Интереснее математики, да?

Так холодно бывает редко. Но Санеми, в целом, было не принципиально, он мерзлявым никогда не был, наоборот, даже в такую погоду на переменах он открывал окно, чтобы проветрить класс. Но вот подростки, которых он учил, такими устойчивыми к холоду не были. И если в обычное время школьники бегали просто в форме, то сейчас почти все ученики носятся по коридорам, шныряют возле школы и даже на уроках сидят в хаори. В прошлом году запретили толстовки, худи, кардиганы и всё прочее в пользу традиционного варианта. Ученики же, тем временем, всё равно нашли как выделиться. «Подростки же, им подавай всё яркое-цветастое», — Ренгоку-сан как-то сказал в учительской. Санеми-то и цвета очень искажённо видит, кто-то там едва мелькает жёлтым, где-то отдаёт голубым. Что-то зеленит, но редко. Иногда теми же цветами бьют детали на рисунках хаори. Остальные цвета для Шиназугавы недосягаемы. Современная одежда всегда слишком сложных оттенков, а чем сложнее в случае Санеми — тем серее. Так что Санеми, впрочем, было абсолютно без разницы, для него особо почти ничего и не изменилось. Всё равно цвета для него никогда и не имели значения, ориентироваться на них, отвлекаться — не имело никакого смысла. Один только Камадо, неосознанно, наверное, потому что Санеми не особо распространялся о том, что у него дальтонизм, слишком выделился. Ему как будто кто-то на блюдечке выдал конкретный диагноз Санеми и цвета, которые он видит лучше всего. И вот этот недомерок, выряженный в яркое клеточное хаори, с клетками чёрного и какого-то… блядского зелёного цвета, проходит мимо Санеми. Шиназугава, на самом деле, не был уверен, что это хаори принадлежит именно Камадо. Он его видел и на его белобрысом дружке, и на Токито, и на младшем Ренгоку. Перманентная улыбочка с его лица меркнет в ту же секунду, когда он видит учителя математики, и своим приторным голосом здоровается: — Доброе утро, Шиназугава-сенсей! — и тут же поспешно уходит прочь, даже не дожидаясь ответа. Тому и так несладко после того, как он так глупо попался на своём до неприличия влюблённом взгляде. Видимо, не хочет усугублять своё положение. Поздороваться, но не задерживаться для разговора. До чего же хитрый засранец. Впрочем, так сильно Камадо Санеми уже не раздражал. По крайней мере, пока что. От Геньи учитель его, естественно, отсадил. Проверяет работы того с невообразимой строгостью — естественно. Делает замечания даже за малейшие взгляды не на доску и не в тетрадь? Нет, Санеми же не маньяк какой-то. По крайней мере, Санеми пообещал себе так не делать до тех пор, пока Генья не рассказывает ничего про Камадо дома. Что происходит между ними, что происходит между Геньей и Санеми — вопросов много, но никто их не задаёт. Генья, наверное, просто боится. Правда, сложно сказать, чего именно. А Санеми… Санеми просто не умеет нормально разговаривать. Как и различать цвета. Как недоступен для его глаза красный цвет, так и абсолютно вне зоны его головы что-то, что касается чувств и эмоций. Разумеется, если это не эмоция злости. Узуй-сан как-то сказал, разговаривая даже не с Санеми, а с Игуро-саном: «Красный ассоциируют с гневом, злостью и яростью». Эта фраза заставила Шинадзугаву невольно усмехнуться. Иронично, ведь хоть красного цвета он не видит абсолютно, эмоции эти засели в нём плотно и крепко. «Но многое зависит от оттенка. Например, тот же красный может означать…», — продолжал Узуй-сан, но Санеми не слушал. Какая разница, что этот красный означает. В любом случае, если со зрением проблемы с рождения, то не давать себе задумываться о многих вещах в глубине его души — это уже приобретённое. Хотя, будь у него выбор, он бы, наверное и цвета не хотел бы различать. Особенно этот до бесстыдства яркий зелёный, клетки которого стремительно удаляются. В идеале вообще иметь слепое пятно на Танжиро. … Нет. Если иметь на нём слепое пятно, то не получится следить за ним и контролировать, чтобы этот бесёныш опять не сотворил ничего недозволенного. Липкое-зелёное, засевшее на сетчатке, почему-то заставляло думать, что это обязательно случится. И когда это случится, Санеми будет готов. Санеми будет готов, потому что он всегда готов ко всему. К непослушным детям, к тупым вопросам, к объяснению тем по десять раз. Ко всему. Так он думал всегда. Но к безмятежному лицу его младшего брата, закутанного в клетчатое хаори — нет. Да как у тебя только хватило наглости, блядский Камадо? Он рассадил их буквально по разные стороны, Генья возле окна, чтобы было больше света и зрение не испортил, а Камадо к двери. Ближе к двери, чтобы если начал выёбываться, вместе с партой и стулом выпнуть нахуй из класса. Генья, когда зашёл в класс, был уже в этом хаори. — Что это на тебе? — голос — сталь, тяжёлая, хищно тихая. Не будет ответа — убъёт. — Это хаори Танжиро. Я чихнул, потом сказал, что мне немного холодно, и он дал мне его. У тебя тут ещё прохладнее, чем в коридоре. Ты проветривал? Там же такая холодина, Неми-нии, — после этих слов он только сильнее запахивает на себе хаори. Санеми даже не поправляет того, как он это делает обычно: «В классе Шиназугава-сенсей», сейчас беспокоит, злит, раздражает блядская зелёная клетка. — У тебя что, своей одежды нет? — типично-родительское, на грани между укором и заботой. Да только вот корни этого вопроса даже близко не типично-родительские. — Так тёплой у меня нет. Ну, есть толстовка, но ты же сам знаешь, что в ней теперь нельзя. Я её даже с собой не брал. Сорвать это ёбаное клетчатое хаори, порвать на тряпки, сжечь и выбросить. Камадо за шиворот вывести из класса, вдарить в стену и задушить, прошипеть сквозь зубы, что сам виноват, что нельзя было не то что одежду свою давать, трогать того, смотреть на того, дышать рядом с тем, кто принадлежит… — Аники? — Тебе настолько холодно? — Санеми собирает остатки здравого смысла в жалкую кучку. Здоровый младший брат в хаори блядского Камадо лучше, чем больной младший брат и куча недоумённых взглядов. В этом же, блять, не было вообще ничего такого. Друг дал погонять хаори в холодную погоду. Так говорит себе Санеми. А ещё, что если он выбросит Камадо из окна, его, наверное, уволят. Наверное. Может, всё-таки проверить? Приходится остановиться на том, чтобы метнуть в того полный немного гнева взгляд. Камадо ловит его, и тут же опускает голову в парту. К тому же, без тёплого хаори озябнет сам Камадо. Мерзко-зелёная, злобно-дьявольская радость. Ты даже не представляешь, сколько проблем ты себе нажил тем самым ёбаным влюблённым взглядом, Камадо. — Да, — почему-то виновато, — очень холодно. — После уроков иди в учительскую. — Мы куда-то поедем вместе? — тот загорается, как будто ему уже пообещали Диснейленд, поездку на пляж и арбузное мороженое. — Да, — отрезает, выдыхает, вглядывается в Генью. Тёмные волосы, серые глаза. И это невозможно-яркое хаори, которое раздражает, пропитывая всё внутри собой зелёным, блядским зелёным. Вбить Камадо в голову, что я оторву его блядские руки, если тот снова позволит себе тот взгляд. Если подойдёт ближе, чем надо, если, когда попросит хаори назад, дотронется до Геньи, снимая его. Я сорву с тебя это ёбаное хаори и выброшу в окно, а затем и самого Камадо. Я тебе, Камадо, твоё блядское хаори к тебе же нитками пришью, прямо наживую, чтобы даже не подумал его снова на моего брата надеть. В этом хаори уже полшколы проходило, да, блядёныш? Ты же такой добряк у нас, всех согреешь и всем поможешь. У тебя комплекс какой-то, что ли? Беда с головой? Боишься, что будешь никому не нужен, если перед всеми стелиться не будешь? Если Томиока-сан пожалуется тебе, что у него давно секса не было, в ту же секунду перед ним на колени встанешь? Или сразу задницу подставишь? Или Ренгоку-сан? Тебе поебать, перед кем стелиться, не так ли, Камадо? Санеми подходит чуть ближе к брату, когда поправляет запись у доски, улавливая чужой запах. Неестественный. Инородный. Сладкой, приторной выпечки, корицы и жжёного сахара. Запах Камадо, которым, даже когда это блядское клетчатое хаори сползёт с его плеч, насквозь пропахнет Генья. Я задушу тебя рукавами твоего же ебаного хаори в клетку. И твою ебаную пекарню сожгу дотла, будешь пахнуть не булками, а углём. И твоё блядское хаори в этом же пламени и сгорит, а пепел его разнесёт ветром. Мой младший брат пропах твоей сраной выпечкой, он её даже не любит, ты об этом знаешь вообще? Генья должен пахнуть не так. Он должен пахнуть как… — Аники, а куда мы поедем? — тут же спрашивает Генья, когда Санеми заходит за порог учительской. — В магазин. Купим тебе своё хаори. — Но… у нас ведь не так много денег, — задумчиво, негромко, в сторону косится. — За деньгами слежу я. Если я сказал, что на хаори есть — значит они есть. — А… может, всё-таки не будем? Ты ведь говорил, что в этом месяце много выслал маме на кредит, — немного понуро, но при этом… так по-взрослому. — Ты что, не хочешь своё хаори? — резко и грубо. Санеми знает ответ. — Очень хочу… — таким голосом, будто он хочет это хаори больше, чем что-либо на этом свете, больше, чем Санеми хочет прирезать Камадо, — но, если не получится, это ведь не так страшно. Не часто бывает так холодно. Тем более, я могу попросить у Камадо, — на этом имени в глазах взрываются зелёные вспышки. Клетки мельтешат калейдоскопом из злости, раздражения и ревности. Рука замахивается для подзатыльника. Крепкого такого. Санеми таких младшему уже столько надавал, что башка должна каменная стать. Всегда давал за дело, естественно. Генья негромко ойкает. Пока ещё не каменная. — Придурок малолетний. А ты не подумал о том, что ты можешь однажды прийти, а Камадо отдаст потаскать своё хаори кому-то другому? — с абсолютно нескрываемой ненавистью в голосе. Санеми понимает, что вопрос, кстати, вообще не про хаори. Генья сразу не отвечает, смотрит в пол. Водит рукой по затылку, жмёт плечами. — Об этом я не подумал… — Потому что ты дебил. И поэтому я за тебя подумал. — Не всегда ты за меня думаешь, — от того «взрослого и осознанного» не остаётся и следа. Появляется тот самый младший брат, который вроде и воротит нос, когда ему слюнявым пальцем стирают грязь с лица, а на губах всё равно улыбка. — Конечно, всегда. Если бы не думал, ты бы уже давно в канаве лежал. — Не лежал бы! — тут же протестует Генья, а затем немного тише и спокойнее добавляет: — К тому же, ты не перестанешь этого делать. — На твоём месте я бы не был так уверен. Веди себя хорошо и не занимайся хуйнёй, слушайся меня и учись, как подобает. Тогда я подумаю. — Да-да, я понял, Неми-нии. А скоро поедем? В магазине шумно. Мода что ли на эти хаори началась? Санеми, впрочем, поебать. Лишь бы Генья поскорее выбрал себе уже хоть что-то. Чтобы не мельтешил больше в блядской зелёной клетке. — Может, зелёное? Вот это, с листочками, — младший тыкает пальцем в одно из хаори. Зелёное. Совсем не тот зелёный, который был на Камадо. Какой-то… другой зелёный. Нормальный. Санеми пожимает плечами. Плевать, какое. Лишь бы не камадовское. «Зелёный — просто блестящий цвет, он несёт в себе невероятно много значений, зависящих от оттенка. Тут тебе и жизнь, и разложение, и юность, и ревность, и отвращение, и свежесть, и зависть», — Санеми думал, кому из них больше поебать на монолог Узуй-сана: ему или всё-таки Игуро-сану. — Выбирай, какое тебе нравится. — Ну, тебе же тоже смотреть на меня в нём надо будет. Я на дополнительные твои буду ходить. Как тебе это? — Пойдёт, — безучастно отвечает Санеми. — А вот это, фиолетовое? Санеми резко хмурит брови в недоумении. Фиолетовый, ага. — Ой, прости, — прежде чем старший хоть что-то говорит, Генья берёт в руки хаори вместе с плечиками. Сверху синее-голубое, как летнее небо, а внизу тёмное, почти чёрное. Санеми, вообще-то, даже нравится. — Это. А как оно для тебя выглядит? — Синее, — коротко отвечает Санеми. Это ему напомнило, как ещё в далёком детстве младший, когда только-только узнал, что его брат плохо различает цвета, всё время спрашивал у него, где какой цвет он видит. Своего рода игра. Воспоминания тёплые. Синий приятный. — Если убрать из фиолетового красный, получится синий, — как будто для себя проговаривает Генья, — я хочу это. — Примерь хоть, — наставляет Санеми, кивая на новенькое хаори. Генья ждать не заставляет. Синий. Яркий такой. Но так, как сучий зелёный, совсем не бесит. «Синий? С этим цветом всё просто и стабильно. Блестяще стабильно. Какие оттенки ты бы не добавлял к нему, синий всегда про одно: про спокойствие, надёжность и постоянство». Когда Генья подходит к зеркалу, чтобы посмотреть, как смотрится хаори, Санеми подходит сзади, протягивает над чужими плечами свои руки и поправляет ворот. Санеми крайне редко проявлял тактильность, конечно, за исключением, когда младшего надо было пиздануть, но сейчас ситуация была исключительной, нужно было кое-что проверить. Запах блядского Камадо почти выветрился. Санеми от этого едва ли не такой же счастливый, как и Генья в новой шмотке. Санеми смотрит на отражение их обоих в зеркале. — И когда это ты успел вырасти выше меня, мелкий? — с наездом таким, с каким может говорить только старший брат. — Да недавно, вроде, — улыбается, улыбкой такой, до неприличия счастливой. — Я, кстати, может быть ещё вырасту, — напоминает тот, ловя своим чужое запястье и несильно сжимая, смотря в глаза Санеми через зеркало. Генья довольный, как ребёнок, которому купили новую игрушку. В каком-то смысле, так и было. Старший прижимается чуть ближе, на что Генья поворачивает голову и смотрит в чужие глаза уже напрямую. Так близко. — Так перестань, хватит тебе уже, — усмехается Санеми, треплет младшего по волосам, приводя их в беспорядок, и отстраняется. — Пошли, мелочь. Генья носит своё новое хаори в школе, почти не снимая. Даже когда становится уже теплее. Бывает, не надевает школьный форменный тонкий свитер, но надевает хаори. И погонять его тоже никому не даёт, а в зелёной клетке шляются то Агацума, то Токито, то младший Ренгоку. То девочка, которая всё время носит заколку с бабочкой. То ещё какая-то безымянная для Санеми шпана. До зелёной клетки Санеми дела нет. Санеми нравится чистый синий.