Хорошая девочка

Кейтлин тошнит. Деревянные ножки опасно шатаются, пока она крепко держится руками за столешницу, чувствует, как боль отпечатывается на внутренних сторонах ладоней. Весь мир Кейтлин сейчас — разноцветные бумажки, рассыпавшиеся по полу, как снег по размокшей земле. Собственная уязвимость — и беспомощность — бьют Кейтлин по щекам. Амбесса поучительно говорила ей, ловко размахивая копьем, что сила — один из главных принципов, и Кейтлин обещала ее слушаться, и Кейтлин сейчас — бессильно — сидит на столе, раздвинув ноги. Ком в горле тяжелеет. — Хорошая девочка, — мурлычет Амбесса, и самое отвратительное — это то, какие волны тепла вызывают эти слова. Амбесса проводит большими, горячими ладонями по внутренним сторонам ее бедер, касается медленно заживающих синяков, обводит пальцами едва заметные узоры вен. Кейтлин кажется, что эти пальцы — это электрические жгуты, попавшие в воду, и Кейтлин глубоко вздыхает, подчиняясь сотрясающей ее тело дрожи. Чем она вызвана — страхом, возбуждением или стыдом? Пальцы Амбессы по очереди входят в нее без предупреждения — Амбесса не умеет быть нежной и мягкой, вряд ли она такой сможет стать. Только насилие, сила — и жертвенность. Та самая жертвенность, о которой она твердила, ставя Кейтлин новые синяки во время тренировочных боев, та самая, о которой она шептала, прижимая Кейтлин к стене и приставляя кинжал к ее бледному, изящному горлу. — Жертвенность — это то, что поймем только мы с тобой, — низким голосом говорила Амбесса. Сталь опасливо холодила горло, вызывая табун мурашек и дрожь в коленях. Хорошо, что Амбесса другой рукой крепко — слишком крепко — сжимала ее бедро, иначе Кейтлин позорно свалилась бы на пол. — Мы с тобой похожи, — говорит Амбесса сейчас. Она ритмично движет влажными от естественной смазки пальцами, помогая Кейтлин насаживаться. — Понимаем, что цель может оправдывать средства. Пальцы касаются клитора — разряд тока — и Кейтлин рефлекторно подается вперед, скулит, как дворняжка во время течки. Она вся мокрая там, возбужденная, тяжело дышащая, пахнущая похотью и желанием — и желание неправильное, больное, закручивающееся спиралями внизу живота, вызывает неконтролируемую дрожь в разведенных бедрах. Амбесса давит пальцами на клитор, смотрит — глаза у нее, как озера, отравленные мазутом. Амбессе нравится наблюдать, следить, приносить Кейтлин удовольствие, мечущееся между мерзостью и возбуждением — будто кто-то вышагивает на канате, а под ногами, кроме ненадежной веревки, только далекая-далекая земля. Кейтлин ни за что в жизни с нее не сорвется. Амбессе нравится власть, заключенная на кончиках пальцев, пронизанная низким голосом с хрипотцой. Она раздает приказы, источает редкие похвалы, и Кейтлин хватается пальцами за столешницу, из последних сил сдерживаясь, чтобы не застонать в голос от резких, отрывистых почти грубых движений. Все, как она любит (и ненавидит). Нет больше розового неба и сладких кексов — только пепельная кожа и густой, как непроходимый туман, воздух. Нет больше старых идеалов и наивной веры в лучшее — только цель с безумным смехом, которая является в кошмарах, и объятое тяжелыми свинцовыми тучами небо. Нет больше удовольствия, легкого и сладкого, как газировка с сотнями пузырьков — только кислое на вкус возбуждение, распирающее грудь. Кейтлин насаживается на крепкие пальцы — бедра возятся по столешнице — легкая боль расползается по телу чернильными пятнами. Еще чуть-чуть, еще капельку… Кейтлин будто обливают кипятком. Мышцы сокращаются, внутри все сжимается, и вязкое, горячечное удовольствие стучит в висках, рассыпается по кровотоку ржавыми иглами. Кейтлин глубоко вздыхает. И пока она приходит в себя, разгоряченная, вознесенная на вершину блаженства и в ту же секунду с нее жестоко сброшенная, Амбесса притягивает ее к себе. Почти ласково. Вот только Амбесса не создана для мягкости — сотворенное для войны создание не может дарить нежность. Кейтлин снова тошнит. — Ты отлично постаралась, моя девочка, — хвалит Амбесса. Она касается пальцами ее скул, пачкает смазкой, и в низком голосе прорезается сталь. — Но ты должна быть еще лучше. Кейтлин позволяет пальцам Амбессы задержаться на ее подбородке. Амбесса могла бы за секунду свернуть ей шею, как цыпленку, могла бы задушить, прижимая к стене или разложив на столешнице, как греховное подношение, но она — война, обернувшаяся по ошибке человеком, — только проводит ладонями по бледной коже ключиц, выжидающе смотрит. Кейтлин чувствует себя загнанной в ту ловушку, которая сама старательно соорудила. Но она — хорошая девочка. И поэтому Кейтлин кивает.