видно и нервного напряжения — юноша был доволен собой. А вот в голове Индржиха вспыхнули ярким пламенем воспоминания. Так уж вышло, что ублюдку довелось остановиться почти один в один на том месте, где погибли мать с отцом. И сам Индро сейчас с точностью повторял свою позицию много месяцев назад: стоял в проёме между остатками внутренней стены, с отчим мечом наголо.       Сложно было сосредоточиться на главном. Вместо лица Эрика он вновь увидел лицо Маркварта, так же вальяжно сидящего в тот день на своем коне, с мечом, окропленным кровью родных. Что же сам Индржих? Словно и забыл, что теперь уже умеет пользоваться клинком. Он застыл от ужаса воспоминаний, кожа покрылась мурашками, засосало под ложечкой. Мир затягивался в алые и серые тона, прямо как в кошмаре наяву.       Он вновь стал добычей злого охотника. Загнанный в угол, без шанса на отступление. Менее подготовленный. Обремененный долгом защищать близких — тогда это были его родители, а теперь — его пан, его сюзерен, которому он только что дал клятву.       Эрик подъехал еще чуть ближе, спешился, стали явно видны черты его лица. Почти тень Маркварта из прошлого — не увядающего мужчины, скучавшего по своей семье, но жестокого убийцы, каким Индржих видел его тем страшным мартовским днем. Только вот в его глазах, в его самодовольстве плескалось нечто иное, что заставило мир вокруг пошатнуться.       Это выглядело, как отражение собственных глаз в зеркале. У каждого из врагов Индро была своя собственная причина творить ему зло. Для Маркварта фон Аутлица он был лишь еще одной жертвой, необходимой для достижения цели. Коротышка хотел наживы. Иштвана Тота забавляло соперничество, ему нравилось издеваться над противником. Но только Эрика привела в Скалицу праведная месть. Ровно так же, как и самого Индро жажда мести вела по жизни последние месяцы.              Мир завертелся кругом. Тени из видений наяву заплясали. Индржих не был уверен, что является реальностью, а что — фантазией его разума. Их кружило, пока не поменяло местами, и теперь уже сам Индро стоял, с мечом, окропленным кровью, и смотрел на затравленного Эрика. Иштван был ублюдком, но и одновременно — единственным, кого Эрик действительно ценил.       Любил ли Эрик Иштвана? А Иштван — Эрика? Отправился бы сам Индржих убивать, несмотря ни на что, если бы узнал, что Яна сбросили с замковой башни, как мешок с дерьмом?              Твердая рука пихнула в плечо. Это Ян — и смотрел он обеспокоенно: чувствовал, наверное, что Индро окунулся вглубь себя. Тени вокруг вмиг растворились, осталась только реальность: прохладный осенний воздух, тревожное, но полное решимости дыхание друга рядом, и враг, остановившийся на почтительном расстоянии.       Наваждение сменилось решимостью. Он уже не мальчишка. Как бы ни сбивали с толку болезненные воспоминания, у него теперь есть долг. Сжав сильнее рукоять клинка, он двинулся на шаг вперед. О, Эрик не хотел просто убить. Он хотел насладиться местью, как сладким фруктом. И это был шанс, за который стоило зацепиться.       — Как видишь, я все еще жив и в полном здравии, — начал Индро, выдвигаясь на шаг ближе. На лице Эрика проскользнула гримаса ненависти, — А ты, кажется, обещал, что Сигизмунд и Маркварт сотрут меня в порошок!       — Зато у меня появился шанс для реванша, — меч врага вышел из ножен, — Плата за то, как легко ты отделался. Возмездие за то, что ты натворил.       — Возмездие? За то, что прикончил человека, который сделал мне столько зла? — поднял Индржих голос, двинул рукой вперед, — Пожалуй, ты совсем одичал да сошел с ума, пытаясь меня выследить, раз так и не успокоился!       — Ты разрушил мою жизнь! — вскричал Эрик, двигаясь на пару шагов вперед. Ян напрягся, изготовился для боевой стойки, — Ты отнял у меня единственное, что было дорого! А какая у тебя отговорка, а? Иштван забрал твой любимый меч?       — Он привел армию Сигизмунда прямо на порог моего дома! Его бандиты чуть не прикончили меня, оскорбили память моих родителей! По его приказу меня избивали, пытали! — из уст Индро исходил теперь лишь крик, — Этого мало, чтобы желать мести?!       — Так же, как для меня достаточно его смерти, чтобы выслеживать тебя до последнего.       Эрик лишь больше распалялся, набирался решимости, и расстояние между ними все сокращалось.       — Что, даже не уделишь мне чести, не подаришь справедливого боя? — продолжал враг, возвращая ухмылку на свое лицо, — Позовешь свою ненаглядную подружку на подмогу?       — Да что ты несешь? — рявкнул Ян.       — Вы не слишком хорошо скрывались, — продолжил Эрик чуть тише, насмехаясь, — Пан и его бастард-любовник.       Леденящий ужас обхватил глотку, мешая сделать нормальный вдох. Секрет, способный перемолоть их обоих в порошок, расползался все дальше по свету. Сначала Богута. Теперь Эрик. Кто дальше? А ведь лишь одного удачного донесения могло быть достаточно. Не сейчас — возможно, не пока разруха правила в стране… Именно потому Иштван и Эрик могли не волноваться слишком сильно о слухах. К тому же, они были полезны Сигизмунду. На многое можно было закрыть глаза, если человек был в целом… удобен. Но стоит вернуться королю, как ситуация могла стать куда более опасной.       Лицо Яна покрылось испариной. Его ладонь плотнее сжалась на рукояти меча. Он тоже боялся. Боялся, что, в случае чего, Эрик мог донести на них. Но Индржих не мог больше позволять своему пану жить во власти этого страха. Что бы ни случилось — что в бою, что в суде — его честь будет защищена.       — Зато теперь я уж точно понимаю, откуда в тебе столько рвения, — голос Индро стал походить на гортанный рык, — Может, мы и впрямь похожи.       — Или, может, мне не звать тебя биться один на один? Забрать ли мне его жизнь вперед твоей? Наверняка, выражение твоего лица будет того стоить.       Эрик словно вцепился взглядом в пыхтящего от гнева Яна, высматривая добычу. Сделать больно, отнять ценное… По сердцу словно разлили пламя, на мгновение даже мир вокруг вспыхнул. Хотелось вскричать, броситься вперед, заорать: «Ты не смеешь его тронуть!». Враг только улыбнулся, заметив, что его слова поразили цель. Ян потянулся, коснулся рукой, остужая.       Они не могли позволить себе быть безрассудными. И Индржих глянул на обозленного, но обеспокоенного пана. Нет, он не мог допустить, чтобы ему причинили вред, чтобы его лишили жизни, насмехаясь. Возможно ли было сдержаться от жажды мести, когда забирают самое важное?              И в этот момент в душе проснулось сочувствие. Жалость к Эрику. Мальчишка, который потерял все: дом, семью, наставника и возлюбленного. Над ним можно было бы насмехаться за выбор мужчины в этом мире, но разве Индржиху дозволено его судить за этот выбор, когда сам он ничем не лучше?       Мир вновь завертелся. Теперь Индро вновь стоял у подхода к внутренним стенам Скалицы, и смотрел, как отнимает у ошарашенного Эрика все, что ему дорого. Кровь Иштвана на его руках. Ухмылка на лице после того, как Тот отправился в свой последний полет, пронзенный кинжалом.       Заслужил ли Эрик вообще смерти за то, что пытался добиться своей справедливости? Быть может, теперь, будучи лишенным связи с Панским союзом, он имел шанс оставить политическую игру, слиться с миром, искупить грехи. В конце концов, так ли сильно нужна Индржиху еще одна душа, поджидающая его на том свете?       — Иштван был для меня омерзительным человеком… — начал Индро, но враг, услышав оскорбления в сторону своего любимого, тут же взорвался.       — Ты ничем не лучше ни его, ни меня! Даже трахаться и то решил со своим дружком! — меч Эрика дрожал, слюна летела с его искривлённых ненавистью губ.       — Ты прав, я ничем не лучше, — не стал даже спорить Индржих, опуская руки, — Но мне жаль, что я отнял его у тебя.       — Твоя жалость не вернёт его!       — Как и твоя месть! — Индро снова начинал злиться: как этот ублюдок не понимал! — Я мстил за своих родителей, и где они теперь? Там же, где и были! — Он показал пальцем на их могилу под липой и лицо его скривилось от боли, — А я лишь стал убийцей, загнал себя так глубоко в грех, что никогда не вернусь к той жизни, что у меня была!       — Мне давно уже нечего терять, — горько усмехнулся враг, — Может, я хоть спать буду спокойнее ночами, когда ты наконец перестанешь дышать.       Только вот сам Индржих спать стал только хуже после смертей Иштвана и Маркварта.       — Ты ещё найдешь, ради чего жить. Я — нашел, — юноша мягко коснулся пальцами руки Яна, сжимавшей меч.       — Я тоже нашел! Когда умерли родители, я стал жить для Иштвана! Но ты, мразь, забрал его у меня навсегда!       Разговор шел по кругу. Нужно было придумать что-то другое, и быстро, пока этот дурак не бросился на них с клинком. Индро вспомнил ту ночь, когда встретился наконец с Марквартом лицом к лицу. Что заставило его открыть глаза правде?       — Расскажи мне о нем, — сказал он чуть тише. Ян покосился на друга удивлённо.       — Эй, Индро, хватит распинаться, — прошептал он тихонько, — Стукнем его по башке пару раз и дело с концом.       — Тише, ты не понимаешь, — шикнул на него в ответ Индржих. Птачек нахмурился, но подчинился.       Эрик уставился на них в некотором замешательстве.       — Что, хочешь поиздеваться напоследок? — спросил он, — Тебе все равно не жить: давай покончим с этими глупостями!       — Я хочу понять, что в нем было такого, что ты оставил все прочее ради мести, — было тяжело сдерживать свой гнев, но вдруг мирное решение все же возможно? — Да, я причинил тебе зло. Но, калеча друг друга, мы только пускаем реки крови попусту.       — Кровь за кровь, — бросил Эрик сухо, опуская забрало и надвигаясь на Яна.       Итак, миру не суждено было быть.              Они двинулись друг на друга, держа мечи наготове. Ян и Индро, как два осторожных волка, кружили вокруг зверя, готового растерзать их обоих. Он был опасен, но опасался и сам — его хундсгугель ограничивал обзор достаточно сильно. Лучшим шансом было бы зайти со спины, пока враг отвлечен… Только вот Эрик был мечником не промах — и держал обоих впереди себя так старательно, как только мог.       «Если хочешь победить противника в полном латном доспехе, пока сам ты не лучше голодранца — нужно его измотать» — так говорил сотник Бернард, пока учил несмышленого еще Индржиха. Наверняка и Птачек получил подобное обучение. Тем более, сражаясь бок о бок столько времени, они уже неплохо понимали друг друга без слов. И потому стычки были короткими и быстрыми: ложный выпад, приближение… лишь заставить Эрика взмахнуть мечом, чтобы сразу отскочить, и дать возможность второму отвлечь его внимание. Что угодно, чтобы вес брони заставил врага двигаться медленней, показать свои слабые места.       Сама Скалица помогала им: достаточно пространства, чтобы Эрик не мог зажать их в углу. Но его длинный меч все равно был жуткой угрозой. Лишь одного пропущенного удара было бы достаточно, чтобы решить исход боя. И потому враг был до невозможности опасен; тот старался лишний раз не атаковать: ждал ошибки своих противников.              Так и продолжался танец. Кровь била в ушах, пот стекал со лба. Все они потихоньку уставали. Ян сделал очередной ложный выпад — и тут же отскочил, пока Эрик пытался поймать его кончиком меча. Тот бил широко, по дуге: словно в руках у него был не изящный клинок, а коса самой смерти. Индржих тут же ринулся вперед, почти вплотную, метя в кольчужный зазор под коленом. Выпад. Касание. Кончик клинка не пробил поддоспешник, но наверняка причинил боль, и враг мигом контратаковал, прямо в развороте, широко занося собственный меч. Индро парировал, но рука чуть подвела, и он тут же почувствовал болезненный удар по ребрам. Недостаточно сильный, чтобы пробить его куртку или серьезно ранить, но неприятный. Эрик ответил новой атакой, и еще, и еще, тесня противника назад, задевая свободную кисть, которую мигом обожгло болью, пока Ян не налетел на него вновь, ударяя навершием по голове.       Всего миг замешательства. Один удар сердца. Лицо Эрика, что повернулось ко второму неприятелю. Щель в броне — одна единственная, прямо под носом его хундсгугеля. Столь мелкая, что не попасть острием наотмашь. Все тело закричало — рази! Рази, пока есть шанс! И Индржих повиновался инстинкту — перехватил отцовский клинок в полумеч, зажимая лезвие плотно левой рукой: небрежно, в панике, не ощущая даже, как сталь врезается в плоть. Он двинулся вперед в быстром выпаде — теперь рука его была направлена точно в цель и поразила ее. Вся сила, какая была у Индро в руках — вся она ушла в удар. Он напирал — даже весом своего тела, пока не почувствовал, что враг поддается давлению.              Это, конечно, была не сказка, в которой стоит задеть шею — как противник уже мертв. Это была жизнь — жестокая и грязная. И клинок Индро поразил так, как и должен был. Очевидно, он не попал по крупным сосудам: кровь не начала с силой вырываться из раны. Зато смог уткнуться концом клинка во что-то… уже секундами позже Индро осознал, что это были кости. Эрик упал, изогнувшись в странной позе и не дыша. И только несколькими ударами сердца спустя он открыл рот, вдыхая жадно воздух в крике.       Ян и Индржих переглянулись так, словно родились заново. Угроза миновала. Лишь крики, сопровождаемые жадным дыханием, слышались им обоим.       Эрик лежал на земле, постепенно успокаиваясь, но тело его едва ли слушалось хозяина. Кровь лилась из его раны, но не столь обильно, чтобы кровотечение быстро прикончило его. Состроив гримасу отвращения, Ян ногой поднял лежащему забрало.              Это было лицо, что уже не принадлежало этому миру. На нем был ужас грядущей кончины, но где-то в глубине карих глаз располагались видения. Видения того мира, о котором бедняга грезил.       — Его руки… — просипел Эрик совсем тихо: голос его был едва слышен, — Только его руки не причиняли боли…       Сердце Индржиха сжалось. Собственное тяжелое дыхание, собственная усталость и боль отошли на второй план. Вот он, враг. Лежал сейчас, беззащитный, парализованный метким ударом — вероятно, навсегда. И все, о чем он просил — нежность. Быть может, он заслужил шанс на искупление? Быть может, в ином мире они могли бы разойтись, не вредя друг другу? Так, чтобы Индро не страшился его мести по ночам, а Эрик не думал о том, кто сломал ему жизнь, днями и ночами?       Но этого мира не существовало. Существовала только та реальность, что открывалась сейчас перед собственным взором. Та, в которой работой Индржиха из Скалицы были убийства, хотел он того или нет. И, стоило сойти с выбранного пути, как смерть настигла бы его самого. Все, что он мог — лишь убивать праведно и справедливо. Без лукавства. Без лжи себе и окружающим. Убивать с честью, когда это возможно.       Только вот ничто не могло скрасить тот миг, когда под твоей рукой исчезает чужая жизнь.       О, Эрика нужно было прикончить, конечно. Хотя бы из жалости. Но Индро не мог поднять на него руки еще раз. Не тогда, когда увидел в его пустеющих глазах легкий блеск слезы.              И Ян, тяжко вздохнув, забрал это бремя себе. Занес клинок и с силой вонзил Эрику прямо в глаз. Ровно так же, как когда-то хотел вонзить его в самого Индро ублюдок Коротышка, ровно на том же месте.       Всего несколько спазмов — и противник затих: уже навсегда. Впрочем, если прислушаться, можно было еще расслышать биение его сердца. Билось ли оно лишь ради Иштвана?              Азарт и тревога битвы отступали, сменяясь благодарностью. Теперь уже Ян забрал на себя грех, что по всем законам должен был принадлежать самому Индро.       — Спасибо, — промолвил он тихо.       — Это меньшее, что я мог для тебя сделать, — отвечал Птачек сдержанно, подходя на шаг ближе и не спуская глаз с мертвого мужчины.       Дыра в душе, что терзала так долго, на удивление, начала наконец заполняться. Но не кровью, не грязью — а теплом и предназначением. Быть может, смерти Эрика можно было избежать. Быть может, можно было избежать и многих других смертей и прегрешений. Но в то же время было кое-что более важное. Собственный пан, поправлявший прилипшие ко лбу волосы вспотевшей ладонью. Жизнь, что была спасена ценой жизни Эрика.              Кем был он, Индржих из Скалицы, на самом деле? Именно этот вопрос крутился в его голове, пока оба они — он и Ян — молча смотрели на тело Эрика. Был ли он убийцей и грешником, или в мире, в котором все они жили, он был лучшей версией себя самого?              На мгновение небо, затянутое прежде тучами, разверзлось, и влажную еще землю Скалицы окропил яркий солнечный свет. Индро прищурился, обращая внимание на светило. Он поднял израненную с двух сторон левую руку, а затем и отцовский клинок, что держал в правой. Красивое, изящное, обоюдоострое оружие. Окропленное кровью врага и кровью собственной. Чистая половина лезвия сверкала сейчас в ярком солнечном свете, тогда как кровь, заляпавшая другую половину и острие, начинала потихоньку сохнуть и темнеть.       Он смотрел на меч, завороженный, словно видел его впервые. Впервые, с тех мартовских дней, вернулся этот клинок к кузне, что его породила. Как и его хозяин вернулся к тем переживаниям, что выковали его характер и его судьбу.       Как много значил этот меч. Если бы не его красота и его опасность, столь многое могло пойти иначе. Но все случилось так, как случилось. Клинок дарил, и клинок отнимал.       — Он теперь мой, — сказал Индржих совсем тихо, сжимая ладонь на рукояти сильнее. Ян взглянул на него вопросительно, но так и не проронил ни слова. Тем временем сила собственной души лишь крепла, — Теперь это мой меч.       «Мой меч», — проговорил Индро уже про себя, прикрывая глаза.              А несколькими днями позже рядом с отцовской «M» на металле была отпечатана еще одна, чуть более тонкая, литера «J».