смерть

             Одарённый.       С детства видел, что что-то не так с телом. Знал — из ниоткуда — что попить, что принять, что не есть, если что-то болит.       Бомгю было пять, когда он принёс на кухню таблетки для бабушки с больным сердцем. Сказал выпить.       Его проигнорировали, ведь есть расписание.       В тот день Бомгю заперся в комнате и отказывался на бабушку смотреть.       В ночь её увезли на скорой.       Утром бабушки Бомгю не стало.       Если бы её лечащий врач повысил дозировку препарата, то она была бы жива.       Но врачу было нужно уехать на курорт с семьёй, поэтому он решил сказать об этом лишь на следующем приёме. Конечно же, платном.       Бомгю было десять, когда он обнял ноги девушки на улице. Она нахмурилась, попыталась узнать, потерялся ли он.       — Пойдёмте сядем, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Девушка откликнулась на почти слëзные мольбы. Мама Бомгю уже выходила из магазина с бутылкой воды.       — Пейте, пожалуйста.       Девушка не понимала, что происходит, но слова с уст этого ребёнка почему-то действовали на неё гипнозом.       Скорая приехала как раз тогда, когда лицо девушки стало перекашивать, а сердце начало паясничать.       Приступ. Бомгю знал, что у девушки, которая идёт перед ними, будет приступ.       Мама предложила Бомгю стать врачом.       Бомгю уселся за учебник анатомии. Следом за латынь. Потом пошла химия…       Одно не оставляло в покое — чёрная пучеглазая фигура, нависающая над каждым, кто скоро умрёт.       Бомгю видел её тогда и над бабушкой, чувствовал слабое место — таблетки — пытался вытравить.       Но его не услышали, а чёрная фигура стала насмехаться над ним. Так громко, что быть рядом и глядеть в её глянцевые очи было невыносимо.       Бомгю поступил в университет легко. Учёба давалась ему так же.       Он умудрялся совершенствовать себя и свои умения.       Чёрная фигура со временем стала обретать форму. Еë лицо очеловечилось. Стало бледным. От черноты остались лишь глаза. Глаза без белков. Полностью укрытые чёрной дымкой, как полотном.       Он молчал. Наблюдал издали. Редко подходил близко. А если и подходил, то только тогда, когда Бомгю был уставшим и заëбаным настолько, что пугаться не было ни капли сил.       Тогда они часами могли рассматривать друг друга вблизи.       Бомгю вглядывался в черты лица, но не видел их общей картины. Не понимал общей сути. Чёрные глаза выглядели статично, но на деле Бомгю был уверен, что его разглядывали с таким же интересом.       Ночью спать было легко. Они лежали рядом. Бомгю на своей части кровати, фигура на своей.       Бомгю всегда укрывался.       Фигура словно левитировала над матрасом.       — Добрых снов, — сорвалось с губ в один день.       День, когда спокойная жизнь закончилась для Чхве Бомгю навсегда.       — Доброе утро.       Не свои мысли. Но они в голове. Звучали так ненормально громко.       Бомгю глаза распахнул и стал искать причину столь громкого голоса. Вообще, кто мог говорить с Бомгю в его квартире?       Алые волосы. Мраморная с чёрными сосудами-прожилками кожа. Аристократичная осанка. Чёрные глаза-пустоты и кривая алая улыбка.       Два чёрных серпа висли в воздухе за его спиной. Выглядели, как крылья. Опасные, но красивые.       Бомгю знал, что фигура — это не абы кто, понимал, что видел смерть.       Но никогда бы не подумал, что она будет такой.       — Тебе ехать.       Точно. Первый рабочий день. Ему ехать.       Очень срочно нужно ехать. Так срочно, как ещё никогда не было. Сегодня он официально станет тем, кто сможет помогать. Тем, кто сможет бороться с ней.       — Точно, спасибо.       И улыбнулся нервно, сползая с кровати.       У Бомгю нет диагнозов. Он не шизофреник. Он не слышал голоса. Ну как. Один слышал, но он знал, что говорит с реальным существом.       А может, это оправдания? Может, он правда болен?       Яблоко алое уминалось точно не Бомгю. Интересно, а это вообще имело смысл? Питаться, будучи существом, которое…       Сам Бомгю сделал кофе и съел круассан, который купил вчера. По щекам себя пошлёпал, чтобы из головы лишнее выкинуть, и наконец-то из дома выбежал.       Первый год работы тяжёлый. К Бомгю привыкали долго. Персонал всё ещё не до конца доверял. Кто-то относился к нему строго отрицательно, доходило до обвинений в сатанизме.       Смерть в тот день нависала не над человеком, а над Бомгю. И скорее не нависала, а стояла вплотную. Грудью к спине.       Бомгю в те минуты не был в мире. Он был… Словно единым целым со вселенной. За спиной одновременно было столько всего…       В общем, Бомгю прошёл через все обвинения и угрозы так, будто они не имели значения.       А они не имели значения, в самом деле. Пока за твоей спиной стояла смерть, пока она показывала тебе свою власть, свою силу — любая ссора, любое слово, любой звук — всë переставало существовать.       Бомгю стал почти достопримечательностью через ещё один год. К нему записывались звëзды. Его уважали и любили.       — Почему ты помогаешь мне? Я ведь отнимаю у тебя твою работу, разве нет?       Закат алый. Чёрные глаза поглощали свет, образуя рыжеватую радужку в провалах глазниц.       — Напротив. Пока ты борешься со мной, существую и я.       Мурашки пробежали по коже. Звучало очень плохо. Словно смерть существовала лишь потому, что существует и Бомгю.       Его мысли отсекли.       — Ты даёшь надежду. Ту самую, которую обычно теряют почти сразу. Думаешь, это интересно? Ощущать это? Слышать лишь вопли и утопать в слезах?       Бомгю промолчал. Профиль смерти недвижный. Хотя брови сведены. Она в самом деле пытался успокоить мысли смертного человека.       — Проще говоря, зачем мне смотреть за тем, как люди просто отдают себя мне в руки? Интереснее ведь, когда они цепляются за тебя жизнь до последнего.       В самом деле, даже родственникам легче это переживать, когда они знали, что испробовали всë.       Бомгю боролся со смертью каждый день.       Каждый день он искал новые лазейки, новые варианты лечения, даже создавал лекарства.       Вся его жизнь в какой-то момент стала крутиться вокруг фигуры, которая с детства виделась только ему.       Бомгю — воля человека к жизни, надежда на будущее.       А смерть… У неё вообще есть имя?       — Чхве Ëнджун. Документы просрочены, попал под машину, будучи в нетрезвом виде. Отполз с дороги и час пролежал без какой-либо помощи.       У Бомгю мир раскрошился на части, когда алые волосы, слипшиеся от крови, выглянули из-под бинтов. Его смерть никуда не делась. Она стояла страшно близко к койке. Улыбалась-скалилась и смотрела лишь в умиротворенное лицо пострадавшего.       Бомгю понял, почему надежда умирает последней. Смерть пришлось отталкивать от кушетки. Она липла к своему подобию, липла к тому, кто себя сам разрушал и не пытался спастись.       Но смерть тянуло близко не поэтому.       Потому что надежда до сих пор яростно билась в больном и воспаленном из-за алкоголя сердце.       Оба серпа нависли над грудью Ëнджуна.       Бомгю впился в лезвия руками и не позволил им упасть. Не позволил разорвать артерии. Не позволил навредить клапанам.       Самая долгая операция в жизни была пройдена и оставлена позади.       — Доброе утро?       Чхве Ëнджун скривился, моргнул, но улыбнулся Бомгю. Его глаза — два колодца. Его голос скрёб хрипотцой по перепонкам. Его руки, все исколотые и забитые синевой чернил, тёплые и добрые. Его тело хоть и застряло между настоящим и загробным, но всё ещё жило. Всё ещё тянулось и цеплялось за этот мир.       Терапия. Рехаб. Вновь терапия. Психолог.       И вот кровать горела теплом двух тел. Вот кофе теперь готовилось обязательно на двоих. Вот Бомгю сам подцепил алое яблоко, чтобы надкусить и на секунду…       На секунду…