Vive la Résistance!

Вандер не умеет бегать. Не то чтобы ему приходится часто делать это, но когда приходится — вот как сейчас — получается не очень: неуклюже, неловко и как-то слишком громко. Еще бы! С его-то ростом и комплекцией, Вандер предпочел бы махать кулаками. Да он и махал, собственно, когда понял, что без этого не обойдется. Молотил направо и налево, сминая изящные сине-золотые шлемы на головах миротворцев с такой легкостью, словно те были сделаны из бумаги. В какой-то момент миротворцев стало слишком много. Вандер продолжал бить по привычке, пока они окружали его, стремясь взять в кольцо, но пока не применяя оружие. Успевая оглядываться и делать один шаг назад на пару ударов, он совсем не успевал думать. Рядом не было уже никого из друзей — ни Силко, ни Фел, ни Бензо. Вандер почти успел запаниковать. А потом совсем рядом с ним разбилась бутылка с зажигательной смесью. Бутылка, про которую Фелисия, положа руку ему на плечо и смотря в глаза, говорила, что "это на всякий случай", и они не намерены применить ни одну из них. На миг стало тихо. Такого открытого сопротивления не ожидали ни миротворцы, ни, наверное, сами протестующие. Вандер никогда раньше не видел, как вспыхивает живой человек — мгновенно, словно гигантская спичка. А теперь стоял и смотрел, не шевелясь. В висках стучали слова Фел, пока откуда-то слева, из-за плеча очередного служителя правопорядка, не раздался истошный крик. — Дурак! Бежим! И Вандер побежал. Вандер всегда делал то, что говорил ему Силко. О том, что прямо за их спинами раздались первые выстрелы, Вандер старался не думать. Силко бегать умел. Дрался плохо, а думал и бегал — преотлично просто. Прямо как ебучий марафонец. Сейчас Вандер видел его тонкий изящный силуэт далеко впереди. В свете луны и редких газовых фонарей, на фоне тут и там клубящегося дыма, частично скрываемая смогом фигура Силко совсем не походила на человеческую. Дух ветра — не иначе. Толкающий вперед, манящий следовать за собой, дух иногда останавливался, благоволя почти готовому выплюнуть легкие, не в меру торопливому пилигриму, оборачивался, упирался ладонями в тощие бока и хрипел: — Сука, Вандер, ну можно как-то побыстрее! Не в гости опаздываем! И Вандер бежал изо всех сил. Потому что Вандер делал все, что говорил Силко. Он не помнил, как они оторвались от шести миротворцев, преследовавших их. Помнил только как рука Силко, взявшаяся буквально из ниоткуда, дернула на себя с такой силой, что он потом долго удивлялся — как только без вывиха обошлось! Когда Вандер отдышался и утер взмокший лоб, он огляделся. Они скрылись в каком-то небольшом, сыром подвале, провонявшем то ли старыми грязными тряпками, то ли трупами крыс. Сейчас они и сами напоминали крыс, пустившихся врассыпную при первой серьезной угрозе. Задрав голову, Силко стоял напротив маленького круглого зарешеченного окна, располагавшегося выше уровня глаз, и ждал. Снаружи, как ни прислушивайся, не было слышно больше ничего — ни приказов, отдаваемых капитанами миротворческих отрядов, ни криков задержанных повстанцев, ни даже негромких голосов переговаривающихся в тиши ночных переулков Зауна случайных прохожих. Абсолютно мертвая тишина. В этой тишине у Вандера не получалось не думать о том, что произошло. Об охваченной огнем фигуре миротворца. О том, что все зашло слишком далеко и как-то слишком быстро. О липком незваном страхе, холодным потом стекавшем по вискам. — Силко, — начал он, смотря своему другу в спину, ходившую ходуном от сбившегося за время бега дыхания, или хрен знает от чего еще. — Силко, мы же договаривались. — Хм, — едва слышно отозвался Силко и замолчал так надолго, что Вандеру показалось, что тот больше ничего не скажет. — Догова- а-а-ривались. — Да. Ты обещал, что протест будет мирным, а сам… — Вандер набрал побольше воздуха, так необходимого, чтобы выплюнуть обвинение, способное все изменить между ними, — а сам наверняка убил его. — Убил! И что с того? — взвился Силко моментально, развернулся и начал бросаться словами, точно отработанной породой из-под кирки. — Убил! Тебе пилтошку жалко стало? А кто на миротворцев первым с кулаками полез! А полег бы вместо того? А мне, наверное, стоять и смотреть надо было, пока они, вооруженные, тебя окружали! С каждым словом он делал шаг от окна, навстречу Вандеру, и спустя шагов десять наконец вышел совсем из широкой полосы света, отбрасываемой фонарями на каменный пол подвала. Вандер охнул и подскочил к Силко. — Силко, блять, у тебя кровь! — от вида окровавленного лица напротив из головы выветрилось все лишнее. Восстание; огонь, охвативший живую плоть; гнущиеся под ударами его кулака шлемы; паника, заползающая под кожу вместе с холодным ночным ветром; понимание, что как раньше — не будет уже никогда. — Да не моя это! — вяло отмахнулся Силко. Выставил вперед руки, делая шаг назад — снова в спасительную полутьму. — Силко, Силко, — отказывался слушать Вандер, следуя за ним — туда, где полоска света с освещенной улицы вносила хотя бы какую-то ясность в происходящее этой ночью. Ладони легли на щеки напротив, начали ощупывать, вызвали стон раздражения. — Это не моя кровь, Вандер, сказал же! " А могла бы быть твоя «, — промолчал Вандер, и от простой мысли дрожь прокатилась морозом по спине. Вандер не отпускал. Рассматривал испачканное кровью лицо Силко, держал в ладонях. Держал так крепко, словно боялся, что здоровый, не раненный, сбежавший вместе с ним Силко, растает миражом, окажется вдруг лежащим там, в темном переулке в нескольких кварталах отсюда, где они отбивались от погнавшихся за ними миротворцев. Но нет. Силко здесь. Смотрит на него со смесью вызова, ненависти, злости, гнева и… … страха? Но Силко ничего не боится! — Вандер, — наконец произнес Силко, и руки его, такие же красные от чужой крови, как и лицо, взметнулись вверх, оплетая запястья Вандера кандалами. — Только попробуй мне еще раз сказать, что переживаешь за какого-то пилтошку, только посмей поставить в вину… Руки у Силко трясутся. Руки у Силко пахнут серой, железом и керосином, который они вместе, не далее чем прошлой ночью, вливали в бутылки с зажигательной смесью. Противный запах, мерзкий. Вандер поворачивает голову вправо и порывисто, глубоко вдыхает — впитывает в себя, старается запомнить отвратительный запах, который с этого самого дня вечно будет напоминать о том, что все они сделали, — о том, что назад пути больше нет. Он проезжается носом и губами по узкому бледному запястью вцепившейся в него руки. Отрывает от себя и в непонятном ему самому странном порыве прижимается поцелуем к перепачканной кровью и копотью ладони. Если Силко и продолжал говорить что-то за секунду до этого, распекая его за малодушие и обвинения, то теперь он молчит. В наступившей звенящей тишине слышно только дыхание. В голове у Вандера тоже звенит. Он смотрит в глаза Силко и не знает, что видит там — скрытое за настолько расширившимся зрачком, что больше не просматривается радужка. Вандеру кажется, что у него отказывает мозг, сбоят системы контроля, не работают тормоза, — у него снова отчего-то частит сердце, давно пришедшее в норму после пробежки. Вандеру не хватает лишь одной крошечной подсказки, какой-то мелочи, способной задать направление происходящему. Внутри поселяется поражающее своей ясностью предположение, что они с Силко движутся совершенно точно в одну в сторону, но в какую — понять мешает адреналин, разгоняющий кровь. Силко не помогает. Он вырывает из хватки Вандера свою руку и вцепляется в ворот куртки, сгребая непослушную грубую ткань в кулаки. — Вандер, — начинает Силко, и в его голосе отчетливо слышится то ли угроза, то ли предостережение. Вандеру плевать. Вандер понятия не имеет, что Силко намерен ему сказать. Вполне возможно это будет " Отцепись от меня «, " Иди нахуй! " или " Нам надо уходить, придурок! « — Вандеру все равно, он подумает об этом позже, а сейчас… Руки его недолго остаются свободными. Пока Силко продолжает цепляться за него, играя в молчаливые гляделки, Вандер опускает ладони на узкие бедра и притягивает к себе. Силко от неожиданности ведет вперед, и его горячий выдох оседает прямиком в расстегнутом вороте рубашки. Вандера трясет. Догоняет ли его осознание, что сегодня они оба могли умереть, или так действует на него близость Силко, который никогда раньше не прикасался к нему вот так? Эта невозможная близость застит разум, сводит с ума; и хочется прижаться еще теснее, вплавиться, перемешаться, не оставить между телами ни миллиметра пространства, проникнуть под кожу. И в рот. И внутрь. Силко хочет того же. По крайней мере, это именно его язык первым оказывается у Вандера во рту, это его руки отпускают куртку и обнимают за шею так крепко, что вот-вот перестанет хватать воздуха. Что ж, так и умереть не страшно. Вандер не думает больше. Его мир сужается до горячих губ и холодных тонких пальцев, до движений бедер, до вкуса крови во рту и сбивчивого шепота на грани слышимости. Вандер. Вандер. Вандер. И Вандеру срывает крышу. Он разворачивает Силко от себя, пользуясь его замешательством, вцепляется в растрепанные, собранные в низкий пучок волосы, и ведет вперед. Три широких шага — и тот оказывается прижатым к кирпичной стене, едва успевает повернуть голову влево, иначе сломал бы нос. На щеке от такого грубого почти-поцелуя со стеной обязательно останутся ссадины, но Вандер, думая об этом, заводится еще сильнее. Рука в волосах сжимается крепче. Пока другая ползет вниз, забирается Силко под рубашку, гладит впалый живот, проходится по такому же твердому как и у него самого члену, в несколько движений расстегивает (или разрывает — какая уже, к черту, разница) жилет, добирается до ремня. Тот, перевязанный узлом, не поддается, и Вандер стонет, вынужденно разжимая кулак и пропуская сквозь пальцы черные шелковые пряди. На то, чтобы развязать наконец ремень уходит несколько секунд, и Силко со всем пылом пользуется этой недолгой заминкой. Силко ужом вьется в некрепко держащих его руках, разворачивается спиной к стене и со всей силы толкает Вандера в грудь. На мгновение Вандер пугается, что мог истолковать все неверно, но только на мгновение, потому что — какое уж тут "неверно"! Если бы Вандера спросили, что происходит у его друга в голове, он бы нихрена не смог ответить. Язык тела Силко минутами ранее, движения блядских бедер, стоны в поцелуй, — да сам чертов поцелуй, в конце концов! — так остро резонируют с тем, как тот ведет себя прямо сейчас, что у Вандера мозг взрывается. — Какого хрена, Силко? — Какого хрена? — повторяет Силко и на каждое слово приходится удар в грудь. Вандера загоняют в угол, и Вандер отступает. Спустя десять шагов спиной в холодный камень впечатан уже он. — Черта с два я тебе позволю, чтобы ты меня вот так… как бордельную девку! — Пиздец! Да я же не… Я ведь решил, что ты… Когда Силко, только что отпихивавший его от себя, снова сгребает борта куртки и тянет вниз, заставляя наклониться, а потом кусает в губы — потому что это и поцелуем-то не назвать — Вандер окончательно оставляет попытки что-либо понять. — Да черт с тобой, сумасшедший! — быстро шепчет он, вновь прижимая Силко к себе, пока тот набирает в грудь воздуха, давая передышку их истерзанным губам. Отдышаться, впрочем, не выходит. Р-р-раз — и мир Вандера переворачивается с ног на голову. Спиной он больно ударяется об пол, но о боли тут же заставляют забыть узкие сильные бедра, крепко сжимающие его талию, и новый порывистый и мокрый поцелуй. Руки у Силко больше не трясутся. По крайней мере, с одеждой они расправляются вполне ловко. Сам Вандер только приспускает штаны вместе с бельем, освобождая возбужденный член, а после тянется к расстегнутому ремню Силко, желая помочь, но тот бьет его по рукам, останавливая. Когда на Силко не остается ничего, Вандер приподнимается на локтях и смотрит туда, где его тяжелого члена касается член Силко. Тот в ответ прожигает таким взглядом, что не будь он уже раздет, Вандер снова задумался бы о том, что все неправильно понял. — Что? — усмехается он, подаваясь вперед, — трогать себя не даешь, так еще и смотреть нельзя? Вместо ответа Силко втягивает щеки, берет в руку член Вандера и звучно сплевывает на него. Когда вязкая слюна попадает прямо на головку и стекает по стволу вниз, Вандера перетряхивает от осознания, зачем Силко это сделал. Словно бы в подтверждение этих мыслей Силко приподнимается и сдвигается немного вперед, так, чтобы член Вандера оказался позади. Продолжая сверлить Вандера взглядом, он заводит назад и свою правую руку и, не думая ни секундой больше, не готовясь и не медля, насаживается на член. — Что же ты творишь, мать твою, — хрипит Вандер, едва не отключаясь от переизбытка ощущений, и с силой стискивает талию Силко. Он тянет его на себя, ниже и ниже, практически натягивая на член. Силко шипит сквозь зубы, зажмуривает глаза и вцепляется в руки Вандера, но скинуть их больше не пытается, использует как опору, начинает двигаться вверх-вниз. Нет, хрена с два Вандер его теперь отпустит. Ни за что не отпустит! Пусть бы даже Силко драться начал не на жизнь, а на смерть, пусть бы к ним ворвался целый отряд вооруженных миротворцев во главе с членами пилтоверского Совета, да хоть потоп или пожар — только бы двигаться внутри него, слышать тяжелое дыхание, сжимать до синяков пальцы на бледной коже. Талия у Силко тонкая. Такая, что у Вандера почти получается соединить на ней собственные руки. Указательные пальцы сзади, два больших — спереди, на животе. Вандера ведет от всего этого — от того, какой Силко сейчас. Чертовски красивый и чертовски злой. Всегда такой вообще-то, но сегодня… Сегодня все как-то слишком, чересчур, с избытком. И запекшаяся на лице чужая кровь, и растрепанные волосы, и абсолютно сумасшедший взгляд обычно холодных и внимательных глаз. И Вандер хочет взять все это себе. Спрятать и владеть вечно. И он берет. Подхватывает ритм Силко, рвется навстречу быстрыми длинными толчками. Силко снова шипит сквозь зубы, а потом и вовсе стонет в голос, и Вандер не знает, чего в этом звуке больше — наслаждения или боли. Даже Вандеру больно, что уж говорить о Силко, но ни у одного из них нет сил на нежность. Не сегодня, не после того, как чуть не подохли. А боль… Боль — это все еще признак того, что они пока живы. Когда собственное удовольствие грозит вот-вот оглушить, Вандер вдруг вспоминает о чужом. Он зажимает член Силко в кулак и начинает быстро двигать им. Хватает нескольких размашистых движений, и Силко обмякает резко, падает вперед, как вмиг остановленная механическая игрушка, и сжимает Вандера в себе. На мгновение их общее наслаждение берет верх над общей же болью. Силко не двигается всего несколько секунд. Вандер даже не успевает положить руки ему на спину, как тот поднимается и встает на нетвердые ноги. Движения у Силко ленивые, будто он только что проснулся или очень пьян. Вандер садится и смотрит, как он подбирает одежду, натягивает сначала штаны, потом рубашку, находит в кармане жилетки сигареты со спичками и закуривает. Выдыхая вслед за первой глубокой затяжкой, Силко выглядит так, словно вместе с дымом из него выходит напряжение, намертво застрявшее в теле после всего, что случилось сегодня. — Силко, — зовет Вандер тихо, пытаясь игнорировать холод, расползающийся по разгоряченной коже, неприятную липкость на животе и пробирающий до костей стыд. — Хватит пялиться! — рявкает Силко, зажав сигарету зубами, и обычная злость в его голосе диссонирует с медленными движениями пальцев, пытающихся справиться с пуговицами рубашки. Половина из них оторвана, и в какой-то момент Силко прекращает попытки нормально одеться. В конце концов, в этом дне не было и уже не будет ничего нормального. Он идет к выходу из подвала и некоторое время стоит у двери, вслушиваясь во тьму ночных улиц, а спустя несколько минут бесшумно открывает дверь. Вандер поднимается и делает шаг вперед. Ему до усрачки необходимо что-то сказать, но пока он пытается подобрать слова, Силко опережает его. — До места дойдем по отдельности, — говорит Силко, не глядя на Вандера, одной ногой уже практически стоя за порогом. — Посиди тут еще минут пять. И уходит. Уходит, не оставляя Вандеру ничего кроме клубов сигаретного дыма, раздирающих душу сомнений и эфемерного ощущения теплой кожи под пальцами.