Careless love.

***

Ночь глубоко осела над городом, разлившись холодным чернильным бархатом по улицам. Где-то вдалеке туманно мерцали огни, уличные фонари бросали длинные тени на фасады домов, заставляя их казаться ещё более одинокими и безмолвными. В это позднее, почти зыбкое время здание Агентства напоминало забытый чертог, погружённый в полусон. Ни шагов, ни голосов — только звенящая тишина, нарушаемая порой скрипом дерева или дыханием ветра, пробравшегося через открытую форточку. Но среди этой безмолвной статики Дазай всё ещё бодрствовал. Он двигался по коридорам, как призрак, беззвучно, точно тень, с отрешённой сосредоточенностью в глазах. Его шаги были едва слышны, как шелест бумаги в библиотеке. Внутри него всё было глухо, как после удара в грудь — нервная система будто обесточена, доведена до предела, и всё, что оставалось, — холодная рациональность. Он скользнул в кабинет Ёсано, как будто знал каждый сантиметр этой комнаты, каждую полку, каждую аптечку на ощупь. Луна косо падала сквозь жалюзи, разрезая пол и мебель на полосы света и тени, превращая помещение в немой театр теней. Дазай быстро и методично собрал необходимые вещи: стандартная аптечка, пара флаконов с морфином, несколько рулонов бинтов. Шестёрка — его личное суеверие. Он всегда брал ровно шесть. Он знал: всё это — не просто предосторожность. Это было как ритуал перед войной. Молчаливое напоминание самому себе — как бы всё ни обернулось, он должен быть готов. Он застегнул рюкзак, повесил его на одно плечо и направился в коридор. Тишина осталась за спиной, как след одиночества. Но стоило ему выйти — он резко остановился. Перед ним стоял Ранпо. Они столкнулись глазами, и мгновение растянулось. Как если бы время замерло, затаив дыхание. Если бы это был обычный вечер, Дазай уже бы ухмыльнулся, театрально вздохнул, пошутил бы о «глупом совпадении», запустил бы привычную карусель легкомыслия. Но сейчас, в этом выжженном молчании, от старой маски не осталось и следа. Только взгляд. Суровый, острый, как осколок зеркала. Бесконечно уставший. Бесконечно решительный. — Ты должен был знать, что я найду тебя здесь, — нарушил тишину Ранпо, его голос был твёрдым, почти сдержанным. — Не так ли? — Тогда ты, должно быть, тоже понял, что не сможешь меня остановить. — Не буду, Дазай, — тихо ответил он, и в этих словах сквозила горечь. — Я не буду тебя останавливать. Пауза между ними зазвенела, как туго натянутая струна. Свет фонаря скользнул по линзам очков Ранпо, отражаясь зелёным призраком. Его глаза, скрытые за стеклом, словно смотрели сквозь Дазая. Смотрели — и понимали. Он вздохнул. Глубоко, с какой-то тяжестью, будто выдыхал не воздух, а всё накопленное отчаяние. Его рука устало скользнула по взъерошенным волосам. Масло и усталость склеивали пряди, он не заботился об этом уже много дней. И сейчас был не тот момент, чтобы заботиться. — Нет, я здесь не для того, чтобы пытаться остановить тебя. Я знаю, что мне придётся убить тебя или накачать тебя наркотиками, чтобы это сделать. Я пришёл сюда, чтобы дать тебе это. Он вынул из кармана два шприца, наполненных прозрачной голубой жидкостью, такой чистой, что она казалась почти светящейся в темноте. Иглы были надёжно закрыты пластиковыми колпачками, и сам жест — передача — был на удивление бережным. Почти нежным. — Мегане-сан прислала их. Это лучшая догадка Отдела специальных возможностей о противоядии от любого коктейля наркотиков, который использует Достоевский. Спрячь их где-нибудь, где ты сможешь быстро использовать их на себе, если понадобится. Дазай не двинулся. Он стоял так, будто не услышал — или будто каждое слово резонировало где-то внутри, слишком близко к сердцу. Его лицо оставалось непроницаемым, словно камень, но рука медленно поднялась, чтобы принять шприцы. Движение было выверено до миллиметра. В нём не было дрожи — но была скрытая настороженность. Жест человека, который знает: доверие — это роскошь. И всё же он берёт ампулы. И тогда, когда его пальцы почти касаются стекла, Ранпо снова говорит. — Дазай, — произносит он тихо, но голос его разрезает ночь, — таким образом ты подвергаешь его ещё большей опасности. Ты играешь на руку Фёдору, чтобы он мог использовать тебя против... — Спасибо за помощь, Ранпо-сан, — обрывает его Дазай. Голос холоден. Резок. Усталый. Он прячет шприцы во внутренний карман и проходит мимо, даже не оборачиваясь. Ранпо остаётся на месте. Он не зовёт, не идёт следом. Только смотрит. Сквозь ночную пустоту, в которой растворяется фигура Дазая. Его зубы сжаты, а сердце... оно болит. Потому что он знал. Он всегда знал, что не сможет остановить его. И всё равно — часть его отчаянно хотела это сделать. Коридор вновь погружается в тишину. И только слабый запах стерильности и ночи остаётся — как след чьей-то невидимой борьбы.

***

Дазай забронировал билет на самый ранний рейс — не потому, что торопился, а потому что утро было безмолвным, пустым, как и он сам. Теперь, устроившись у окна, он просто ждёт. Часы едва тянутся, и всё, что остаётся — это не думать. Или, по крайней мере, стараться изо всех сил. Самолёт шепчет двигателями, мягко покачиваясь в тишине. Пассажиры вокруг — их мало — ведут себя тихо, почти с почтением к этой пустоте. Кто-то зевает, кто-то лениво листает журнал, кто-то с головой ушёл в сон. Их покой сводит его с ума. Он их ненавидит. Он ненавидит каждого из них — за их незнание, за их иллюзорную защищённость, за их крохотные заботы и безопасные страхи. Эти люди, живущие в неведении, будто весь мир — это только их работа, семья, очереди и кофе на вынос. Они даже не подозревают, что под их ногами течёт чёрная, вязкая река — мир, в котором каждое решение может стоить жизни. Они не знают, и знать не хотят. И всё же пользуются тем хрупким миром, за который другие — такие, как он — платят кровью. Он ненавидит их маленькие пластиковые окна, за которыми виднеется размытая ночь. Он ненавидит бездушные белые стены, этот стерильный летающий гроб. Ненавидит тесную кабину, в которой нечем дышать. Но больше всего он ненавидит то, как это место воскрешает в его голове призрачные образы — узкие коридоры Мерсо, пропитанные холодом, сыростью, и болью, которую не вымыть. «Я каждый день на протяжении последних семи лет думал о том, как убить Чую!» Их голоса звучат, как эхом в затопленном помещении. Вода. Шум воды. Она плещется, течёт, нарастает. Бьёт, как пульс. «Полагаю, были моменты, когда наши сердца тянулись друг к другу…» Он вспомнил, как свет отразился в глазах Чуи, когда тот увидел его — и в тот самый миг понял, что пёс, которого он когда-то знал, всё ещё готов драться, всё ещё готов встретить его лицом к лицу. Ты почти у цели, Чиби. Я подготовил почву. «Шучу! Их не было!» Вода поднимается. Подбородок. Губы. Глаза. Голову. Королева наиболее сильна в конце игры. А потом… всё пошло не так. «Чёрт тебя побери, Дазай, ты ублюдок! Это твоя чертова вина! Так всегда бывает!» Крик, как кинжал, вспарывает ему череп изнутри. Образы вспыхивают и пропадают — вспышки боли, алый цвет крови, и Дазай просыпается, тяжело дыша, вцепившись в рубашку на груди. Сердце колотится, будто в груди завёлся испуганный зверь. Он сжимает зубы. Ему нельзя терять концентрацию. Ему нельзя позволять себе быть уязвимым. Фёдор уже там. Он ждёт. А Дазай должен быть идеален. Нет, больше. Он должен быть чудовищем в маске человека — без единой трещины. Он должен победить. Оставшееся время полёта он молчит, уставившись в иллюминатор. Под крылом раскинулся город, погружённый в ночную тьму. Света почти нет. Иногда пробегают огоньки — как мигающие сигналы в бесконечном безмолвии. Но он не видит их. Он видит тьму. Он видит холодную гладь воды. Он видит одинокую шляпу, качающуюся на её поверхности. Он представляет, как стекло в иллюминаторе трескается. Как оно взрывается наружу. Как ветер засасывает его тело в гулкую, ледяную пустоту. Как он падает вниз, сквозь облака, и наконец — умирает. Без боли. Без мыслей. Мирно.

***

Неделей раннее.

— Ты ведь должен иметь представление, куда они его увезли! Ты же не веришь этому ублюдку на слово. Голос женщины прозвучал, как удар кнута. В нём был яд и невыносимая тревога. Коё стояла, как буря в человеческом теле. Красные тени под её глазами выглядели почти как боевой грим — подчёркивая ту неприкрытую ярость, которая переливалась в её зрачках. Она смотрела на него, как палач на осуждённого, и даже сквозь глухую усталость Дазай почувствовал, как эта энергия чуть не разрывает его на части. Почти. — Мне жаль, Коё-сан, но этот вариант остаётся на рассмотрении, пока не будет опровергнут. Куникида, как всегда, был сдержан — вежлив до конца, даже если пламя уже лизало края его собственного терпения. — Мы делаем всё, что можем, мадам. Но с Ацуши и Кёкой, которые всё ещё на поле, у нас не хватает людей. А после уничтожения Мерсо даже Ранпо-сан не нашёл достаточно информации, чтобы напасть на след.. — Мне не интересны твои оправдания, — злобно процедила Коё, как нож сквозь зубы. — Позвони мне, как только у тебя появится что-то, заслуживающее внимания. Как только этот ублюдок Брэм будет нейтрализован, остальные мои ресурсы будут доступны тебе. Хорошего дня. Она развернулась, почти сверкая своей пылающей решимостью, и уже направилась к двери… но остановилась, услышав голос секретарши: — Д-дазай-сан? Это только что пришло для вас. Харуно протянула небольшой, аккуратный пакет. И комната, в этот момент, будто застыла во времени. Воздух стал густым, как мед. Она прикусила губу, морщинка на лбу обозначила тревогу, в которой скрывалось слишком многое. Осаму медленно подошёл, опираясь о стол, словно ноги вот-вот подведут. Его пальцы дрожали, когда он взял свёрток. Он оказался легче, чем ожидалось. Примерно размером с книгу. Без обратного адреса. Без маркировки. Только этикетка. И подпись. "Для Дазая". Чернила дрожали, будто их выводили с натиском, почти в панике. Рядом — отпечаток губ, в смазанной красной помаде. Он поднял глаза и встретился с выражением лица Ранпо — мрачным, неподвижным, но пронизывающим. Жалюзи захлопнулись. Свет погас. В комнату вкатили старенький VHS-плеер и массивный, серый телевизор. Техника будто из прошлого, забытая в пыли. Дазай посмотрел на Ранпо. Тот кивнул. Кассета вошла в щель с механическим щелчком. "Привет, Дазай-кун. Хотелось бы поговорить об этом лично, но посмотри, кто здесь со мной." Осаму почувствовал, как внутри всё рухнуло. Его пульс подскочил до потолка, забив в висках, в горле, в груди. "Поздоровайся, Чуя."

***

Спустя пару дней.

Чуя очнулся в ледяном кошмаре. Холод вгрызался в плоть, словно стая невидимых хищников. Он чувствовал, как замерзшая кровь туго циркулирует в венах, а онемевшие руки и ноги превратились в мертвые, чужие конечности, будто они больше не принадлежали ему. Ощущения были мучительно противоестественными — одновременное покалывание, боль ожога от сильного обморожения и пронизывающая дрожь, пропитавшая каждую клетку тела. Боль была разной: от тупой, глубокой, будто поврежден нерв, до той резкой и поверхностной, которую помнишь с детства — как содранное колено, содранная кожа. Всё тело звенело от боли. Где-то вдалеке, сквозь плотную пелену полубессознательности, до него доносился глухой, неестественно ритмичный звук — падающие капли. — А, наш гость проснулся? Голос пронзил тьму, будто игла — пузырь снов. Он разрезал остатки забвения, болезненно вырывая Чую обратно в реальность. Голова наливалась свинцом, и с каждой секундой становилось всё тяжелее удерживать себя в сознании. Это была не та привычная боль после бурной ночи с алкоголем — нет, эта боль была разнородной, странно раздутой, будто у него было сразу три головы, каждая — немного перекошена, каждая — вращалась по-своему, в разных плоскостях, уводя его разум в зыбкое, мучительное непонимание, где он, кто он и что с ним происходит. Мир вокруг крутился, кренился, и было невозможно определить, где заканчивается иллюзия, а где начинается реальность. — Как вы себя чувствуете теперь, когда снова можете говорить? Попытка открыть глаза оказалась актом героического усилия. Веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, и разлепить их было всё равно что пытаться раздвинуть заевшие металлические створки лифта голыми руками. Когда он всё же одолел эту борьбу, сразу же пожалел: единственный ослепительный свет бил прямо в лицо, разрывая зрачки белым пламенем. От его лучей глаза болезненно запульсировали, как будто туда вбили гвозди, и Чуя инстинктивно дёрнулся, застонал, захлебнувшись собственным голосом. — Хм, похоже, Спящей красавице не помешало бы еще несколько часов. — Пошёл нахрен, ублюдок.. Чуя попытался активировать свою способность — призвать её с силой, с отчаянной яростью… но ничего не произошло. Ни малейшего отклика. Пустота. Он вздрогнул, ощущая, как ледяное осознание беспомощности растекается по телу, а в мозгу вспыхивает паника. Это, должно быть, отразилось на его лице, потому что Фёдор... улыбнулся. Спокойно. Насмешливо. — Сплав, препятствующий способностям. Его очень трудно достать, но когда он у тебя есть.. он очень удобен. Сердце Чуи забилось сильнее. Он рванулся в оковах, чувствуя, как толстые, почти индустриальные металлические прутья сковывают его движения, сжимаются вокруг суставов, не давая ни малейшей свободы. Мышцы протестующе напрягались, но железо лишь поскрипывало в ответ. — Это не сработает, но вы..ты можешь продолжать тешить себя глупыми попытками. Это довольно занимательно. — Это всё из-за Дазая, да? — его голос был резким, как рвущаяся струна. Прямолинейный, как всегда. Он терпеть не мог игры в прятки. — Мм? — фиолетовый взгляд опасно блеснул, — Дазай? Почему он? — Так всегда. Эта мразь заключает сделки с дьяволом, и все вокруг него..всегда расплачиваются за последствия. — Неужели я не могу просто желать твоего общества для себя? Почему Дазай должен получать всех красивых молодых людей? — послышался голос с притворной досадой. — Чё? ..Я имею в виду, я знал, что вы с Дазаем были немного, э-э, злы друг на друга, но я не знал, что вы настолько увлечены этим.. Достоевский не стал отнекиваться. Он просто слегка наклонил голову и позволил себе лёгкую, почти интимную улыбку — будто бы улыбался вовсе не Чуе, а какому-то воспоминанию, которое он холил в своем разуме. Из глубины комнаты донёсся глухой металлический стук — тот самый звук, когда стоматолог кладёт инструмент на холодный поднос. Свет от лампы был слишком ярким, и Чуя почти ничего не видел дальше собственных ног. Он сумел различить лишь контуры полок, заставленных какой-то техникой, и длинный, тонкий хирургический столик, тянущийся вдоль стены. Фёдор тем временем приблизился, в руке — игла. Безмолвно, с хищной плавностью хищника. Он закатал рукав Чуи, и прикосновение его тонких пальцев было ледяным, как прикосновение мертвеца. — Не смей, черт возьми! Сукин сын, не смей, черт возьми! Не трогай меня! — рыжий парень задёргался как в припадке, боязливо взвизгия. — О боже. Расслабься, это всего лишь внутривенная инъекция солевого раствора. Ты сильно обезвожен, разве не заметно? Чуя изо всех сил вырывался, напрягая связки, извиваясь, пытаясь избежать иглы, словно от этого зависела его душа. Но игла всё же вошла в вену, плавно, без лишних движений. Мгновение спустя Фёдор уже подключал капельницу. — Ну, неужели это было так плохо? — Ты грязная крыса. Достоевский словно пропустил это сквозь себя. — Разве ты не очаровашка? Я не удивлён, что ты околдовал Дазая? — он провёл пальцами по его предплечью — медленно, сдавленно, будто наигрывая на струнах, — Мм..я слышал, ты пнул его в лицо, когда вы впервые встретились. — И откуда, черт возьми, ты это знаешь? — Крысы есть в каждом городе, дорогой. Но мне бы хотелось узнать, что ты думаешь о Дазае..Ты так же внезапно влюбился в него, как он в тебя? Чуя скрипнул зубами, прерывисто вздыхая. — Да, конечно. Охвачен желанием выбить ему зубы нахрен. — ..Это было больше физическое влечение или эмоциональное? — Чё? Ты считаешь «ярость» эмоциональным влечением? — А что ты чувствуешь, когда его способность нейтрализует твою? Тишина. Чуя молчал. В голове всплывали старые, забытые ощущения, болезненно ясные. Фёдор продолжил, смакуя: — Не только для Смутной печали, но и для твоего более продвинутого состояния, как я полагаю называется..Порча? — Это не твое собачье дело, — выдавил он с трудом. Голос был хриплым, надорванным. — Грубый, — протянул Федор с напевной тягучестью, — Я задел больное место? Он провел пальцем под его подбородком — жест беззастенчиво интимный, от которого по телу пробежала волна отвращения. — Блять, вот так ты пытаешь людей? Ты просто ведёшь себя невыносимо, пока они не сломаются? — Это не было моим планом, нет, но я могу отложить эту идею на будущее. Но нет, прямо сейчас, — его губы растянулись в ядовитой усмешке, — Я думаю..мне бы правда хотелось сломать тебя. — А? Чё? — Накахара нервно засмеялся, — У тебя ничего не выйдет, крыса. — Ох наши, смелые, смелые слова. Но я правда сломаю тебя, Чуя. Его имя на губах Федора звучало почти любовно, но холодно, как нож по льду. Накахара прошипел, сжав зубы так сильно, что они могли треснуть: — Я. Не. Сломаюсь. — О, ты сделаешь это, — безэмоционально отозвался Федор, — Я сломаю тебя, Чуя, и сломаю Дазая. Не сразу, нет, но теперь, когда у меня есть ты, он совершит ошибку. А потом еще одну. И ещё одну. — Хах, — выдохнул Чуя с презрением. Его голос дрожал, но был ядовито ясен, — А я-то думал, что ты умный. Этому ублюдку плевать на меня. Ему плевать на всех. Он бессердечное дерьмо, и уж точно не собирается из-за меня терять сон. — Ты..так думаешь?» — голос Федора зазвучал почти ласково. Он подошел ближе, провел пальцем по краю стола, как дирижёр перед симфонией. — Этот человек не знает своих слабостей. Я провел с ним более чем достаточно времени, чтобы знать. А теперь... я проведу немного времени с тобой, дорогой Чуя. Узнаю, что тобой движет, почему человек моего калибра так заинтересован в чём-то вроде тебя. Каковы твои слабости, а? — У меня начинается жуткая мигрень от общения с такими высокомерными придурками, как ты. — Это может быть полезно, я полагаю. Хотя я надеялся на что-то более, мм, чувствительное. Его пальцы снова коснулись лица Чуи, обхватив его пылающие щеки: — Видишь ли, я не могу перестать думать о том, как будет выглядеть это лицо, залитое слезами. — Я вырву твою чёртову глотку. Федор медленно моргнул, его лицо застыло. Он отвернулся, шагнул к полке, заваленной техникой и проводами, что свисали, как гниющие сосуды. — Я думаю, что наш общий раздражитель уже посмотрел наш первый небольшой снафф-фильм, но на всякий случай я подумал, что мы могли бы снять второй. Для потомков или хотя бы чтобы скоротать время. — Секунду… Секунду чего? — О, ты не помнишь? Странно. Думаю, нам просто нужно посмотреть, является ли потеря памяти постоянным эффектом или нет. Но... у меня есть несколько идей, как помочь тебе освежить память. Старый телевизор в углу ожил, экран замерцал, и в него была вставлена старая, пыльная VHS-кассета. Из динамиков зашипела пленка. Изображение застыло — и в этот момент Чуя увидел себя. Видел себя там — с затуманенными глазами, плавающим за спиной Федора, покорным, как кукла. Кровь внутри него словно вскипела. Ужас сжал сердце. Унижение — пронзило позвоночник. Его дыхание стало поверхностным, тело застыло в шоке. — А, точно, ты не можешь. Глупо с моей стороны. Достоевский снова подошёл. Взял его за подбородок. Словно скульптор. Затем начал возиться с волосами Чуи, пальцами расправляя пряди с недобрым вниманием. — Интересно, знаешь ли ты, что твоя стрижка неровная? Возможно, мне придется подстричь ее позже. Он достал тюбик помады. Красной. Яркой, как кровь. Нанёс на его губы. Чуя хотел вырваться, хотел закричать, но тело не слушалось. Он мог только смотреть. — Ты симпатичный, я это признаю, но что делает его таким зацикленным на тебе? Чем ты можешь обладать, что могло бы поразить мужчину моего калибра? Полагаю, мне придется выяснить это самим, не так ли? И тогда Федор начал снимать одежду. Жилет. Пиджак. Рубашку. Его руки медленно скользили по собственной груди, изучающе, как будто он примерял на себя роль. — Ч-чего? Что? Какого чёрта? Нет. Нет! Сукин ты сын, гореть тебе в аду! — Чуя бился в оковах с безумной яростью, пытаясь освободиться, раскачивая стол. — Тише, а то пропустишь мою любимую часть. Чуя не мог не смотреть. Он хотел — больше всего на свете — закрыть глаза, отвлечься, вырваться, разодрать себе лицо, лишь бы не видеть, не знать, не чувствовать. Но что-то в этом видео держало его крепче, чем кандалы. Глубже, чем разум. Сильнее даже, чем страх. Перед ним — холодный экран, обрамлённый серой металлической рамкой. Звук шёл с лёгким эхом, будто издевался, будто голос Фёдора звучал внутри черепа, а не в комнате. И каждое слово тянулось за сухожилие, оставляя после себя не рану — дыру. Фёдор сел в кресло, словно восседая на пьедестале собственных извращений. Он устроился в нём с особой грацией — в его движениях не было спешки, только удовольствие. Он был в своей стихии. Он был властелином этого унижения. И он наслаждался каждым мгновением. В следующее мгновение он потянул Чую на колени. Тот — тот другой Чуя, затуманенный, отрешённый — подчинился без единого звука. Молча. С покорностью марионетки, потерявшей все нити, кроме одной — руки Фёдора. На его голову водрузили кляп. Не просто кусок кожи — инструмент. Полый, обтянутый тугими ремнями, он разом стер последние грани между человеком и игрушкой. Чуя даже через экран ощутил, как в его горле сжимается невидимая рука — не физическая, психологическая. Он чуть не задохнулся. — Я вообще-то не извращенец, но ведь не можем же мы позволить этим острым клыкам нам мешать, правда? Этот голос — мягкий, ироничный — раздался в его голове, как яд, капающий на язык. Он прозвучал нежно, но за ним пряталась тьма, бездна, насмешка. И самодовольство, от которого хотелось выть. Достоевский развёл ноги, притягивая голову Чуи ближе, и кресло, слегка наклонённое, позволило камере зафиксировать всё, но почти не показав ничего. Почти. Почти — самое страшное. Это было хуже, чем видеть: это давало воображению разгуляться. Это заставляло додумывать. И Чуя додумывал. Он чувствовал всё, что происходило. Как будто проживал дважды — тогда, и сейчас. Он наблюдал, как рука Фёдора в видео скользнула к брюкам, как пальцы двинулись к ремню. Медленно, неторопливо. Почти как в ласке. Он знал, что будет дальше. Он хотел отвести взгляд, но не мог. В глазах стояли слёзы — не от боли. От бессилия. И вот — резкий жест. Пальцы вцепляются в волосы — его волосы. Рывок. Чуя содрогнулся. Почти вскрикнул. Он почувствовал, как в нём что-то надломилось. Какая-то последняя опора — то, что держало его в сознании. Он не осознавал, насколько сильно стиснул челюсти, пока в черепе не раздался сухой треск — как будто хрустнул лёд. Он знал, что должен отвести взгляд. Он знал, что должен закрыть глаза, вырвать себя отсюда. Но он не мог. Его держала невидимая сила. Как будто весь смысл его существования теперь — это страдание. Смотреть. Запомнить. Сломаться. Если бы он был собой… Если бы он не был тогда… Если бы он мог… Он убил бы его. Он превратил бы Фёдора в груду крови, костей и жалких отголосков боли. Он растоптал бы его без колебаний. Но сейчас — сейчас он был ничем. Он был рабом прошлого. Свидетелем своей деградации. Сломанным человеком, прикованным к собственному унижению. Из динамиков донёсся стон. Не случайный. Не страдальческий. Насыщенный. Фёдоров. Сладкий, долгий. И всё внутри Чуи затрещало. Он судорожно выдохнул, как будто его били током. Его запястья дёрнулись, натягивая ремни, пока кожа не стала бледной. Он хотел сорвать их зубами, рвать ногтями, вырваться, разбить экран лбом, забрызгать стену криком — лишь бы не слышать. Лишь бы это прекратилось. — О? Ты не хочешь смотреть? Ты пропустишь все самое интересное, ты знаешь. Чуя вскинул голову. — Сукин сын, — прошипел он, сипло, будто голос его шёл из самого дна внутреннего ада. А звуки на видео становились... гуще. Скользкими. Хлюпающими. И Чуя, едва сдерживаясь, подавил рвотный спазм. Его подбородок задрожал. Он почти ощущал, как мокро и мерзко стало на лице — его лице. Он пытался не представить, но воображение больше не слушалось. Время остановилось. Прошло не меньше часа, хотя, возможно, всего минута. Он не знал. Не чувствовал больше тела. Только сердце — холодное, сжавшееся. Секунды в темноте. Потом — громкий, сдавленный стон. Он знал этот звук. Он запомнил его навсегда. Этот стон был печатью. Пределом. И вот — на экране снова он. Безвольное тело отдёргивается от Фёдора и летит в камеру. Как брошенный мусор. Он падает, медленно, как сломанная кукла, и встаёт — на четвереньки. Послушный. Пустой. Боль, что пронзила Чую, была не просто яростью. Она была унижением, бессилием, предательством собственного тела. Он ненавидел себя. За то, что не смог сопротивляться. За то, что это случилось. — Полагаю, мне следовало сказать ему закрыть глаза, — сказал Фёдор с лёгкой усмешкой. Его голос не имел ни капли раскаяния. Наоборот — он звучал, как довольный отчёт о проделанной работе. Он взял Чую за подбородок. Осторожно вытащил кляп. Промокнул губы тюремным рукавом, аккуратно, как будто вытирал рот любимому ребёнку. Слишком мягко. Слишком нежно — от этого было только хуже. — Что ты думаешь, пташка? Хочешь поцеловать Дазая? Тело Чуи дрожало. Он чувствовал на губах соленоватый вкус. Мерзость. И стыд. Федор достал белую этикетку и прилепил её к его губам, всё ещё покрытым красной помадой. Метка. Печать. Насмешка. — Вот, как мило, — сказал он, оценивающе покручивая лицо. —Хм. Он чертовски красивый и все такое, но я действительно не вижу в этом такой одержимости, Дазай... Возможно, если бы он не был моим безмозглым рабом, я бы находил его более интересным? Я дам ему еще один шанс позже, если, конечно, ты не принесешь мне Книгу. Щелчок. Экран погас. Осталась тьма. Звенящая, вязкая, липкая. Комната была тиха, но в голове гудел гром. Фёдор повернулся. Его лицо излучало спокойствие. Почти заботу. Его глаза были ласковыми, как у монаха, а улыбка — как у палача, который нашёл в смерти искусство. — Теперь ты помнишь? Чуя не отвечал. Он не мог. Всё его существо кипело. Дрожь прошла по мышцам. Он почти ощущал, как кровь стучит в висках. Он помнил. Он пытался забыть. Но теперь… теперь каждое мгновение было выгравировано на внутренней поверхности век. Он поднял глаза — не со страхом. С яростью. Чистой, холодной. — Я тебя уничтожу.

***

— Вот ублюдок! — вырвалось из груди Коё с такой яростью, что слова будто бы вспороли воздух. Ручка в её руке с треском переломилась, словно не выдержав накала эмоций. Сине-чёрные чернила хлынули из сломанного наконечника, разбрызгиваясь по её пальцам, стекая по запястью — густые, холодные, почти как кровь. Они мгновенно запятнали её изящные руки, как пятна вины на совести. В комнате воцарилась мёртвая тишина. Никто не осмелился выдохнуть. Она была единственной, кто издал хоть один звук. Секунду спустя, словно очнувшись, Коё медленно вытащила из рукава белоснежный платок. Резкими, но точными движениями она начала стирать чернильные разводы, будто хотела стереть не только грязь, но и собственную беспомощность. — Ну что ж, Вооружённое детективное агентство, — произнесла она, всё ещё сухо, но в голосе звенела сталь, жёсткая, опасная. Она сжала челюсти так сильно, что скулы заострились, как клинки. — Считайте, что вы наняты. Если вы сможете вернуть его домой в целости и сохранности, деньги не будут иметь значения, а награда будет щедрая. Некоторые переглянулись, кто-то чуть заметно кивнул. Но все знали — в этой просьбе звучала не сделка. Это был приговор. — Но, — начал Куникида, бледный, как бумага. Его голос дрогнул, как будто ему было тяжело говорить, — Но, это… мы… — Сейчас этот человек нам не враг, — вмешался Фукудзава. Его голос был твёрдым, словно камень, из которого высекали истины, — На данный момент, несколько человек в этой комнате живы исключительно благодаря ему — весь город Йокогама всё ещё стоит именно благодаря его самоотверженным действиям во время инцидента с Головой Дракона и второго нападения Шибусавы на город. Сейчас он невинный человек в серьёзной опасности. И он, и Коё-сан теперь наши клиенты. Это отвратительное преступление не останется безнаказанным. Он медленно повернулся к Коё, не отводя взгляда. Его глаза были полны решимости. В ответ Коё встретила его прищуром — взгляд, наполненный горечью, но и благодарностью. — В этом, Коё-сан, вы можете быть уверены.

***

В другом конце здания дверь тихо скрипнула. Дазай ускользнул, как только увидел возможность сделать это незаметно. Спрятаться, сбежать — даже на мгновение — это было привычнее, чем дышать. Он не сказал ни слова, не оглянулся. Просто вышел, словно тень, и направился на крышу, туда, где воздух, по крайней мере, не был таким душным от боли. Ветер встретил его порывами — прохладный, жесткий. Он вцепился пальцами в парапет и сжал его так сильно, что костяшки побелели. Его руки дрожали. Равномерно, сильно. Не от холода. Прошло много времени с тех пор, как он так сильно жаждал кокаина. Мысль о нём врезалась в сознание, как заточенная игла. Мгновенный уход, освобождение, ослепление. Слабость подкралась, как старая подруга. И он почти был готов её впустить. Скрип. Дверь на крышу снова открылась и закрылась. Звук каблуков по бетону — не быстрый, не уверенный — всё выдал сразу. Это была Ёсано. Цок. Цок. Она остановилась ненадолго — Дазай почувствовал это по вибрации воздуха, как зверь, загнанный в угол. Возможно, она не ожидала встретить его здесь. Возможно, сама пришла, чтобы спрятаться от всего, что только что увидела. Щелчок... Она приблизилась. Но не подошла слишком близко — ни физически, ни эмоционально. Женщина остановилась рядом, и также облокотилась на кирпичный бортик крыши. Позу они приняли почти одинаковую — будто усталость выгравировала её в их спинах. — Ну, не знаю, как ты, — сказала она после долгого молчания, — Но я бы не отказалась от выпивки. — Или две.. — Или десять? — Или десять, — подтвердил он, даже не улыбнувшись. Только едва заметно моргнул, как будто от слов стало тяжелее. Молчание снова нависло между ними. Оно было не пустым — в нём были крики, звуки видео, боль Чуи, гнев Коё, оцепенение агентства. Всё это вибрировало в воздухе, давило на грудь. — Будем прокляты, если сделаем, будем прокляты, если не сделаем. — Разве это не преуменьшение века, — произнёс Дазай, почти безжизненно. Он не смотрел на неё. Глаза его были прикованы к горизонту, но там он тоже ничего не видел. Только пустоту, — Если мы ничего не сделаем, он выместит злость на Чуе. Если мы принесем ему в ящике подставную Книгу, он выместит злость на Чуе. Если мы принесем ему настоящую Книгу, мы все пострадаем, включая Чую. Ветер ударил сильнее. Ёсано подняла руку, массируя виски, как будто пыталась сдержать головную боль, которая с каждой минутой становилась невыносимей. — Наверное, мне не стоит удивляться, что он насильник, — выдохнула она, медленно, тяжело, — И всё же я удивилась. — Я не знаю, — сказал Дазай, слишком быстро. Слишком оборонительно. — Я имею в виду, я даже не предусматривал такой вариант событий. Он читает между строк что-то, чего я пока не совсем понял, что-то, что заставляет его думать, что это сработает, уникально, больше, чем что-либо ещё. Он не тот тип, кто пачкает руки, или любую другую часть себя. Ёсано не ответила. Но он почувствовал её взгляд — тяжёлый, оценивающий. Как нож, направленный в сторону сердца, но пока не пущенный в ход. — Но почему именно он? — Почему Чуя, ты имеешь в виду? Конечно, любой другой был бы более лёгким заключённым. Сигма. По. Кто угодно. Фёдор мог выбрать любого. Но выбрал его. — Так почему же он... — пробормотал Дазай, и это не был вопрос. Это было признание. Ёсано позволила паузе повиснуть, прежде чем заговорить вновь. Тихо, ровно. Без упрёков. Только с болью. — Я не знаю, какая у тебя история с Накахарой-сан, и не собираюсь совать нос в чужие дела. Но, пожалуйста, не трать свою жизнь, Дазай. Или его. Он не ответил. Только опустил взгляд. Ветер играл с его пальто. Где-то вдалеке кричала чайка. Он задал себе вопрос, который слышал уже сотни раз. Только теперь он казался особенно тяжелым: Была ли его жизнь настолько ценной, чтобы считать её «потерянной впустую»? — Я обманул его ради забавы, по большей части… — произнёс он. Это не была правда. Но не была и ложью. Что-то промежуточное. Безопасное. Но недостаточное. — И я боюсь, что Фёдор знает, почему.