Careless love.

***

— Ну что, теперь вспомнил? — с лёгкой насмешкой в голосе наклонился Фёдор, его губы искривились в едва уловимой ухмылке. Чуя резко дёрнулся, цепи звякнули, впиваясь в запястья. Его глаза, горящие дикой, неистовой яростью, вспыхнули, как два угля в кромешной тьме. — Я тебя, тварь, прикончу! — его рёв был хриплым, сорванным, больше похожим на рычание раненого зверя, чем на человеческую речь. — О-о… — протянул Фёдор, явно не впечатлённый этой вспышкой гнева. — И когда же это случится? Когда я, по своей глупой доброте, освобожу тебя от этих оков? Или когда ты, вопреки всякой логике, внезапно обретёшь силу, даже несмотря на постоянный контакт с подавляющим способность сплавом, и вырвешься на свободу? А может, ты ждёшь, пока я наиграюсь тобой вдоволь? — Сука, ты конченый ублюдок! — Ясно, — Фёдор пренебрежительно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и, неспешно обойдя стол, направился к камере. — Ты знаешь, мне не особо понравилось твоё последнее «выступление». Поэтому я решил дать тебе ещё один шанс. Вот так. Может, теперь ты захочешь устроить настоящее шоу? Чтобы я мог отправить запись Дазаю? Уверен, ему будет любопытно узнать, чем мы тут занимаемся. — Если подойдёшь ещё на шаг — вырву твою гнилую глотку! — О, как ты оживился! — Фёдор притворно умилился. — Значит, самочувствие улучшилось? — Просто зашибись, мразь! А ты как, говнюк? — Вполне прекрасно, спасибо за заботу, — ответил Фёдор, но в его улыбке промелькнуло что-то зловещее, и Чуя вдруг почувствовал тревожную пустоту. Боль притупилась, холод металла под спиной больше не обжигал, ограничители не впивались в кожу, а тело… тело будто растворялось в воздухе. Оно стало чужим — приглушённым, словно кто-то вывернул все его ощущения наизнанку. Свет резал глаза уже не так ярко, усталость перетекала в нечто большее — в оцепенение, в бездну. — Ч… что ты, тварь, со мной сделал?! — голос Чуи дрогнул. — Ты меня накачал дрянью?! — Ну конечно, — Фёдор развёл руками, словно делал ему одолжение. — И тебе ещё повезло, что я не вколол тебе что-то по-настоящему мерзкое. Это всего лишь паралитик — ты останешься в сознании, но, надеюсь, станешь… сговорчивее. — Не прикасайся ко мне, ублюдок! — рёв Чуи больше походил на рычание загнанного зверя, но силы уже покидали его. — Сука! Не смей! — Тш-ш-ш… — Фёдор ласково прикрыл его рот ладонью, а другой рукой обхватил лицо, пока Чуя слабеющими толчками пытался вырваться. — Успокойся, птенчик. Ты никуда не денешься, — его пальцы впились в волосы Накахары, медленно, почти нежно перебирая пряди. — Я же сказал — расслабься. Паралитики могут затруднить дыхание, так что, если бы я был на твоём месте, постарался бы не нервничать. Одним плавным движением он расстегнул первую пуговицу на рубашке Чуи, затем вторую, третью… Ткань разошлась, обнажая кожу, и Фёдор раздвинул полы с хирургической точностью, словно готовя анатомический препарат. — Русская гнида! Прекрати! Но сознание Чуи уже затягивало в тёмную пучину. Он не понимал, сколько ещё сопротивлялся, но вдруг почувствовал, как чьи-то пальцы скользнули к его ремню. — Не надо… — его голос превратился в хриплый шёпот, лёгкие отказывались наполняться воздухом. — Не надо… бля… Раздалось резкое жужжание молнии, ремень ослаб, а брюки медленно сползли вниз. — Любопытно… — Фёдор задумчиво провёл взглядом по его телу. — Дазай видел тебя таким? Мне кажется, да — по тому томному взгляду, с которым он говорил о тебе… Как о чём-то запретном, что ему довелось лишь когда-то попробовать. Сколько же времени прошло с тех пор? — Нет… — Чуя содрогнулся, его кровь стыла в жилах, пока Фёдор продолжал раздевать его. — Нет-нет-нет-нет… — Ну, это, конечно, не те сладкие речи, что шепчут в постели, но что поделать — у всех свои вкусы, — пробормотал Фёдор, изучая его, словно хищник, оценивающий добычу. — Держу пари, этот чокер — подарок Дазая? Что ж, пусть пока останется на тебе. Чуя сжал горло, не понимая, то ли это действие препарата, то ли его собственное тело предаёт его, сдаваясь под натиском ужаса. Он резко дёрнул головой, лишь бы не видеть Фёдора. Но тут пальцы вновь коснулись его кожи, скользнули по бедру — медленно, почти ласково, и от этого стало ещё невыносимее. — Очаровательно… — прошептал Фёдор. — Ты правда полон сюрпризов. — Прекрати… — Чуя задыхался, его отчаяние пылало, как огонь, но тело становилось тяжелее, будто его придавливала невидимая гиря. — Я закончу, — мягко пообещал Фёдор, — когда сам решу. Тело Чуи резко дёрнулось в тщетной попытке вырваться, когда его глаза вспыхнули тем самым адским пламенем — тем самым, что когда-то сжигало целые кварталы дотла. Но сейчас это был лишь жалкий отблеск былой ярости, беспомощное мерцание в кромешной тьме его унижения. Он чувствовал, как каждый мускул предательски отказывается повиноваться, как лёгкие судорожно хватают воздух, но не могут наполниться до конца, как голос застревает в пересохшем горле, превращаясь в хриплый шёпот. Даже Арахабаки — его вечный спутник, его проклятие и спасение — молчал, будто отрезанный невидимыми путами. — Расслабься, Чуя, дорогой, — прошелестел над самым ухом тот сладкий, ядовитый голос, от которого по спине пробежали ледяные мурашки. — Я тебя поймаю. Фёдор. Его дыхание было тёплым и влажным, пахнущим дорогим чаем и чем-то металлическим — возможно, кровью. Его пальцы скользили по коже Чуи с отвратительной нежностью, будто изучая редкий экспонат в музее. — Иди к чёрту, — проскрежетал Чуя, стиснув зубы до хруста. Грудь его тяжело вздымалась, но воздуха всё равно не хватало — будто кто-то медленно, методично выкачивал его из лёгких. Ответом стал тихий, бархатистый смешок, от которого в животе похолодело. — Нетерпеливое создание, — протянул Фёдор, и в его голосе звенела фальшивая жалость. — Я просто хотел, чтобы тебе было… комфортнее. Накахара зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули кровавые сполохи. Он пытался уйти в себя, спрятаться в тёмный угол собственного сознания, но даже там его настигал этот голос, эти прикосновения, этот невыносимый, всепоглощающий ужас. Помощь не приходила. Но страх уже не имел значения — оставалась только ярость, горькая и беспомощная. — О дарители тёмной немилости.. — его голос звучал хрипло, будто ржавая пила по кости. — Не тревожьте меня вновь. Фёдор приподнял бровь, в его чёрных, бездонных глазах вспыхнул садистский интерес. — Ах, ты пытаешься призвать того демона, что прячется в твоей гнилой душонке? — он наклонился ближе, и его дыхание обожгло кожу Чуи. — Как трогательно. — О дарители тёмной немилости… — Чуя повторил, вкладывая в слова всю свою отчаянную волю. — Бедный, жалкий мой пёсик, — Фёдор покачал головой с фальшивым состраданием. Его пальцы продолжали своё мерзкое путешествие по телу Чуи, оставляя после себя невидимые, но от этого не менее оскверняющие следы. — Это не сработает. Не здесь. Не сейчас. Чуя чувствовал, как его сознание начинает плыть — то ли от препаратов, то ли от непрекращающегося ужаса. Но он собрал последние силы и выкрикнул: — О дарители тёмной немилости! Не тревожьте меня вновь! Его голос сорвался в душераздирающий вопль, эхом разнесшийся по каменным стенам. Фёдор рассмеялся — мягко, почти нежно. — То, как ты это повторяешь… звучит почти как молитва грешника, — он провёл пальцем по вспотевшей щеке Чуи, собирая слезу. — Неужели теперь я твой божок, пташка? — Нет… нет… нет! — Чуя замотал головой, словно пытаясь отрицать саму реальность происходящего. Его тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, а в груди что-то сжималось в тугой, болезненный узел. Страх. Настоящий, животный страх. Не перед болью, не перед смертью — перед тем, что будет после. Перед тем, как из него вырвут последние остатки достоинства, перед тем, как осквернят самое сокровенное, перед тем, как превратят в жалкое, сломленное существо. — Ах, посмотри на себя, — Фёдор наклонился так близко, что его губы почти касались уха Чуи. — Как невинная, смущённая невеста на брачном ложе. Неужели именно этот жалкий вид сводил с ума великого Дазая? Чуя стиснул зубы так сильно, что послышался хруст. Если бы можно было — он бы разорвал свою собственную глотку, лишь бы не издавать ни звука, не дать этому чудовищу лишнего удовольствия. — Ты сдохнешь! — вырвалось у него, голос сорвался на хрип. Фёдор лишь улыбнулся — широко, неестественно, обнажая слишком белые, слишком острые зубы. — Нет! Нет… ублюдок… ненавижу… — слова Чуи превратились в бессвязный стон, когда пальцы Фёдора нашли особо чувствительное место. — Не останавливаться? — Фёдор хихикнул, будто это была самая восхитительная шутка в мире. — Ну конечно, моя прелесть. — Ты отвратителен… гореть тебе в аду… ненавижу тебя! — Чуя подавил рычание, превратив его в хриплый шёпот, но тело его предательски вздрогнуло, выдавая то, что он так отчаянно пытался скрыть. Фёдор вздохнул — театрально, с преувеличенным сочувствием. — Какая трогательная ненависть, — прошептал он, и его губы коснулись шеи Чуи в почти нежном поцелуе. — Почти как любовь. Комната тонула в полумраке, лишь тусклый свет одинокого фонаря за окном отбрасывал мерцающие тени на сырые каменные стены. Воздух был густым, пропитанным запахом пыли, металла и чего-то ещё — тёплого, медного, отдающего железом. Его кожа, покрытая тонкой испариной, казалась почти фарфоровой в этом бледном свете — хрупкой, готовой треснуть от одного неосторожного прикосновения. А прикосновения были. Они скользили по нему с леденящей методичностью, как будто не пальцы, а холодные скальпели рассекали его, вскрывали слой за слоем, обнажая нервы, мускулы, саму суть его существа. Кончики пальцев, бледные, почти бескровные, двигались по его телу с чудовищной нежностью — то задерживаясь на рёбрах, будто считая каждую кость, то скользя по животу, где мышцы непроизвольно вздрагивали от каждого касания. Они опускались ниже, к внутренней стороне бёдер, где кожа была особенно тонкой, почти прозрачной, пронизанной сетью голубых вен. Чуя дышал прерывисто, губы слегка дрожали, но зубы были стиснуты так сильно, что челюсти ныли. Он не хотел давать ему этого — ни звука, ни взгляда, ничего, что могло бы выдать, как внутри него всё сжимается от отвращения и… чего-то ещё, чего он не смел назвать. Но тело предавало его. Фёдор наблюдал за этим с тем же выражением, с каким учёный наблюдает за редким насекомым, застрявшим в смоле. Его глаза, тёмные, как бездонные колодцы, впитывали каждую реакцию, каждый микроскопический спазм. — Как ты думаешь… — он начал медленно, растягивая слова, будто капая расплавленным воском на кожу, — …какое выражение будет у твоего милого Дазая, когда он увидит эти плёнки? Голос его был мягким, почти ласковым, но в нём слышалось что-то нечеловеческое — как скрип хитиновых крыльев, как шорох чего-то ползущего в темноте. Чуя рычал, но звук был глухим, разбитым, словно вырванным из самой глубины грудной клетки. Он не хотел представлять, как выглядит сейчас — как его тело, предательски покорное, реагирует на каждое прикосновение, как кожа покрывается мурашками, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Особенно сейчас, когда холодные пальцы наконец добрались туда. Он дёрнулся, затылок с глухим стуком ударился о стол. Боль пронзила череп, но была ничтожной по сравнению с тем, что творилось ниже. — Дазай… Дазай… ты не заткнёшься-я… — Его голос сорвался, превратившись в хрип. — Ты хочешь его, а не меня… Да? Ты хочешь его, извращенец… Фёдор улыбнулся — широко, неестественно, обнажая зубы, слишком белые, слишком острые. — О, но разве мой способ не изящнее? — Он наклонился ближе, дыхание его было горячим, влажным, пахнущим чем-то сладковато-гнилостным. — Сломать его любимую игрушку… а он сможет лишь наблюдать, как ты разваливаешься на части? Бессильный что-либо изменить, зная лишь, что я уже сделал с тобой всё, что хотел? Чуя захныкал, отвернулся, но сдвинуть бёдра не мог — пальцы впились в его кожу, оставляя синяки, которые завтра посинеют, как трупные пятна. — Ты одержим… Ай! Фёдор рассмеялся — тихо, почти нежно, и от этого звука по спине пробежали ледяные мурашки. — Знаешь, чувство вины — его самая слабая точка, — прошептал он, губы почти касаясь окровавленного уха. — Оно гложет его изнутри. Делает безрассудным. Неосторожным. Глупым. Чуя вздрогнул, кожа его покрылась мурашками, волосы на затылке встали дыбом. — Я… я разорву тебя на куски… — прошипел он, но даже угроза звучала как мольба. — О, правда? — Фёдор приподнял бровь, изображая театральное удивление. — Разорву тебя… на сотню… мелких… — Он сжался, новый приступ боли перехватил дыхание. — …кровавых лоскутов. Металлический скрежет отброшенного ремня эхом отозвался в каменных стенах. Достоевский прильнул ближе, чёлка его щекотала шею Накахары, а пальцы впились в его бёдра ещё сильнее, оставляя на коже багровые следы. Чуя дёрнулся, пытаясь вырваться, но это было бесполезно. Он мотал головой, словно отрицая саму реальность происходящего. В воспалённом сознании метались обрывки мыслей — угрозы, проклятия, мольбы, — но всё, что он мог, это стискивать зубы до хруста, чтобы не закричать, не разрыдаться, не дать этому чудовищу лишнего удовольствия. Но боль, внезапная и пронзительная, словно раскалённый клинок, пробила эту хрупкую защиту. Стена, за которую не должны были проникнуть ни мысли, ни стоны, рухнула в одно мгновение. Чуя вскрикнул — громко, отчаянно, голос сорвался в хрип. — Он не сломается сразу, — продолжил Фёдор, будто не замечая его реакции. Его дыхание было тяжёлым, горячим, пальцы вцепились в волосы Чуи, не давая ему даже дёрнуться. — Нет, не сразу… но когда он увидит эти записи… он начнёт совершать ошибку за ошибкой. Этот человек не знает своих слабостей. А я… я провёл с ним достаточно времени, чтобы изучить каждую его уязвимость. Руки Накахары сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови. Нет. Нет. Он не закричит снова. Не подаст виду. Ни за что. Но чужое дыхание на своей коже было невыносимым. Чужие руки, чужое тело, обманчиво нежные, глубокие толчки внутри — всё это превращалось в пытку, от которой не было спасения. И всё же… душераздирающий стон вырвался против его воли, эхом раскатившись по холодным, безжалостным стенам. — Дазай… Дазай… — всхлипнул Чуя, голос его дрожал, как последний осенний лист на ветру, разрываясь между рыданиями и удушливыми вздохами. Слёзы, горячие и солёные, катились по его щекам, оставляя на коже мокрые тропинки, которые тут же охлаждались в тяжёлом воздухе подвала. Он отчаянно пытался сдержать их, сжать челюсти, перекрыть этот позорный поток, но тело больше не слушалось — каждый мускул дрожал, каждый нерв оголённо кричал. — Дазай… ублюдок… это твоя чёртова вина-а… — слова выходили прерывистыми, сдавленными, будто вырывались сквозь горло, забитое битым стеклом. Он бормотал, почти бессвязно, проклиная всё подряд — Фёдора, Дазая, себя, весь мир, — лишь бы эта ненависть перекрыла остальное. Лишь бы она сожгла внутри всё, включая стыд, включая боль, включая это мерзкое, предательское ощущение, которое заставляло его тело реагировать даже сейчас. «Это просто смешно.» Мысль билась в его черепе, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Он жмурился, но даже сквозь сомкнутые веки чувствовал на себе этот взгляд — холодный, изучающий, как будто Фёдор не просто видел его, а препарировал, слой за слоем снимая кожу, мышцы, кости, добираясь до самой сути. За всю жизнь он плакал по-настоящему лишь дважды. Первый раз — когда Овцы предали его. Тогда слёзы были горячими, яростными, смешанными с кровью и пылью. Второй — у могил Флагов. Там они были тихими, пустыми, как дождь над холодной землёй. А теперь… теперь это было что-то третье. Что-то грязное. Фёдор двигался с изящной, почти художественной жестокостью. Его пальцы впивались в бёдра Чуи, раздвигая их шире, глубже, заставляя тело выгибаться в немой судороге. Каждое движение было рассчитано, каждое касание — как удар скальпеля, точный и безжалостный. Он не просто причинял боль — он экспериментировал, находя те точки, где боль переходила в нечто иное, где стон мог сорваться в крик, а крик — в рыдание. И Чуя… Чуя больше не боролся. «Мне просто нужно это пережить.» Мысль была спокойной, почти отстранённой, как будто где-то в глубине сознания он уже смирился. Всё, что у него оставалось — это слёзы, кровь под ногтями, он сжал кулаки так сильно, что ладони были исполосованы полумесяцами ран, и время. Время, которое текло неестественно медленно, как густой сироп. Каждая секунда растягивалась, кристаллизовалась, впитывая в себя каждый звук, каждый запах, каждый момент унижения, чтобы навсегда остаться в памяти. Даже Арахабаки молчали. Но где-то в глубине, под слоями боли и отчаяния, тлела одна-единственная мысль. Он убьёт Фёдора. Он представил это так ясно, будто это уже случилось: свои пальцы, впивающиеся в горло Достоевского, ногти, рвущие кожу, кровь, тёплая и липкая, заливающая ему руки. Он видел, как свет в этих чёрных глазах меркнет, как лицо искажается в последней судороге. И тогда… тогда он сделает с ним то же самое. Не спеша. С холодной, методичной жестокостью. Как он делал с ним сейчас.

***

Время потеряло всякий смысл. Оно растеклось, как чернильное пятно, превратившись в бесформенную, тягучую массу, где минуты сливались в часы, а часы — в вечность. Чуя не мог сказать, сколько прошло — может, мгновение, может, целая жизнь. Единственным мерилом времени была боль — острая, жгучая, пульсирующая в такт его учащённому сердцебиению. Она пронизывала каждую клеточку его тела, оставляя после себя лишь пустоту и леденящее ощущение осквернения. Он даже не понял, когда всё закончилось. Просто в какой-то момент осознал, что тишина. Глухая, давящая, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием. И тут этот голос. Этот проклятый, сладкий, как разлагающийся мёд, голос. — Красиво, — пропел Фёдор, его пальцы, холодные и влажные, прикоснулись к мокрой от слёз щеке Чуи. — Абсолютно красиво. Ты был прекрасен и раньше, но сейчас… сейчас, когда ты сломлен… ты просто захватываешь дух, Чуя. Чуя открыл глаза — они горели, будто два уголька в пепле былой ярости. Перед ним стоял Фёдор, его фиолетовые глаза сверкали странным, почти искренним восхищением. Как будто он не издевался, не насмехался, а действительно любовался тем, что сделал. Пальцы впились в его подбородок, принудительно подняв лицо. И затем — губы. Горячие, влажные, навязчивые. Поцелуй, глубокий и страстный, каким целуют любовников. Чуя не сопротивлялся. Просто закрыл глаза и позволил этому случиться, мысленно уже представляя, как вырвет себе глотку, лишь бы стереть этот привкус. — Нн, — проворчал Фёдор, медленно отстраняясь. Его лицо было невозмутимым, когда он поднёс палец к собственным губам, стирая капельку крови. — Я не сломлен, — прошипел Чуя, и его голос звучал хрипло, но в нём ещё теплилась искра былой ярости. Он ожидал удара. Ожидал, что эти холодные фиолетовые глаза вспыхнут гневом. Но вместо этого Фёдор рассмеялся — мягко, почти нежно. — Огненная штучка, — произнёс он, и его пальцы ущипнули заплаканную щёку Чуи, оставив красное пятно рядом с окровавленными губами. Новые слёзы — горячие, солёные — покатились по его лицу. Чуя стиснул зубы, готовясь пережить и это. Фёдор вздохнул — снисходительно, как взрослый перед капризным ребёнком. Его рука скользнула по бедру Чуи, оставляя за собой ледяной след. — Ага, — рассмеялся он. — Похоже, ты настоящий кровопускатель. Может, если бы не сопротивлялся так отчаянно, получил бы хоть капельку удовольствия? Шаги — чёткие, размеренные. Фёдор обошёл стол, его пальцы вновь впились в подбородок Чуи, заставляя того смотреть прямо в эти бездонные фиолетовые глаза. — Прелестное создание, но, пожалуй, не завораживающее, — улыбнулся он. — Ты ведь даже не догадываешься, почему наш дорогой Дазай так одержим тобой, не так ли? Чуя попытался вырваться, но пальцы лишь сильнее впились в его кожу. — Я знаю, что он отнял у тебя твою маленькую семейку уличных хулиганов, — продолжил Фёдор, его голос стал сладким, ядовитым. — Но скажи мне… он отнял у тебя и девственность? Может, поэтому ты так злишься на него? Или потому что не хочешь признаться, что на самом деле хотел этого? Чуя лишь молчал, его взгляд пылал ненавистью. Он хотел кричать, кусаться, царапаться — но знал, что единственное, что ему осталось — это молчание. Последний бастион его гордости. — Раз уж он будет смотреть это, я могу спросить за него — ты всё ещё хочешь его? Всё ещё волнуешься за него? — клыкастая улыбка расползлась по лицу Фёдора. — Ты всё ещё трогаешь себя по ночам, думая о нём? Осмелюсь спросить… ты его любишь? — Сукин сын! — рёв Чуи сорвался с губ, и на мгновение в его глазах вспыхнуло прежнее пламя. Фёдор рассмеялся — звонко, искренне, будто услышал самую забавную шутку в мире. — Это такой же хороший ответ, как и любой другой, — он похлопал Чую по щеке, как ребёнка. — Отдохни немного. Я отправлю это видео, и мы посмотрим, соизволит ли Дазай наконец ответить. А если нет… — его губы растянулись в хищной улыбке. — Тогда, полагаю, нам придётся попробовать ещё раз. Но уже… сильнее.

***

Четырнадцать часов спустя…

— Сукин сын! — прохрипел Чуя, сквозь зубы, и голос его был похож на звериный рык, вырвавшийся из грудной клетки, израненной, сжатой, как в тисках. Дазай смотрел на потухающее его пламя, не моргая — как человек, вглядывающийся в собственную вину, воплощённую в огне. — Это такой же хороший ответ, как и любой другой, — раздался голос, с мягкой, почти игривой интонацией. Фёдор рассмеялся — не от удовольствия, а от того особого, хищного веселья, которое посещает лишь тех, кто чувствует себя всесильным. Он медленно подошёл к Чуе, присел, и, словно в каком-то абсурдном пародийном жесте сочувствия, ласково похлопал его по щеке. — Отдохни немного. Я отправлю это видео, и мы посмотрим, соизволит ли Дазай наконец ответить. А если нет… — его губы растянулись в хищной улыбке. — Тогда, полагаю, нам придётся попробовать ещё раз. Но уже… сильнее. Из-за камеры, словно из тьмы подземелья, с щелчком закрылась дверь. Но запись продолжала идти. Чуя дёрнулся в цепях — его тело было словно перекручено напряжением. Он задыхался, как будто воздух отравлен, как будто каждая попытка вдохнуть превращалась в судорогу. Его грудь ходила ходуном, а по щеке текли остатки слёз — не от слабости, а от ярости, усталости, от того, что он всё ещё был жив в этом аду. — Дерьмо… — прошипел он, и этот звук был похож на глухой шелест змеи, умирающей под тяжестью собственного яда. — Чёрт… чёрт возьми! Он осел обратно на холодный металлический стол — не от усталости, а от невозможности продолжать. Сквозь стиснутые веки полились слёзы — тяжёлые, горячие, как расплавленный свинец. Они катились по лицу, впитываясь в волосы, в кожу, в воздух — в саму ткань пространства, где пленник боролся не с человеком, а с отчаянием. Он дрожал. Вздыбленным нервом. Он сражался — не за свободу, нет. За то, чтобы не разрушиться. Чтобы не дать им зрелища. Чтобы боль не стала искусством в руках садиста. И это… это и было тем, что разбивало Дазая на части. Он видел всё. Видел, как Чуя, этот упрямый, блистающий яростью и гордостью Чуя, ломается молча. С достоинством. Один. Во тьме. Без свидетелей. И всё равно — не сдаётся полностью. Он держался двадцать минут. Двадцать бесконечно долгих, как вечность, минут. Стиснув зубы. Пытаясь выдохнуть боль. И только потом позволил себе упасть в тишину. В слёзы. Беззвучные, горькие, почти молитвенные. Пять минут… и экран погас, рассыпавшись шипящими помехами. — Дазай. Голос Ранпо разнёсся по комнате, как раскат грома в беззвёздную ночь. Он вонзился в уши, разрушив хрупкую, болезненную медитацию, в которую Дазай погрузился, глядя в экран. — Он издевается над тобой. Дазай не ответил. Его тело было напряжено, как натянутая струна. Он не двигался, но внутри — он горел. Каждая секунда записи клокотала в его голове, как отрава, как цикличный кошмар, от которого невозможно проснуться. — Он использует Мистера Модная Шляпка, чтобы добраться до тебя. Воздух вокруг Дазая казался тяжёлым, как под водой. Он не мог вдохнуть. Его горло сжалось, будто внутри застрял комок — вязкий, липкий, как застывшее масло. Он не мог закричать. Не мог даже выдохнуть как следует. — И если ты позволишь ему, он победит. Его план зависит от того, сломаешься ли ты под давлением, и если ты это сделаешь, это может уничтожить нас всех, включая Чую. Второе видео пришло утром. В такой же коробке. Такое же безукоризненно стерильное. Как письмо от самого дьявола. Запись не несла в себе новой информации — лишь повторение кошмара, театра боли, где сценарий писал Фёдор. Ни одного отпечатка, ни одного кадра лишнего. Только то, что он позволил им увидеть. — Мори не должен знать, — голос Коё звучал как обледенелый клинок. Её глаза были каменными, спина прямая, дыхание ровное. — Ни слова. Поняли? — О? — голос Дазая был тенью самого себя. Он улыбнулся, но уголки губ не дрогнули. — Почему столь уважаемый столп власти вдруг прячет правду от главы? — Ты знаешь. Прекрасно знаешь. — Коё даже не моргнула. — Эдогава-сан, есть что-то новое? Ранпо не сразу ответил. Он смотрел на экран, словно туда была заперта его душа. — Он привязан к Чуе. Сильнее, чем хочет признать. И чем опаснее становится эта привязанность, тем больше риска… но и шансов. — Шансов? — Коё прищурилась. — Что ты имеешь в виду? — Он не хочет его убивать, по крайней мере сейчас, хотя он может это сделать, если поймет, что привязан больше, чем ему хотелось бы, — Ранпо сделал паузу, поправляя очки на носу, — Но самое главное, мы можем использовать этот интерес против него. Если мы сможем нанести удар, пока он отвлечен, или даже намеренно отвлечь его сами, он может совершить ошибку. И если Чуя-сан так умен, как кажется, он может сам этим воспользоваться. — И каким образом он это провернёт? Соблазнит его? — Фу. — Ранпо усмехнулся. — Мог бы. Но вряд ли будет. Он может притвориться — сыграть. Будто всё ещё под действием седативов. Если Фёдор не заметит — у него появится шанс. Одно мгновение. Одно движение. — Даже в ослабленном состоянии? — Да. Он сильнее. Гораздо. Достаточно, чтобы нанести удар, если момент будет выбран правильно. Комната замерла. Только дыхание — тяжёлое, медленное, напоминало, что здесь ещё живые. Глаза Дазая не отрывались от пола. В его голове всё ещё крутилась запись. Снова. И снова. И снова. Без конца. И потом, почти шёпотом, не поднимая взгляда, он спросил: — Сколько времени пройдёт, прежде чем он снова причинит Чуе боль? — Он уже это сделал, — проговорил Ранпо с тихим, почти примирившимся спокойствием. Его голос звучал глухо, приглушённо, как будто сквозь толщу воды, — Я думаю, он исследует свое увлечение настолько, насколько может мысленно оправдать. Но что касается того, когда он снимет еще одно видео... Он обернулся к старому телевизору, экран которого продолжал мерцать блеклыми, зловещими помехами. Его взгляд скользнул к тяжёлым, неумолимо тикающим аналоговым часам на стене — времени, которое казалось здесь замершим, выжидающим. — Семьдесят два часа. Не меньше. Может быть — дольше. — Семьдесят два?! — голос Коё был как хлёсткий удар плетью. — Почему так много? Между первой и второй записью едва ли прошло два дня. — Он будет ждать, — отозвался Ранпо, не отрывая взгляда от экрана, будто надеясь вычитать оттуда нечто большее. — Он ждёт реакции. Провокация — это его любимая игра. И поскольку мы не собираемся отвечать… он будет делать ставки. А это требует времени. — Чёрт, — процедила Коё сквозь зубы, и её идеально ухоженный ноготь впился в бок указательного пальца, оставив алую дугу. — Как только у вас появится хоть капля информации — зовите меня. И если потребуется доступ к моим ресурсам — обращайтесь. Но помните: любые линии могут прослушиваться. Исходите из худшего. — Я же, в конце концов, величайший детектив на Земле, — фыркнул Ранпо, нахмурившись, но голос его звучал куда более уставшим, чем обычно. — Это ещё предстоит доказать, — бросила она на прощание, и её шаги эхом отозвались в коридоре, прежде чем дверь захлопнулась с сухим, отрезающим звуком. Они остались вдвоём. В полумраке конференц-зала, отгороженного от мира тяжёлыми ставнями, где мерцание телевизора отбрасывало дрожащие тени на стены — словно предвестники чего-то зловещего. Всё вокруг казалось застигнутым в безвременье. Ни звука. — Дазай? — голос Ранпо прорезал тишину осторожно, как скальпель по плоти. — Он не спит. Ты заметил? Дазай не шелохнулся. Но он слышал. Его взгляд всё ещё был прикован к пустому экрану, где недавно был Чуя. Где недавно был Фёдор. Он видел всё — даже то, что камера не смогла зафиксировать. Он увидел это, как только отвёл внимание от измождённого лица Чуи и обратил его туда, где таилась настоящая угроза — в глаза Фёдора. Не было синяков, не было истощения в привычном смысле. Но что-то было. Взгляд — слишком быстрый. Пальцы — подёргивающиеся в странном ритме. Поцелуй — чуть дольше, чем нужно, просто чтобы подчеркнуть, но недостаточно долго, чтобы быть просто отвратительным. — Ты что-нибудь увидел? — Ранпо приблизился, его голос стал напряжённым. — Есть ли для тебя какие-то послания между строк? — Кроме изощрённых намёков на мою потенциальную сексуальную жизнь? — голос Дазая был ровным, почти мёртвым. Он не моргал. — Нет. Только очевидное. Ты прав, как всегда, Ранпо-сан… Он заинтересован в Чуе больше, чем осмеливается признать.. Он медленно выдохнул, но воздух выходил из его лёгких так, словно проходил сквозь трещины. — И Чуя был прав, — добавил он, тише, словно исповедуясь в грехе, что давно поглотил его изнутри. Ранпо чуть приподнял бровь, но не вмешался. Он уже знал, что услышит. Всё остальное было просто ритуалом. — Во всём, что касается Чуи… это всегда была моя вина.