Careless love.

***

— Вижу, Николай воспользовался мгновением, когда я отвлёкся. Прости меня, птичка моя. Обладай Чуя достаточными силами, он непременно отыскал бы для Фёдора какую-нибудь колкость. Но сил не было. А потому он попросту оставил слова без ответа, всё ещё тяжело дыша после того унизительного ощущения, будто голова его погружена в воду — в этом дурацком, проклятом резервуаре. — Бедняжка, — прошептал Достоевский, склонившись и бережно взяв Накахару за подбородок, чтобы приподнять его лицо и заставить встретиться взглядами. Чуя облегчённо вздохнул, когда вода отпустила его. Давление схлынуло с кожи. Наконец-то он мог дышать, не страшась, что каждая клеточка нервной системы взвоет от ужаса перед водой в лёгких. — Знаешь, — промурлыкал Фёдор, поглаживая большим пальцем линию челюсти парня, — я мог бы перенести тебя в свои личные покои. Держать там в безопасности, куда Николай не сможет и шагу ступить. Хотел бы ты этого? Чуя попытался вырвать лицо из его хватки, но тело всё ещё было во власти наркотиков. От движения лишь сильнее запульсировала боль в висках. — Я бы хотел, чтобы ты убрался ко всем чертям и сдох, — скривился Чуя. Он не ждал, что Достоевский остановится. А потому, когда тот и впрямь замер, Чуя внутренне сжался в ожидании пощёчины или чего похуже — во рту всё ещё ощущался привкус крови после побоев Николая. Но воцарилась лишь тишина. Тишина и этот зловещий взгляд фиолетовых глаз. — Ты совершенно уверен, дорогой? Если тебя не будет там, где я смогу тебя защитить, он может вернуться. Тогда я буду занят совсем в другом месте. — Уверен! В тяжёлом взгляде Фёдора мелькнуло нечто, похожее на обиду, и это кольнуло Чую неожиданным сходством с одним угрюмым гением из его прошлой жизни. — Неужели я прошу о столь многом? Этого вопроса Чуя не ожидал вовсе. — Неужели моё присутствие настолько тебе в тягость, что ты предпочтёшь эту бессмысленную муку? — Чего? — Чуя прищурился. — Ты насмехаешься надо мной? — Ах, мне не знакомо это выражение. Но если ты спрашиваешь, искренен ли я, то ответ мой — несомненно, да. Накахара хрипло рассмеялся. — Ты искренен, как фальшивая купюра, тупая ты крыса. Слушай сюда. Я, может, и не гений, но и не такая уж лёгкая добыча. Думаешь, мелкие пытки да эти твои фокусы с головой заставят меня раздвинуть перед тобой ноги? Или перед кем бы то ни было? Он снова внутренне подобрался, готовясь к удару. — О, моя милая птичка, — промурлыкал Фёдор, второй рукой обхватывая лицо Чуи. — Такая храбрая, такая прекрасная и такая... такая глупая. Не совершай этой ошибки. Прошу тебя. Позволь мне уберечь тебя от последствий твоего безрассудства. Выбери меня. — Единственная моя ошибка в том, что я попался в тот дурацкий гримуар того дурацкого писаки, из-за чего не мог разорвать тебя на части, когда ты впервые явился в Йокогаму и перепакостил мне жизнь. — Чуя оскалился. — Я не выберу тебя, потому что я не сломаюсь. Ты слышишь меня сквозь свою мохнатую шапку? Достоевский трагически вздохнул, словно это он был жертвой, а не палачом. — Что ж, — голос его звучал почти дружелюбно, если бы не эта ледяная, давящая тишина. — Если ты того желаешь, мой дорогой. Он провёл большим пальцем по нижней губе Чуи и лишь затем убрал руки от его лица. С трудом выпрямившись, словно на плечи его давила тяжесть, Фёдор произнёс: — Я вынесу своё одиночество. Ах, это сердце, что верит в других больше, чем в само себя. После чего извлёк из складок пальто книгу и опустил её на пол перед Чуей. — Ты перепишешь текст с первой страницы сего журнала. И будешь переписывать, пока не заполнишь все листы до конца. — Чёрт... Опять? — в бессилии пробормотал он. — Быть может, в следующий мой приход, ты будешь более сговорчив. Чуя рывком раскрыл дневник и, против воли, принялся выводить строку за строкой. Я одинок, никому нет до меня дела, и я всегда был одинок. Никому нет до меня дела, и я всегда был одинок. Я бессилен. Я слаб. Я — порождение опыта. Я одинок. Но теперь в этой мешанине проступила новая строка. Спасти меня может только Фёдор. Очередная чёртова психологическая игра. Я слаб, я бессилен, я одинок. Спасти меня может только Фёдор. Отвратительнее всего было сознавать, что в этом была доля правды. Никто не придёт. По крайней мере, сейчас. С каждым днём он всё слабее, а шансов на побег нет — напичкан наркотиками, да ещё это проклятое кольцо на пальце. Единственный, кто способен облегчить его страдания — это Фёдор. Я одинок, никому нет до меня дела, и я всегда был одинок. Я слаб. Я бессилен. Я — подопытный. Спасти меня может только Фёдор. Я слаб. Я бессилен. Я один. Спасти меня может только Фёдор. Он смотрел на написанное с такой ядовитой ненавистью, какой в нём никто и никогда не видывал, и о какой не расскажешь словами. — Я не сломаюсь, — прошипел он. — Я, блядь, не сломаюсь. Я не дам тебе спасти меня. Не стану играть в твои грёбаные игры. Я не сломаюсь! Но даже выплёвывая эти слова, он верил в них лишь наполовину, и твердил их лишь затем, чтобы убедить в этом самого себя.

***

— Открой глазки, — протянул Николай с той певучей насмешкой, в которой всегда звучало нечто детское и вместе с тем безжалостное. Чуя медленно откинул голову набок, сомкнул веки и стиснул зубы так, что скулы болезненно выступили под кожей. Он не знал, сколько времени прошло с той минуты, как Николай покинул его в прошлый раз; казалось, прошла целая вечность — и всё же этого было бы недостаточно. — Нет? Ну что ж, это, в сущности, не имеет большого значения. Вода хлынула ему в горло даже при сомкнутых губах. Он закашлялся, задыхаясь, чувствуя, как жидкость проникает туда, куда не следовало. К несчастью, способности Гоголя были ему уже известны — память о предыдущей встрече отзывалась в теле неприятной ломотой. — Я полагал, что мы уже что-нибудь услышим, — продолжал Николай, по-прежнему держа бутылку у края своего плаща, словно невзначай. — Если не от Дазая-сана, то хотя бы от ваших мафиози. Но, кажется, они вполне довольны своим бездействием. Что ж, так даже забавнее. Он вынул пластиковую бутылку и, не глядя, перебросил её через плечо; она с глухим стуком упала на пол. — Итак, время игры! Он сделал нелепый, нарочито грациозный пируэт, взмахнув плащом так, будто находился на театральной сцене. Накахара, вытирая губы тыльной стороной ладони, злобно прищурился. По крайней мере, в этот раз в его горло не запихнули новых таблеток. Если повезёт, силы постепенно вернутся, и тогда появится шанс, пусть призрачный, дать отпор. — Вот правила, — торжественно объявил Николай. — В каждом раунде я предлагаю тебе два варианта. Ты выбираешь один — и мы переходим дальше. Чуя с трудом поднял взгляд. — А когда эта игра закончится? — спросил он хрипло. Гоголь на мгновение задумался, театрально приложив палец к подбородку. — О! Она закончится, когда ты потеряешь сознание. Или когда мне станет скучно. Что случится раньше. Ты готов? Я расцениваю твоё молчание как согласие. Первый раунд! Он вновь крутанулся на месте и остановился прямо перед пленником. — Первый вариант: скажи — пожалуйста, пощадите меня, Гоголь-сама — таким голоском, будто ты смиренная одзё-чан. Или… Его рука скользнула под плащ и вынырнула обратно. Два пальца держали тонкий металлический блеск. Чуя с усилием сфокусировал взгляд. Игла. Николай улыбнулся широко и хищно. — Второй вариант: воткни эту иглу в кончик пальца. Чуя ожидал худшего. Он готовился к боли, способной изуродовать, лишить зрения или возможности двигаться. Игла под ноготь — древний и проверенный способ пытки — казалась почти милосердием по сравнению с тем, что могло бы быть. Если удастся продержаться, если снять проклятое кольцо или дождаться, пока наркотики ослабят хватку, он ещё сможет сражаться. — А если я решу плюнуть тебе в лицо? — тихо спросил он. Николай разразился смехом — громким, нарочито весёлым, словно зрители в зале обязаны были оценить шутку. — Пожалуй, я упустил одно правило. Если ты откажешься, — он наклонился ближе, и в глазах его сверкнуло нечто ледяное, — я воспользуюсь твоими командными кодами и заставлю тебя сделать и то и другое. Он отступил назад, всё ещё смеясь. Голова Накахары закружилась; комната на мгновение поплыла. — Может быть, ты всё-таки отстанешь? — процедил он. — Нет, — беззаботно ответил Николай. — Либо ты выбираешь правильно, либо я заставлю тебя выполнить оба задания. — Нельзя винить человека за попытку, — выдохнул Чуя. — Хорошо. Дай мне иглу. — Как будто я так просто передам её тебе, — хмыкнул Николай. — Смотри. Игла исчезла в складках плаща и тут же возникла в воздухе перед лицом Чуи — горизонтально, на уровне глаз. Теперь не выйдет воспользоваться гравитацией. Придётся надавить вперёд — собственным усилием, собственной волей. Он медленно поднял левую руку. Движения давались тяжело, мышцы слушались нехотя, но слушались. Этого было достаточно. Подвести палец к игле оказалось труднее, чем он ожидал. Кончик едва коснулся металла; кожа цеплялась за острие, будто сопротивляясь неизбежному. Он резко втянул воздух. Игла вошла. Боль вспыхнула мгновенно, пронзительно, распространяясь по нервам, как огонь по сухой траве. — Ну же, — напевно произнёс Николай. — Можно и дальше. Чуя нахмурился, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. — Доведи до конца, — продолжал Николай. — До самого конца. Пока не выйдет сквозь ноготь. От этих слов желудок парня болезненно сжался. Он знал, что силён. Знал, что способен вынести многое. Но прежде ему приходилось терпеть боль, а не причинять её самому себе. Когда он произносил слова, пробуждающие Порчу, всё было иначе: достаточно завершить фразу — и затем лишь выдержать бурю внутри. Когда его ранили, он сжимал зубы, вырывал нож из собственной плоти и продолжал стоять. Теперь же требовалось не выдержать, а сделать шаг навстречу боли — сознательно, добровольно. И это оказалось куда труднее. После того как его ударило током, ему оставалось лишь одно — сидеть, не в силах ни сопротивляться, ни действовать, и терпеть. Даже тогда, когда он был всего лишь объектом эксперимента, выбор его сводился к тому же: выживать. И только. Он знал, что силён. Знал, что храбр. Эти истины были для него почти аксиомами, выстраданными, подтверждёнными кровью и потом. Но сейчас, впервые за долгое время, он сомневался: подвергались ли эти качества столь беспощадному испытанию, как ныне? Стиснув зубы до скрежета, он вытянул руку дальше и медленно, почти с упрямством, вдавил иглу глубже. Крик рвался наружу, но он удержал его за сомкнутыми губами. Что-то внутри поддалось. Игла скользнула дальше. И тогда боль вспыхнула с такой силой, что на мгновение мир перед глазами побелел. — Вперёд же! — весело подбодрил Николай. Чуя опустил лоб к холодному полу. Он тяжело дышал, дрожал всем телом; глаза жгло, они наполнялись слезами — не от слабости, но от нестерпимой, всепоглощающей боли. «Это не закончится, пока я сам это не закончу», — понял он, чувствуя, как желудок болезненно сжимается. Это не закончится, пока я сам это не закончу. Нужно было двигаться вперёд — и в переносном, и в буквальном смысле. Поступок казался безумием, почти самоубийством, однако иного выхода не было. Чуя глубоко вдохнул, вновь сжал челюсти и посмотрел на ноготь. Ногтевое ложе уже покраснело, воспалённое, напряжённое. Теперь следовало надавить ещё — до тех пор, пока не станет видно серебро. Он толкнул. Крик прорвался сквозь зубы, когда он вбил иглу глубже, пока та не застряла. Всё произошло за две секунды, но казалось — прошла целая минута. С усилием подавляя вздохи, он различил под ногтем кровавый налёт, а в центре — тусклый блеск металлического кончика. Но игла не прошла насквозь. Он вскрикнул — от отчаяния, от боли, от изнеможения. Голова вновь опустилась на пол. Пол был холоден; это единственное его достоинство. И внезапно мысль произнести унизительное — пожалуйста, пощадите меня — перестала казаться столь отвратительной. — Жаль, — цокнул языком Николай. — После всего, что я слышал о печально известном Соукоку, я ожидал большего. Если это предел твоей выносливости, неудивительно, что все тебя покидают. И эти слова ранили не меньше иглы. — Покинь меня тоже, — глухо простонал Чуя. Он понимал: последний рывок будет самым тяжёлым. Проткнуть ногтевую пластину — куда труднее, чем мягкую кожу. Сама пластина не чувствовала боли, но то, что скрывалось под ней, отзывалось каждым движением. Он подавил отчаяние и заставил себя вспомнить тренировочный зал Портовой мафии, тяжёлые боксерские груши, часы, проведённые за отработкой удара открытой ладонью — пальцы вместе, движение вверх, чёткое и решительное. Если толкнуть быстро, одним импульсом, возможно, удастся завершить это. Иного пути нет. Он собрал остатки сил и резко толкнул. Крик его разнёсся по холодным коридорам тюрьмы, отозвался гулким эхом в камне. — Вот и всё, — удовлетворённо произнёс Николай. Когда Чуя открыл глаза, он увидел кончик иглы, пробивший ноготь и выступивший наружу — тонкий, блестящий. — На мгновение я засомневался, что ты справишься. Но посмотри. Голос Николая резал слух, и с каждым словом боль в голове усиливалась. — А теперь давай вытащим её. Чуя не успел осмыслить сказанное. Николай надавил на иглу с обратной стороны; его рука возникла в воздухе позади неё и схватила ладонь Чуи, лишая возможности отдёрнуть пальцы. — Нет… чёрт… — выдохнул Чуя, когда игла вновь вонзилась глубже, пока её кончик не упёрся в кожу. Он закричал, когда металл, расширяя прокол, раздвинул ткани. Крик сорвался в рыдание, когда Николай схватил обнажённый кончик и резко выдернул иглу. Рука безвольно упала на пол. Боль расползалась по нервам, словно огненные нити. — Второй раунд! — радостно объявил Николай. Каждый его звук ощущался как новый удар. Тело Чуи было на пределе; нервная система отказывалась принимать ещё раздражение. — Следующие варианты! Первый — лизнуть пол. Или… С пульсирующей болью в пальце унижение уже не казалось столь невыносимым. — Второй — проткнуть язык иглой! Чуя поморщился — и от шума, и от образа. — Небогато на выдумку, — пробормотал он, стараясь удержать сарказм, словно последнюю опору. — Может быть, на этот раз ты позволишь мне держать её самому? Улыбка Николая обнажила зубы. — Конечно нет. Игла вновь появилась перед лицом Чуи, паря в воздухе. Он мучительно взвешивал выбор. В груди стягивало так, что становилось трудно дышать. На мгновение ему показалось, что всё происходящее — лишь кошмар, галлюцинация умирающего сознания. Осторожно, но решительно он раскрыл рот и поднял язык. Лучше закончить быстро. Мягкие ткани — по крайней мере, это не ноготь. Он потянулся вперёд, ощущая, как кончик касается поверхности. Медленно выдохнул — и толкнул. Игла прошла насквозь. Чуя вздрогнул, когда металл коснулся нёба. — И всё? — протянул Николай. — Слишком быстро. Он бесцеремонно засунул руку ему в рот, вытащил иглу и вновь ткнул ею в нёбо. — Пошёл ты… — прохрипел Чуя. — Третий раунд! Николай схватил его за подбородок, наклонился к самому уху. — Первый вариант: расскажи мне, как чудесно было чувствовать Дос-куна внутри себя. Чуя попытался вырваться, но сил не хватило. — Или? — выдохнул он. — Или, — Николай откинулся и поднёс иглу к его глазу, — воткни её себе в глаз. Накахара инстинктивно отшатнулся. — Я могу сказать, что чувствовал, — произнёс он сквозь зубы. — Это было отвратительно. И при первой же возможности я задушу его. Он должен был быть готов. Должен был ожидать. Но даже готовность ничего бы не изменила. Николай внезапно схватил его за волосы и резко дёрнул голову назад. Боль вспыхнула новой волной; Чуя вскрикнул. — Какой же ты неблагодарный, — прорычал Николай. — Поразительно. Он внезапно опрокинул Чую на спину и, не давая опомниться, уселся сверху, прижав его своим весом к холодному полу. — Но поскольку я великодушный устроитель представления, — весело произнёс Николай, — я не стану тебя за это порицать. Более того, я даже помогу тебе начать. Он просунул большой палец под край века Чуи и, надавив, зафиксировал тонкую кожу так, чтобы тот не мог моргнуть. — Чёрт… нет… — сорвалось у Чуи. Игла приблизилась к его глазу — к самому центру зрачка — и замерла на ничтожном расстоянии. Парень тяжело дышал, извивался, пытаясь вырваться из-под чужой тяжести, но безуспешно. Николай не спешил; он будто смаковал каждое мгновение, прежде чем начать медленно, почти лениво, вводить иглу. Чуя сдержал стон. Каждый вдох превращался в судорожное, отчаянное шипение. Всё его существо кричало на языке древнего, первобытного страха. — Вот так, — мягко и даже ласково сказал Николай и отпустил веко: игла уже вошла достаточно глубоко, чтобы не сместиться. С точки зрения Чуи, тонкий металлический стержень казался гигантской башней, нависающей над ним, искажённой, зловещей. При каждой попытке моргнуть веко задевало металл, и это ощущение было сродни изощрённой пытке. — Посмотрим, — продолжал Николай, будто читая лекцию. — Длина иглы — сорок семь миллиметров, я измерил. Средний сагиттальный диаметр человеческого глаза — около двадцати четырёх. Значит, было бы разумно ввести её хотя бы наполовину. Хотя… — он задумчиво погладил подбородок. — Ты довольно мал ростом. Возможно, и глаз у тебя меньше. Что ж, мы узнаем это по ходу дела. Ты сам скажешь мне, когда почувствуешь, что игла прошла дальше глазного яблока — к нервам и сосудам позади него. Чуя дрожал под ним. Нервы, казалось, били беспорядочной дробью. Кровавые слёзы стекали по щеке, а глаз отчаянно сопротивлялся вторжению единственным доступным способом. — Ну же, двигайся. Сжав зубы так, что в рот хлынул солёный, металлический вкус крови, Чуя напряг каждую мышцу, заставляя себя приблизиться к источнику собственной агонии. Боль вспыхнула мгновенно и ослепительно. Тело его оцепенело; рот раскрылся в беззвучном крике. Любое движение лишь усиливало муку — тупую, пульсирующую и одновременно жгучую, пронизывающую глазницу и разливающуюся по голове огненной волной. Сил почти не осталось. Он это чувствовал. Но понимал и другое: отступать уже некуда. Парень собрал остатки воли, каждую каплю крови, каждый глоток воздуха — и приготовился к последнему усилию. Если он не сможет — ничего больше не будет. С отчаянным криком Чуя рванулся вперёд, вонзаясь в иглу; мягкие ткани болезненно поддавались, будто разрывались под неумолимым давлением. — Удивительно! — воскликнул Николай. — Какие восхитительные страдания. Быть может, ты и вправду интереснее, чем я думал. Грудь Чуи тяжело вздымалась. Мир перед глазами плыл, звуки глохли, растворялись в пульсации боли. Он сделал это. По крайней мере, ему так казалось. И на одно краткое мгновение он поверил, что всё наконец кончилось. И тогда Николай резко выдернул иглу. Накахара содрогнулся всем телом и закричал. Густая, вязкая плоть глаза на мгновение словно удержала металл, создавая жуткое ощущение всасывания — будто само глазное яблоко пытаются вырвать из глазницы. Этот краткий миг показался бесконечным. Затем всё оборвалось. Боль отступила быстрее, чем он ожидал, оставив после себя глухую, пульсирующую ломоту и тяжёлое головокружение, от которого мир покачивался и расплывался. — Итак, четвёртый раунд! Если бы он не был так истощён и обезвожен, он, возможно, заплакал бы. Нет только от слабости, но и от крайнего напряжения, от предела, за которым уже ничего не остаётся. — Следующие варианты, — продолжал Николай с прежней бодростью. Игла исчезла в складках плаща, и вместо неё в руке появилась знакомая, до боли узнаваемая жёсткая пластиковая бутылка. — Первый: ты можешь ещё немного провести время с Бутылочкой-саном… Чуя сглотнул. Желудок болезненно сжался, когда он заметил засохшее тёмное кольцо крови вокруг горлышка. — Или второй вариант… — в другой руке Николая показались таблетки. — Можешь принять витамины, которые тебе любезно прислал Дост-кун. Если бы в желудке Чуи было хоть что-то, кроме воды, его бы вывернуло. В прошлый раз боль была за пределами возможного — расплывчатая, всепоглощающая, лишающая памяти. Он помнил не саму муку, а лишь ощущение бесконечного ужаса, будто тело разрывали изнутри чем-то тупым и неотвратимым. Сочетание грубой силы и способностей Николая превращало всё в тщательно выстроенный ад. Он отвернулся. — Я приму таблетки, — прохрипел он. — О? Ты уверен? — мурлыкнул Николай. — Тебе ведь так понравилось общение с Бутылочкой-саном в прошлый раз. — Заткнись… и дай их сюда. Николай рассмеялся — легко, звонко, словно речь шла о безобидной шутке, — и убрал бутылку обратно. — Как пожелаешь! Таблетки упали в ладонь Чуи. Он с трудом поднёс их к губам. Язык всё ещё ныл; когда твёрдые края коснулись свежей раны, его пронзила резкая боль. Он едва не выронил их. В тот же миг к его рту поднесли бутылку воды — на этот раз, к счастью, чистую. Он сделал глоток, и холодная жидкость обожгла повреждённые ткани, усилив пульсацию. Он проглотил. — Кстати, — беззаботно заметил Николай, — я просматривал твои коды. И нашёл один новый, который давно хотел опробовать. Он склонил голову набок, глаза его блеснули. — Готов? Чёрт. — Ах, забытые берега каналов, водоёмы, земля, отдающаяся в моей груди… Луна достаёт ржавый серебряный футляр и томно закуривает сигарету… Слова повисли в воздухе — и мир исчез. Не было больше ни тюремных стен, ни холодного пола, ни Николая. Пространство словно свернулось, растворилось, уступая место иной комнате — из другого времени, из иного прошлого, которое он предпочёл бы никогда не помнить. — Чуя-кун? Голос. Не только голос — интонация, тембр, сухая деловитость. Чуя медленно приоткрыл глаза. Они казались маленькими, тяжёлыми, будто чужими. Профессор Н стоял над ним, склонив голову набок, внимательно наблюдая за пробуждением. — Скажи «а», Чуя. Накахара попытался открыть рот шире, попытался издать звук — любой звук. Но воздух вышел безмолвно. Н, удерживая его за подбородок, поднёс к языку термометр. Старый, жёсткий, пластиковый — с холодным стальным наконечником. Металл коснулся языка, и по телу прошла неприятная дрожь. Раздался резкий металлический писк. Н извлёк прибор и взглянул на шкалу. — Хм… Не уверен, где ты мог это подхватить, но температура довольно высокая, — произнёс он задумчиво. — Пожалуй, нам стоит установить дополнительное дезинфекционное устройство. Иммунная система наших испытуемых нуждается в более тщательной защите. Слово испытуемых ударило глухо и знакомо. Термометр звякнул, когда его отложили куда-то вне поля зрения. Н потёр виски. — Полагаю, можно приступить к сегодняшним процедурам. Если быть откровенным, мы обязаны это сделать. Фукучи-сан буквально дышит мне в затылок, а нам нужны результаты — и как можно скорее. Фукучи… Имя эхом отозвалось в голове Чуи, но воспоминание не складывалось в ясный образ. Всё было мутным, словно он смотрел на мир сквозь воду. — Ты можешь сесть? Нет. Он не мог. Не по собственной воле. Он вообще ничего не мог по собственной воле. В отличие от прежних команд, эта не оставляла пространства для сопротивления. Она стирала настоящее, растворяла его, погружая целиком в прошлое. Он не находился здесь — он снова был там. — Хорошо. Тогда я помогу. Чужие руки скользнули под его тело, подняли, подтянули, пока он не оказался прислонённым спиной к холодной стене. — Не двигайся, пока я подключу мониторы. После этого начнём. Иглы. Снова иглы. Всегда иглы. Они пронзали кожу, входили под неё с коротким, деловитым уколом, щипали, тянули, будто врастая в плоть. Каждое прикосновение было знакомым до тошноты. Разум Чуи рвался прочь — к борьбе, к свободе, к сопротивлению. Всё его существо требовало движения, протеста. Но тело оставалось неподвижным. Прошлое держало крепче любых цепей. Сознание Чуи расползалось, как размокшая бумага, теряя очертания. В нём больше не существовало ни прошлого, ни будущего — только настоящее, стиснутое в узкий коридор боли. Ему двадцать два? Или шесть? Семь? Пять? Он в тюрьме — или в лаборатории? «Н» — это Николай? Пятьдесят семь килограммов — или двадцать семь? Он Накахара Чуя — или всего лишь A2-5-8? А может быть, он никто. Мысли не складывались. Они распадались, как осколки стекла, не желая образовывать цельный рисунок. Он перестал различать, где заканчивается память и начинается настоящее. Всё смешалось в одно бесконечное мгновение. Он просто хотел, чтобы всё закончилось. Всё. Закончено. Навсегда. Но ведь свободы он никогда не знал, не так ли? Была ли когда-нибудь жизнь вне этой холодной комнаты? Существовало ли что-нибудь за пределами этого бесконечно растянутого мгновения? Если убрать боль — что останется? Кто он без неё? Кем он был, если не терпел? Кем он был, если не страдал? Знал ли он когда-нибудь иное состояние? И почему тогда внутри, где-то глубже боли, теплилась тоска по чему-то, чего он, возможно, никогда не имел? — Думаю, были моменты, когда наши сердца тянулись друг к другу. Голос. Не сухой и расчётливый, как у Н. Не весёлый и пронзительный, как у Николая. Другой. Нелепый. Раздражающий. Почти насмешливый. И всё же… Даже это глупое, непонятное вторжение породило в нём чувство. Оно было слишком слабым, чтобы назвать его надеждой, но сильнее той пустоты, что подступала к сердцу. Значит, в мире есть нечто иное. Не только эта комната. Не только боль. Не только этот бесконечный миг. Где-то существует ещё что-то — вне страдания, вне эксперимента, вне кода. И Чуя, даже теряя себя, даже забывая собственное имя, решил одно: Он будет жить. Будет цепляться за сознание, за дыхание, за любой осколок реальности — пока не найдёт это.